Нечистый

             The Idaho Daily, 19 августа, 1991 года:       «Осада ранчо, где религиозная секта вела торговлю несовершеннолетними, завершилась штурмом.       Благодаря слаженным действиям агентов ФБР и Национальной гвардии, жертв удалось избежать. Лидер секты Арнольд Гаррис, известный как пророк Мо, в ходе операции получил тяжелое ранение и был помещён в клинику. Члены общины после оказания первичной медицинской помощи арестованы. Ведётся следствие»              Из внутреннего рапорта ФБР:       «Никто из членов секты не оказал сопротивления. Люди находились в заторможенном состоянии вследствие глубокого психологического шока, вызванного приказом лидера принять отравленное вино. Спустя непродолжительное время они самостоятельно пришли в себя.       Арнольд Гаррис был обнаружен без сознания с травмой горла неясного происхождения. Предположительно, она могла быть вызвана принятием неизвестной жидкости.       Местонахождение помощника Арнольда Гарриса, известного под именем брат Джон, до настоящего времени не установлено.       Причины самовозгорания бронетранспортера в ходе штурма общины не выяснены. Необходимо провести внутренне расследование с целью выявления виновных в неисправности.       Специальный агент ФБР Джейсон Кэрри»              The Idaho Daily, 15 сентября, 1991 года:       «Пророк Мо найден мёртвым в душевой больницы, где проходил лечение. На теле обнаружены многочисленные повреждения и следы насилия. Арестованы несколько подозреваемых. Ведётся следствие»                    

Розы клиники Святого Луки

            Садовник клиники был мастером своего дела — за пышными шапками соцветий, покрывающих кусты, с трудом можно было разглядеть листву. Однако, это волшебное зрелище вызывало у Лема слишком неприятные воспоминания, назойливые и раздражающие, словно мухи в августе.       «Цветы — это язык божественной любви! Это возможность прикоснуться к Эдему прямо здесь, в грешной земной жизни! Бог говорит с нами через свои творения!», — провозглашал Мо, и община трудами братьев и сестер цвела с ранней весны до поздней осени. Нарциссы сменяли тюльпаны, затем приходил черед ирисов и пионов, ближе к осени из грядок вытягивались величавые гладиолусы, а последним взрывом жизни перед тем, как лечь от холодов перегноем в землю, вспыхивали хризантемы. И, конечно, повсюду были треклятые розы.       Для стороннего человека община действительно могла показаться раем. Если не знать, чем оканчивались поездки на автобусах, украшенных цветами. Если не интересоваться, какие растения прятались на заднем дворе, подальше от любопытных глаз.       Лем слишком хорошо знал цену райским кущам. Каждый бутон был полит потом, а иногда и слезами. Каждый куст подвязывали руки, дрожащие от усталости после долгого дня работы на огородах или в мастерских. Цветы были валютой: их продавали на рынках, дарили важным гостям, использовали как доказательство божественного процветания общины.       Он также хорошо помнил, как однажды Джуд заставил его простоять на коленях перед клумбой всю ночь.       Казалось бы, время лечит. Постепенно воспоминания о пережитом должны были сгладиться и поблекнуть. Но с каждым днём, который удалял Лема от пребывания в Семье, любые мысли о ней становились более болезненными. Словно постепенно сходила анестезия, оставляя наедине с послеоперационными травмами. Он растер лицо ладонями, останавливая нервное подёргивание мышц, отгоняя воспоминания. Эзре, сидящему рядом на лавочке, негативные эмоции ни к чему.       — Какая красота! — Эзра мечтательно улыбался, болтая ногами.       Его лечение заняло больше времени, чем предполагалось. Лишь по прошествии года врачи начали осторожно говорить о выписке: «К сожалению, мы были вынуждены применить сильнодействующие препараты. Пациент не сможет иметь детей. Очень жаль».       Сам Эзра остался абсолютно равнодушен к этой новости.       — Сегодня особенный день. Вот смотрю на тебя и думаю, что и правда выйдет начать новую жизнь. Ты ведь смог. Смог же? — Эзра ухватился за руку Лема, перетащил её сначала себе на колено, погладил, прижал к груди, словно котёнка.       Его детская доверчивая ласковость вызвала у Лема смешанное чувство жалости и вины. Эзра совсем разучился жить без указаний и выглядел абсолютно беспомощным. Ему снова необходим тот, кто решит всё за него. Скажет, как жить дальше. Лем почувствовал, как в груди сжалось. Совсем недавно он был таким же. Сможет ли теперь стать опорой для того, кто сломан ещё сильнее.       — Жизнь после Семьи. Это как… — Лем запнулся, ища сравнение, — как будто тебе вправили вывих, с которым ты жил долгие годы. Безумно больно и страшно. Но теперь — хоп! — оказывается, что ты умеешь ходить.       Он ободряюще улыбнулся.       — Уж я-то знаю, — Эзра задумчиво кивнул. — До сих пор скучаю по Джуду.       Свободной рукой Лем взъерошил ему волосы:       — Заканчивай с этим, иначе не выпустят. Кто в здравом уме станет скучать по тому, что творил Джуд?        — Не всем же так повезло, как тебе, — Эзра горько хмыкнул. — Твой Стэн — добрый человек, хоть и не из наших. Моё содержание здесь наверняка обошлось ему недёшево. Не представляю, как у тебя получилось уговорить его помочь.       — Я и не уговаривал. Как бы я мог. Заикнулся как-то, что хочу тут работать. Хоть утки выносить, лишь бы быть поближе к тебе. Невыносимо жить и думать, что ты тут один, в таком состоянии. А Стэн сказал, что нельзя просто взять и устроиться на работу в клинику, и что сам поможет. Встретится с врачами, проследит за назначенным лечением. И, — Лем запнулся. В его голосе послышалась неуверенность, — он не то чтобы… мой.       Стэн никогда не заговаривал о будущем, а Лем никогда ничего не спрашивал, никогда не навязывался. Он наслаждался обществом Стэна, но был готов, что может в любой момент его лишиться. Как и всего хорошего, что происходило с ним в жизни.       — Твой или нет, как только выпишут, наберусь смелости, и обязательно извинюсь лично, — Эзра нехотя отпустил руку Лема и сразу погрустнел, сгорбился, будто лишился опоры и ему внезапно стало тяжело сидеть. — Мне ужасно стыдно, что наговорил на него. Сейчас и объяснить не могу, почему так поступил. Почему послушал Джона. «Ты ведь хочешь отомстить всем ублюдкам, которые делали это с тобой?» — спросил он тогда, а я подумал: «Какого чёрта, почему нет?» — и поехал с ним. Меня даже ни о чём не спрашивали, дали подписать какие-то бумаги. Я не читал. Мне было всё равно. Когда говорит брат Джон, его слова никогда не подвергаются сомнению, так ведь?       — Ты нашёл в себе силы признаться. Так что хватит об этом, — при упоминании Джона Лем бросил быстрый тревожный взгляд на цветущие заросли, словно пытался разглядеть, что они скрывают за плотно переплетенными колючими побегами.       Не было дня, чтобы он не ощущал фантомное присутствие Джона. Лем видел его в покупателе магазина, доставщике пиццы, санитаре клиники. Ощущение присутствия сводило с ума — казалось, Джон поджидает за каждым углом, чтобы вновь со змеиной улыбкой завести разговор, результат которого вряд ли обрадует.        — Не переживай, — убеждённо повторил Лем, словно успокаивал не только друга, но и себя. Действительно, откуда здесь взяться Джону. — Стэн не считает виновным тебя. Ты лишь удобно подвернулся Джону под руку.       — Каким же я был дураком, — виновато прошептал Эзра.       — Иногда плохие вещи случаются с нами, — Лем отлично понимал, что значит отдать свою волю в руки другому человеку. — Иногда мы сами случаемся бедствием в жизни людей, и за это обязательно стоит просить прощения. Но здесь ты виноват не больше, чем роза, которую бросили кому-то под ноги, чтобы он изранился об колючки. Ты всё исправил, это главное.       Он потянулся к ярко-оранжевому бутону, наклонил его к лицу Эзры, чтобы тот мог вдохнуть аромат, и с удовольствием наблюдал, как его плечи расправляются, будто с них убрали груз.       — Никто тебя не винит, — сказал Лем. — Ты оказался втянут в то, что касалось только меня и Джона.        Эзре не стоило знать, как изводил себя Стэн, пока не выяснилась правда. А когда наконец всё разрешилось, напился в хлам на удивление Лемми. Настолько был рад, что даже по незнанию не коснулся никого из Семьи. Лем и сам ревел от облегчения.       О чём Эзре точно стоило подумать, это о том, что будет делать после выписки. Услышав вопрос, Эзра снова погрустнел и насупился:       — Это… как сказать-то… Не знаю. Я понятия не имею, как жить дальше. Что вообще делать? Тут один санитар предлагает к нему переехать. Думаю, может, попробовать.       — Вот дурила! — Лем не удержался и несильно щёлкнул его по лбу. — Менять одну дубину на другую! Решил профукать шанс на нормальную жизнь?       — У-у-у-у, — обиженно загудел Эзра, потирая ушибленное место. — А какая она, нормальная? Откуда мне знать? И почему это тебе можно менять, а мне нет? Сам-то хорошо устроился.       Лем возмущённо набрал в грудь воздуха и… промолчал. Как объяснить в двух словах, что представляет собой это «устроился». За год произошло столько событий, сколько не случалось за всю жизнь.       Он приходил в себя в лечебке следственного изолятора, собирая сознание по кусочкам, а Стэн буквально ночевал в комнате для свиданий, заваливая все инстанции бесконечными ходатайствами, прошениями, объяснениями. Благодаря ему рядовых членов Семьи достаточно быстро признали пострадавшими и отпустили.        Как рассказать, что вообще для него значит Стэн. О приступах паники, которые до сих пор иногда случаются, когда он уходит, и дом превращается в склеп. Не слышно шагов в соседней комнате, шуршания бумаг, бульканья закипающей воды в кофеварке, и в груди сгущается тревожная пустота, не давая дышать.       Эзре не стоит знать о ночных кошмарах, в которых Стэн поворачивается к нему лицом Мо и говорит спокойным, неумолимым голосом: «Ты думал, что сбежал?». Лем пытается сдержать крик, но он рвётся наружу, раздирая горло.       Лем уже почти справляется, но после приступов Стэн обязательно берёт выходной, чтобы побыть вместе. И тогда их объятья и взаимные ласки больше походят на зализывание ран.       Эзру не нужно тревожить подробностями того, как проходило следствие, сколько часов велись допросы и чего Лему стоило их выдержать. Он рассказал всё, день за днём, начиная с первого дня, когда вслед за матерью переступил порог общинного дома, заново переживая и переосмысливая. Его показания составили не один том. Он рассказал о женщинах Семьи, которые не были уверены, от кого у них дети, потому что «любовь не должна быть заперта в клетке подобно зверю». Он рассказал о детях Семьи, многие из которых были похожи на пророка, потому что редкая молодая женщина избегала откровения отца Мо о том, что Бог повелел ему взять её в жёны. О белокуром Дэвиде, который мечтал стать кинозвездой. О послушном добром Эзре, который сейчас не может связно разговаривать. На рассказе о Мэттью пожилой следователь не выдержал. Поднялся, встал у него за спиной, положил руку на плечо и так, стоя, слушал дальше. Рука у него дрожала.        Лемми не утаил ничего, привычно умолчав лишь о своём тёмном даре, в существовании которого и сам начал сомневаться. Он больше ни разу не проявил себя, как Лемми ни старался — просто из любопытства — его вызвать. Словно что-то перегорело внутри него, уничтожив мистическую способность. Или он сам выдумал её в минуты испытаний, которые невозможно было вынести, не утратив рассудок. Как бы то ни было, Лемми был рад ощущать себя обычным человеком.       Не стоит говорить Эзре, в каком виде сам Стэн возвращался с допросов по своему делу. О том, как, желая доказать обвинение, прокурор раскопал и вытащил всё грязное бельё, вызвал на допрос каждого парня, с которым был Стэн. И уже Лем, ощущая ответственность за полностью потерянного человека, брал на себя роль сильного взрослого. Сам, ещё не отойдя от пережитого, утешал, обнимал, обещал, что всё обязательно будет хорошо. Ведь кому-то необходимо говорить эти слова, даже если ни в чём не уверен. Потому что без них не выжить.       Время шло. Пострадавшие дали последние показания и были отпущены на свободу. Близкие к Мо лидеры и пасторы, включая Мэттью, получили длительные сроки. Малышей, родство которых определили, вернули матерям под контролем органов опеки. Одиночек постарше забрали из приюта в свой «Ковчег» Джереми с Габриэлем. Стэна полностью оправдали.       Вызовов судьбы больше не осталось. Сил праздновать победу тоже.       Тем вечером они молча сидели на кухне. Стэн откупорил бутылочку винтажного виски из своих запасов и пил его, не чувствуя вкуса и не боясь напиться, потому что решил навсегда покончить с адвокатской практикой. Лем заварил себе чай, покрепче. В его планах с раннего утра было посетить образовательные курсы, а после них — кафе, где требовался бармен.       С каждым глотком наступившая тишина становилась всё громче, наполненная стуком их сердец, а расстояние между ними — всё более невыносимым. Тогда они наконец ухватились друг за друга, как два тонущих в попытке не захлебнуться, и с головой погрузились в спасительную терапию касаний, поцелуев, слияния, да так глубоко погрузились, что планы на завтра Лему пришлось перенести.       Как объяснить Эзре, что «хорошо устроился» — не совсем верная характеристика его мира, который встал с ног на голову и в полном безумии скачет от желания доверить распоряжение своей судьбой другому человеку до попыток сбежать от этого человека. Что его «устроился» — это хождение по канату над пропастью между мучительным прошлым и пугающе неизвестным будущим. Это жизнь, собранная из осколков после катастрофы — хрупкая, полная швов и трещин, в которой он не имеет права полностью полагаться на Стэна. Стэн — его путеводная звезда во мраке, маяк в штормовом море, ориентир, который он изо всех своих сил старается не упустить из виду. Но двигаться должен сам.       У Эзры такого ориентира не было, и он посматривал на друга с обиженным ожиданием.       — Хорошо, — сказал Лем примиряюще. Когда Эзра полностью придёт в себя, пусть сам решает, захочет ли поговорить об этом. — Прости мою резкость. Сейчас ты слишком лёгкая добыча. Ты, который ничего не знает о мире и благодарен за любую улыбку, который хватает каждую протянутую руку.       Эзра покраснел и опустил глаза:       — Он добрый. Говорит, будет заботиться.       — Мо тоже обещал любить и заботиться, — безжалостно напомнил Лем.       — Значит, нужно отказать ему?       — В первую очередь, нужно подумать о себе. О том, чего хочешь ты.       На лице Эзры появилось неуверенное подобие растерянной улыбки. Эмоции человека, который не знает, чего хочет, потому что его слишком долго наказывали за желания, и в итоге он разучился хотеть. Эзре только предстояло пережить произошедшее, и кто знает, каким он выйдет из мясорубки осознания.       Лему не в чем его упрекнуть — ему самому по прошествии года трудно, ох, как трудно. Он сам часто не понимает, чьи желания приходят ему в голову, руководят его действиями — собственные или Стэна, или, может, Джона и Мо?        От Семьи невозможно полностью избавиться. Она всегда будет внутри, прямо здесь, под кожей. Будет возвращаться в тягостных снах. В необходимости сверять каждое своё действие с проповедями пророка — а не грех ли. В безотчетном страхе наказания.       Требовать самостоятельных поступков от Эзры слишком рано, но Лем решился и, зажмурившись, быстро выпалил то, к чему они со Стэном пришли после долгих обсуждений:       — Если ты готов не просто где-то приткнуться, можешь пожить на первых порах с нами. У тебя будет время всё обдумать. А если вдруг захочешь… ну, вернуться к учёбе и позаниматься хорошенько, можно сдать экзамены, как я, подать документы в какой-нибудь колледж и получить место на кампусе.       Стэн сам предложил это. Лем не считал правильным устраивать у него дома приют для бывших сектантов, к которым относил и себя. «Почему я не могу уступить ему своё место в общаге? Я его заслужил поступлением, значит могу отдать, кому хочу», — недоумевал он.        Минуту назад Стэн еле убедил его, что не нужно переезжать туда прямо сейчас. Да, он нисколько его не стесняет. И Эзра тоже не стеснит, отдадим ему комнату наверху.       Стэн умел быть убедительным, а Лемми не умел спорить.       — Ты серьёзно? С ума сойти! — Эзра взволнованно прижал ладони к раскрасневшимся щекам. — Не шутишь? Правда можно? Учиться? Я? Но учёба — это же грех? Или нет? Погоди, я запутался. Ты говоришь, что…       — Да! Да! — облегчённо рассмеялся Лем. — Поступил в колледж. И не вижу в этом никакого греха. Соглашайся. Санитар твой никуда не денется, если у него и вправду серьезные намерения.       — Да если так, я вообще больше ни на кого не посмотрю. Насмотрелся. Лучше и правда учиться буду. Ух, как буду! — Эзра сжал кулаки и потряс ими перед собой, показывая несгибаемость намерения. — А врачом можно? Который животных лечит. Людей всё-таки грех лечить, а? Животных-то можно?       Лем слушал как безостановочно болтает друг и улыбался.       Запах роз больше не вызывал неприязнь, словно, уладив вопрос с Эзрой, он залечил собственные старые раны. И желания откуда ни возьмись появились, да столько, что не помещались в голове. Оказывается, они всегда там были, стоило только позволить себе желать.       Взять по дороге домой того самого кофе, который Стэн любит, но вечно забывает купить. И, может, кусочек чизкейка. Просто так. Без повода       Тихо прокрасться в кабинет Стэна, пока он работает. Поставить на заваленный бумагами стол дымящуюся кружку. Поймать благодарный взгляд и бережное молчаливое касание руки, которое дороже любых слов. Уютно устроиться с горячим шоколадом в кресле, поджав ноги. Пить, жмурясь от удовольствия, вдыхая запах напитка вместе с запахом бумаги и книг.       Забрать Эзру и показать ему, какой прекрасной может быть обычная жизнь. Как здорово поставить себе цель и переть к ней, сшибая лоб и коленки. Ради самого пути, ради одного единственного, но такого сладкого мига достижения.       Простые, ничем не примечательные желания. Свои. Собственные.       И, ладно уж, можно и цветы у дома посадить. Пусть будут.              

Если не знаешь, что делать — люби

             Мимо Стэна, смеясь и перекрикиваясь, пронеслись двое парней на роликах. Свежий ветер принёс запах разгоряченных тел, юной кленовой листвы и только что подстриженной на парковых лужайках травы. Рождение лета. Самое начало.       Стэн не мог отвести глаз, всматриваясь до головокружения.       Несмотря на недовольное ворчание Стэна, Лем упрямо продолжал одеваться в тёмное. Чёрным было всё: узкие джинсы, перчатки и ремни наколенников, высокие роликовые коньки. Насчёт последних Стэн готов был на коленях упрашивать: давай возьмём мандариновые, весёленькие, или, пожалуйста, ванильные, сладкие, как ты, да чёрт с ними, хотя бы коралловые, как рассветное солнце — нет, упёрся. Только чёрные.       Отросшие темные корни на фоне высветленных волос делали его шевелюру похожей на шерсть дикого кота. «Самого прекрасного в мире кота-сектанта», — хмыкнул про себя Стэн.       Но больше всего шёл ему бешеный восторг, который читался в каждом движении. Кто бы остался равнодушным при виде подобного зрелища — щёки горят румянцем, глаза сияют, дыхание сбилось. Знал бы, что он может быть таким, ещё зимой поставил бы на коньки.        Вид так взбудоражил Стэна, что впору было прерывать покатушки и срочно тащить Лема домой.       Лем почувствовал взгляд, притормозил, немного неуклюже развернулся, послал ему воздушный поцелуй и кинулся догонять Патрика. Стэн прижал пальцы к губам, раскрывшимся, будто в надежде, что поцелуй каким-то невероятным образом их коснётся.       Он подумал, что вытащить человека из ада — не самое большое чудо. Гораздо сложнее оказалось добиться того, чтобы он, спустя долгое время, беззаботно радовался. Солнцу. Ветру. Скорости. Лету. Тому, что кто-то с восторгом смотрит на него.       Сзади пыхтела, приближаясь, отставшая Мэгги. Стэн обернулся:       — Отдохнём? За ними всё равно не угнаться.       — Да уж. Вырвались, как черти из табакерки, словно всю жизнь в подвале просидели, — проворчала подруга.       — Может, оно так и есть, — ответил Стэн.       Он подрулил к скамейке, плюхнулся на неё и с наслаждением вытянул гудящие с непривычки ноги в новеньких коньках, таких же как у Лема, только ярко красных, с кислотно-салатовыми шнурками — нашёл-таки применение своим сорочьим наклонностям. Мэгги проследила за его движениями, размышляя о том, как некоторым незаслуженно повезло с длиной нижних конечностей, и опустилась рядом.       Стэн уже не помнил, когда в последний раз выбирался просто так, подышать прозрачным, до безумия вкусным воздухом.       — Ну что, — Мэгги ткнула его локтем, доставая из рюкзака термос. — Чай? С мёдом. Чтобы не ныл, что спина болит.       — Когда это я ныл, — возмутился Стэн, но термос взял. — Я констатировал факт. Мышцы болят.       — Мышцы укрепляются, — поправила Мэгги и кивнула в сторону парней. — Только посмотри, как им хорошо.       Лем и Патрик соревновались в каких-то замысловатых пируэтах. Лем спотыкался, отставал, но не сдавался, и его смех, чистый и беззаботный, долетал до них обрывками на ветру. Таким Стэн ещё никогда его не видел. Свободным, легкомысленным, юным. Не тем сломленным испуганным существом, которое встретил год назад. И не тем серьёзным, ответственным, нарочито взрослым, каким теперь старался быть.       — Да, — произнёс Стэн, и Мэгги услышала облегчение, гордость и нежность, которые её друг-сухарь не особенно любил выражать словами.       Он сделал глоток. Чай был сладким. Приторно сладким, как всё, что готовил Патрик. В самый раз для сегодняшнего дня.       — А ты как? — спросила Мэгги, не глядя на него. — Справляешься? Слышала, у тебя скоро появится второй подопечный.       Стэн закашлял, поперхнувшись чаем:       — Лем не подопечный. Уже нет. Ещё посмотреть, кто кого больше опекает. Он мой… Он просто мой. Мне хотелось бы думать, что мой. А Эзра — его друг и хороший человек. Без его признания и отказа от обвинения мне пришлось бы совсем туго. Как ни крути, а я тоже в ответе за этого парня.       Они замолчали, наблюдая, как солнце пробивается сквозь листву. Неподалёку Лем, проиграв соревнование, схватил Патрика в охапку, и они, хохоча, повалились на газон.       — Знаешь, что удивительно? — тихо, словно самому себе, сказал Стэн. — Раньше я хотел постоянно контролировать всё, что с ним происходит. Всё предусмотреть, всё обезопасить. И никак не мог понять, почему это приводит к ссорам. Ну как к ссорам. С ним невозможно поссориться: он не спорит, не возмущается, просто замыкается в себе, а для меня это стократ тяжелее. Я чувствую, словно становлюсь для него одним из этих. Теперь думаю: иногда помощь — это просто купить пару коньков и отойти в сторону, чтобы человек сам научился держать равновесие. Падать и подниматься.       Мэгги бросила на него удивлённый быстрый взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.       — Ого! Стэнли открыл для себя философию. Мир определённо катится в тартарары.       — Ай, молчи уже, — беззлобно буркнул Стэн, но улыбка не сходила с его лица.       Лем, отряхивая джинсы, поймал его взгляд и помахал рукой. Стэн помахал в ответ, вложив в жест всё, что обычно не произносил вслух: «Я здесь. Я вижу тебя. Я рад, что ты смеёшься».       Мэгги порылась в рюкзачке, выудила открытую пачку своих бессменных Лаки Страйк. Покрутила в руках и достала новую. Неторопливо распечатала, постучала по краю, выбила сигарету, размяла в пальцах. Стэн знал её привычку так начинать важный разговор.       — Говорят, как его… Джона, так и не нашли? — спросила она, сделав длинную первую затяжку.       — Исчез, словно его и не было. Ни одного упоминания в прессе. Не удивлюсь, если случай с ним просто замяли. Федералы ведь даже дверь общинного дома сняли с петель и уничтожили. Видимо, потому что там были следы от пуль. Кто захочет афишировать, что открыли стрельбу по безоружному.       — Читала я эту газетную лапшу, — Мэгги помахала ладонью, отгоняя дым. — Концы с концами не сходятся. Фанатики вдруг перестали сопротивляться. Внезапно. Пророк кислоты наглотался. Как удобно. Прямо во время сложных переговоров. Странные совпадения. Что скажешь?       Стэн как можно непринужденнее пожал плечами. Он предпочитал не обсуждать то, чего не мог объяснить. Лем на все расспросы уверял, что не помнит ничего необычного. Мол видел, как Мо пролил странную жидкость, которая тут же начала выделять едкий пар.       — Как тут не поверить в промысел божий, — он сделал несколько долгих глотков, мысленно благодаря за возможность придумать ответ. — Всё чудесно закончилось.       — Ну-ну, — скептически протянула Мэгги, медленно выдыхая дым. — Как скажешь. Воля твоя, но с тех пор, как мальчик появился в твоей жизни, вокруг происходят любопытные вещи.       — Не то слово! — обрадованно воскликнул Стэн, получив удобную возможность сменить тему. — На моем доме впору табличку миссии Матери Терезы прикрутить. Лем ведёт себя так, будто в ответе за всех — за меня, за Эзру, за детей, которые были в секте. Представляешь, собирается стать детским психологом, чтобы работать с пострадавшими от насилия. Хочу, говорит, быть рядом с теми, кого никто не слышит. Скажи, вот как? Психологом! — повторил он со смесью недоверия и гордости. — Сам ещё не до конца мозги вправил, а уже рвётся помогать.       — А ты? — спросила Мэгги, прищурившись. — Ты готов к тому, что он будет погружаться в эти истории? Приходить домой с чужими травмами в голове?       Стэн помолчал, наблюдая, как ветер треплет светлые пряди Лема, и честно признался:       — Не готов. Знаю, что буду пытаться оградить его, волноваться, злиться. Знаю, что могу съехать с катушек, включить собственника. Но его прошлое для меня как строгий ошейник — не даст зарваться.       Стэн улыбнулся, чуть склонив голову:        — А знаешь, что ещё? Мне нравится чистить для него яблоки и нарезать кусочками, в виде зайцев с ушами. Раньше думал, какая же глупость, кому такое надо. Как оказалось, мне надо. Смотреть, как он радуется, как ему приятно их есть. Старею?       Мэгги посмотрела на него с таким выражением, будто он только что признался, что летает по ночам в образе летучей мыши.       — Стареешь? — переспросила она. — Нет, Стэнли. Ты просто наконец становишься человеком. И, черт возьми, это выглядит не так страшно, как я думала. Честно сказать, я безумно тебе завидую. Нас с Патриком разделяет почти двадцать лет. Это не какой-то десяток, как у вас. Мы живём в разных мирах, мы смотрим друг на друга словно через мутное стекло. И это не может продлиться долго. Но Стэн, когда он вернулся и вручил мне кубок — первое место на конкурсе кондитеров, и весь такой: теперь ты наконец меня оценишь? полюбишь?       Её голос дрогнул:       — Будто мне нужно что-то доказывать. Стэн, как я могу его не любить?       Она смотрела на Патрика со смесью нежности и бесконечной грусти, такая уязвимая, хрупкая, что вместо выкованной из стали Мэгги Поршень Стэн увидел юную девчонку. Он обнял её за плечи и прошептал с такой обжигающей искренностью, что она на мгновение замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами:       — Люби его, Мэгг. Люби со всей силой, на какую только способна. Люби, даже если всё рушится, если завтра исчезнет навсегда. Любовь — единственное в этом мире, ради чего стоит жить.       Парни закончили меряться достижениями и подъезжали к ним, до краёв наполненные восторгом, который передавался просто от нахождения рядом с ними. Лем, запыхавшийся, с сияющими глазами, сразу уловил напряжённую атмосферу. — Всё в порядке? — спросил он, его взгляд метнулся от Стэна к Мэгги.       — Просто философствуем о вечном, — улыбнулся Стэн, отпуская Мэгги. — О любви и яблочных зайцах.       Лем покосился на него с лёгким подозрением, а Патрик, ревниво зыркнувший на притихшую парочку, бесцеремонно вломился в разговор:       — Вы не представляете, что наш мормон только что сделал! Он почти не упал на горке!       — Я не упал, — хмыкнул Лем, — я резко лёг. Поспорим, через месяц ты мне продуешь.       — Только если этот месяц ты побудешь у нас с Мэгг. Иначе соревнований не выйдет — тебя просто унесёт ветром. Этот хмырь, — Патрик дернул подбородком в сторону Стэна, не удостоив его взглядом, — тебя точно чем-то не тем кормит. Моргни, если это так.       — Ладно, команда, — объявил Стэн, смеясь. — Предлагаю посетить кафе-кондитерскую, про которую давно твердит Патрик. Ту, где подают пирожные, за которые Лем будет готов продать душу.       — Не продам! — возмутился Лем и покраснел. — Она уже кое-кому принадлежит.              

      Hello Lemmy!

             Они вернулись с прогулки, когда окна домов зажглись тёплым светом, а соседка вышла на крыльцо звать своего любимого кота, старого толстого Мистера Мефисто. Антрацитово-чёрный кот — Стэн заметил его под кустом — и ухом не повёл, предпочитая охоту за ящерицами скучной духоте пыльных комнат.       Лицо Лемми хранило восторженное выражение, а Стэн всё прокручивал и прокручивал в голове фразу, брошенную им в парке.       Оба были не особенно разговорчивы, когда дело касалось чувств и определения отношений. Лем не задавал вопросов, кто они друг другу, Стэн не присматривался к кольцам на витрине ювелирного.       «Она уже кое-кому принадлежит». Слова Лемми вызвали у Стэна незнакомые, сложные, труднопереносимые чувства. На грани с щекоткой внутри. Он понял, что стоит, замерев, и смотрит не отрываясь на подсохший след от крема на щеке Лемми.       Он понял также, что должен попытаться озвучить свои мысли прямо сейчас. Иначе покалывающий зуд в груди, в том месте, которое люди склонны описывать, как обиталище души, сведёт его с ума.       — Я должен тебе кое-что сказать. Признаться. Спросить, — произнёс он прерывисто, путаясь в словах и ощущениях.       Лем встревоженно замер. Он всегда был готов к тому, что реальность в любой момент может вывернуться наизнанку. Ожидал этого постоянно.       — Ты должен знать, что я плохой человек. И в том, что я тебе помог, нет ничего героического, потому что я сделал это для собственного удовольствия. Как, впрочем, и всё, что делал раньше в жизни. Думаю, встреться мы при других обстоятельствах, наутро я бы забыл тебя так же, как и других. Пытаюсь быть объективным, хотя сейчас мне страшно думать об этом.       Лем настороженно слушал. Стэн не смотрел ему в глаза, словно чувствовал себя виноватым. Его руки беспокойно дергали замок на сумке с роликами. Туда-сюда. Раздражающее вжик-вжик. До чёртиков походило на классическое «дело не в тебе, дело во мне», за которым обычно следовало «я слишком плох для тебя, нам нужно расстаться».       — И сегодня вдруг осознал, что постоянно удерживал тебя рядом с собой уговорами и условиями, но ни разу не интересовался, хочешь ли ты сам оставаться со мной.       Он дёрнул молнию слишком сильно. Язычок от замка остался у него в руках. Некоторое время Стэн удивленно смотрел на него, потом в раздражении отшвырнул.       — Скажи, слова о том, что твоя душа уже принадлежит кому-то… значит ли это, что ты считаешь себя обязанным мне? Отдавать свою любовь, как там у вас это было принято. Или, может, ты до сих пор никак не забудешь Джона? Как я уже сказал, я плохой, эгоистичный человек, поэтому не бойся обидеть. Скажи правду. Клянусь, приму любой ответ и больше не стану мучать тебя уговорами. Нет, подожди! Не в коридоре! Пойдём выпьем чего-нибудь.       Он оставил наконец в покое многострадальную сумку, прошел на кухню и растерянно встал перед баром, словно забыл, зачем сюда пришёл.       — Чёрт, да кому я вру? Буду! Я буду пытаться удержать тебя любыми средствами! И в таком случае, я ничуть не лучше тех, кто добивался тебя шантажом и принуждением. Именно поэтому ты просто обязан ответить честно!       Если бы Стэн не был так зациклен на собственных переживаниях, то непременно заметил бы, как лицо уголки губ Лемми поползли вверх, а в глазах запрыгали озорные бесенята. Он смотрел на Стэна: на его драматически напряжённое лицо, на руки, сжатые в кулаки, будто он отчаянно готовился к защите.       Кто-то, возможно, не удержался бы, чтобы не поддразнить его в этот момент. Кто-то, но только не Лем, чуткий к беззащитной искренности, обнажающей протянутое на ладони сердце.       Все слова показались ему слишком мелкими, пустыми, дешёвыми, поэтому он просто дотронулся ладонями до щёк Стэна — осторожно, как берут что-то хрупкое и бесконечно дорогое. Погладил подрагивающими пальцами и прижался мягкими губами к уголку его губ — туда, где залегла напряженная скорбная складка.       Отстранился, наблюдая, как разглаживаются морщинки на вспыхнувшем краской лице, и потянулся за ответом, который не заставил себя ждать. Стэн со стоном впился в его губы, намертво прижимая к себе. Дёрнул вверх футболку, чуть не разорвав её, но заставил себя остановиться, потребовав настойчиво:       — Ты ничего не ответил.       — Вот же, — Лем чмокнул его в шею и, уткнувшись в плечо, чтобы Стэн не видел его смущённого лица, признался: — Она принадлежит тебе, и никому больше. Не спрашивай, хочу ли я быть с тобой. Мне это необходимо. Как воздух. Я годами не дышал, и без тебя задохнусь снова.       Стэн замер, боясь спугнуть момент.       — Навсегда? — тихо спросил он. — Что скажешь?       Лем вздохнул. Почему так необходимо произносить громкие слова, давать обещания, которые могут быть не выполнимы. Любовь, вечность, навсегда. Странно оперировать такими понятиями существам, которые не в силах предугадать, что с ними будет даже через час.       — Ты чертовски классно целуешься. Вот что скажу. У меня голова кружится.       — Это снова не ответ, — Стэн, воспринявший его слова как призыв к действию, отодвинул пальцем воротник футболки и начал покрывать поцелуями всё, до чего мог дотянуться.       Лем бросил быстрый взгляд на окно — зашторено ли — и вздрогнул. В наплывавших сумерках ему снова привиделся знакомый силуэт прямо на границе с соседним участком, где рос старый кривой вяз. Стэн точно отправит его к мозгоправам, если он скажет, что видел, как, скрестив руки на груди, там стоит Джон.       — Подумаю, пока будешь мыться, — попытался отодвинуться он.       Но Стэна было не остановить, он притиснулся ещё сильнее, продвигая колено между ног.        — Так пойдем вместе! Я прослежу, чтобы тебе легче думалось.       — Дай мне немного времени, — попросил Лем. — Иди первый.       — Управлюсь за пару минут, не надейся, — заторопился Стэн, сияющий от счастья, как новорожденная луна в день сотворения.       — Не спеши слишком сильно. Хочу остыть после таких жарких разговоров, — попытался отшутиться Лем.       На самом деле, ему было, что ещё сказать Стэну. Оказалось, что разговаривать о чувствах с ним легко и приятно, совсем не так, как в Семье. Нужно рассказать ему обо всём, начиная с самого первого дня встречи. О том, как Стэн помог ему вспомнить прежнего себя и что он сегодняшний не хочет жизни без него. О том, как он восхищается им, и с каждым днём всё больше. Как он был счастлив и горд, когда Стэн объявил, что открывает собственное детективное агентство, и что очень хочет — со временем — и сам помогать ему там. И больше всего о том, что уверен — они были бы вместе независимо от обстоятельств встречи. Потому что, когда две души находят друг друга, это невозможно ни с чем спутать.       Проводив Стэна взглядом, он с опаской вышел во двор.       На самом верху дерева шевелились ветки. Окрестности оглашало заунывное мяукание.       — Мистер Мефисто опять погнался за сороками. С такой комплекцией и в его возрасте, — выдохнул Лемми, всматриваясь.       Мефисто еле держался на конце ветки, которая наклонялась все ниже, грозя обломиться. Вопли становились всё отчаяннее. Наконец, тонкий побег не выдержал веса кота, годами спасаемого хозяйкой от голода, и обломился. Мистер полетел вниз, душераздирающе вереща.       И завис буквально в полуметре от земли, будто пойманный за шкирку невидимой рукой. Покачался немного, как от ветра, плавно опустился на газон — сначала задние лапы, потом передние, и дал деру с вытаращенными глазами и вздыбленным чёрной щеткой хвостом.       — Только не это! Как? Зачем? — выкрикнул Лем.       Целый год ничего, абсолютно ничего не происходило. Целый год Лем был полностью счастлив, убедив себя, что никакой силы в нём не таится. Бывают же у детей воображаемые друзья, которых они считают реальными. Вот и он от свалившихся на голову несчастий сошёл с ума подобно бедному Эзре и придумал, что может менять невыносимую реальность. Спасать, исцелять. А, может, он и вправду безумен, и ему вскоре светит палата с белыми стенами, которую освободит Эзра, и Стэн будет навещать его там, скорбно поджав губы. Лем с трудом согнул окаменевшие, вытянутые в сторону падавшего кота руки, и прислонился к двери, тяжело дыша. Нужно брать себя в руки и возвращаться.       

      ***

             Поверхность бетонной стены холодила и царапалась сквозь тонкую рубашку, но Джон не чувствовал дискомфорта, плотно к ней прижавшись. Дискомфорт был для простых людей — тех, кто жил чувствами, а не холодным расчётом. Он стоял неподвижно, как хищник, и наблюдал.       Лемми изменился. Джон помнил его хрупким, восторженным, с глазами, полными обожания и слепой веры. Теперь он видел перед собой человека, осознавшего ценность собственного выбора и сделавшего его. Лемми выбрал мир, который Джон считал иллюзией, временным пристанищем для заблудшей овцы. Рано или поздно она должна вернуться к своему пастуху. Под его контроль.       В груди, там, где у обычных людей билось сердце, у Джона шевельнулось что-то острое и неприятное. Не ревность. Это было бы слишком человечно. Это было раздражение учёного, увидевшего, что его уникальный, бесценный образец загрязнен посторонними примесями. Привязанностью к кому-то другому.       Он вспомнил шестнадцатилетнего Лемми, смотрящего на него в полумраке библиотеки. В его глазах была благодарность за обретение семьи. Настоящая, пылающая влюбленность. Жертвенность. Использовать её — вот было топливо, которым Джон жил.       Ласковое слово, случайное прикосновение к руке, долгий, понимающий взгляд, и мальчишка таял от счастья. Готов был позволить любые эксперименты над собой. Испытывать пределы своей прочности, даже когда от боли темнело в глазах. Потому что: брат Джон просит. Потому что: это важно для нашего великого дела. Потому что он, Лем, был избранным, а Джон — его проводником, его пророком.       Это было удобно. Чистая, управляемая преданность, подпитанная жаждой быть нужным. Джон мастерски играл на этой струне, извлекая всё больше и больше реакций, до тех пор, пока…       — Я ошибся всего раз. Один-единственный раз, — Джон сбился со счета, повторяя эту фразу, как мантру.       И теперь он смотрел, как его бывший наивный инструмент живёт своей жизнью. Смеётся. Выглядит счастливым.       — Счастье — это химическая реакция, Лемми, — произнес Джон, глядя на освещенное окно кухни, где две тени слились в одну. — Неустойчивый побочный продукт эволюции. Оно делает тебя слабым. Уязвимым.       Джон видел, как Лем вздрогнул, почувствовав наблюдение. Как он замер, как его плечи напряглись. Страх перед прошлым был жив.       — Что ж, здравствуй, душа моя, — губы Джона дрогнули в подобии улыбки. План уже складывался в его холодном, аналитическом уме. Не нужно было ломать дверь. Нужно было найти трещину.       — Думаешь, нашел спасение, Лемми? — Джон презрительно скривил губы. По его лицу пробежала тень отвращения. — Ты лишь сменил одного воспитателя на другого, более мягкого, снисходительного. Но он не понимает, что ты такое. Не понимает твоего истинного потенциала. Только я знаю, как сделать тебя по-настоящему счастливым.       Джон сложил ладони в жесте, напоминавшем молитвенный, но в его движениях не было и намёка на покорность. Произошедшее в общине превратило его в другого человека. Неизменным осталось только одно — маниакальная одержимость объектом своих экспериментов.       — Я до сих пор необходим тебе, иначе зачем ты потратил последние силы, чтобы не дать мне умереть. Позволил выбраться живым и в полном здравии. Конечно потому, что знаешь — мы связаны неразрывно. Ты думаешь, что изменился, но внутри ты такой же, ангел мой. Для себя и пальцем не пошевелишь, а стоит узреть кого-то в опасности — и вот он ты. Кидаешься на помощь через не могу, через сопли-слюни. Это так мило! И так полезно.       Он сделал запись на диктофон, зафиксировав время, координаты и характер небольшой телекинетической активности: «Спасение кота, уровень 2, спонтанное, эмоционально обусловленное». Потом отступил в тень, растворяясь в ночи так же бесшумно, как появился.