Нечистый

      — О, нет, ангел мой, только не снова!       Джон поспешно свернул на обочину, обежал свою новенькую красную Дакоту и выволок из неё побледневшего Лемми. Придерживал волосы, пока его тошнило, утешающе гладил по спине, отпаивал водой и, наконец, полностью обессиленного, усадил на траве, прислонив спиной к дереву.       — Чего ради ты так вспылил? — Джон выудил из наплечной сумки брошюрку с изображением улыбчивого Иисуса и задвигал кистью, обмахивая вспотевшее лицо бедолаги. — Понимаю твою обиду на Стэна, но…       Лем слабо отмахнулся и еле слышно прошептал:       — Эзра. Отвези меня к нему.       Голос его был еле слышен за тихим шелестом клена, под которым он сидел.       — Что? — Джон с удивлением наклонился, прислушиваясь. — Эзра проходит лечение в клинике Святого Луки и пробудет там не меньше полугода. Тут уж ничего не поделать. Конечно, в Семье даже рожают, не обращаясь к врачам, но в случае Эзры клиника — единственный вариант, чтобы убрать его от… травмирующих факторов. Если бы ты знал, чего мне стоило убедить в этом Мо. А условия там весьма хороши — парк, фонтан, мясо на обед каждый день, представляешь? Мы навещаем его, когда разрешают.       — Так пусть и мне разрешат! Сейчас! — Лем повысил голос, и тут же тяжело задышал.       — Тише. Тише, — Джон обеспокоенно положил ладонь на его лоб, покрывшийся испариной. — Не заводись. Мы позаботились о нём. Выложили приличную сумму за отдельную палату и присмотр. Волноваться не о чем. Давай лучше не будем спешить с возвращением. Остановимся в хорошем отеле, где ты сможешь восстановить силы, принять горячую ванну с лавандовым маслом, съесть вкусный ужин. Этот негодяй Стэн совсем тебя измучил.       — Эзра!!! — выкрикнул Лем и, казалось, просто уронил руку, шлепнув ладонью по земле, но с дерева при этом слетел ворох зеленых листьев, сорванный внезапным порывом ветра.       — Хорошо, будь по-твоему, — Джон стряхнул упавший на макушку лист и бережно вытер рукавом рубашки алую дорожку из носа Лема. — Поедем к нему. Только успокойся, ради всего святого, и не говори потом, что я не предупреждал. Клянусь, еще один напрасный срыв, и придётся нацепить на тебя ошейник, чтобы бил током каждый раз, как только перестанешь себя контролировать.       Он хитро прищурился, давая понять, что шутит, однако, Лемми не удержался и провел пальцами по шее.       — Спасибо. Мне очень нужно его увидеть, — пробормотал он.       Джон усадил его в машину, заботливо укутал пледом и только потом уселся за руль.       — Не могу отказать, верёвки из меня вьёшь, — пробубнил он недовольно. — Постарайся поспать, пока будем добираться.       

***

      Парк клиники Святого Луки выглядел бы лучшим местом для отдыха, если не обращать внимание на запертые ворота и высокий кованый забор. Однако, наличие ограды, казалось, ничуть не беспокоило здешних обитателей, которые отдыхали на деревянных скамейках и неспешно прогуливались вдоль клумб с розами.       Не обманул Джон и насчёт фонтана — его журчание было слышно все время, пока Лемми, с каждым шагом все увереннее, двигался по дорожке, обрамленной ухоженными растениями.       Заметив, насколько внимательно Лемми вглядывался в лица людей, Джон взял его под локоть и прошептал:       — Эзре пока не разрешают выходить. Может, и посетителей не допустят.       — Лучше бы допустили, — произнёс Лемми так, что Джон сглотнул и почтительно склонил голову.       — Без сомнения, мы сможем что-то придумать. В любом случае. Да.        Он нравился Лему таким — непривычно согласным, услужливым. Нравился настолько, что хотелось испытывать пределы его послушности снова и снова.       Безропотное подчинение непременно рождает желание подчинять. Но Лемми не сомневался, что сумеет использовать свои возможности самым правильным образом. Идея освободить Семью от пророка Мо казалась всё более выполнимой. Стала собственной, грела душу, и он с раздражением отбросил промелькнувшую мысль о том, что, может быть, Джон сознательно взращивает в нём жадного до власти монстра.       Старшая медсестра в приёмной, завидев длинноволосую парочку, поначалу сурово поджала губы, но быстро смягчилась, когда у неё в руке оказалась зелёная бумажка с портретом Гранта.       Лемми о многом собирался спросить Эзру, нетерпеливо распахивая дверь больничной палаты. Услышать именно от него, что произошло в Семье. Узнать, глядя прямо в серые глаза, правда ли, что ему пришлось спать со Стэном, и как, в таком случае, Стэн обошёлся с ним. Был ли жесток, обидел ли. Бил, оскорблял? Если так, Лем бы не вынес, не простил. Кому угодно простил бы, только не Стэну.       Все вопросы Лема комом застряли у него в горле, когда он увидел Эзру. Всегда подвижный, словно ртуть, сейчас он медленно, с трудом, перевёл отрешенно-пустой взгляд с белой стены на вошедших.       Лем присел на отбеленную хлоркой постель, обнял его, уткнулся носом в тонкую шею, которая болталась в вороте больничной пижамы, как ковшик для причастия в чаше с вином. От прежнего Эзры осталась только застенчивая улыбка, которую он попытался выдавить в ответ на визит друга. Эзра слегка наклонил голову, и короткий ёжик, сменивший длинные волосы, колол Лемми щёку.       — Ты не останешься здесь ни минуты! Поедем домой немедленно! — Лем взял его холодные, словно у неживого, руки и принялся растирать, пытаясь согреть. Он произнес «домой», имея в виду Семью, ни на мгновение не запнувшись. — Что с ним, Джон? Ты это называешь хорошим обращением?       Джон молчал, разглядывая трещины на потолке.       — Нет. Не надо, — Эзра чуть шевельнул ладонями. — Я уже дома. Так хорошо-о.       В уголках его губ скопилась слюна.       — Что ты такое несешь? — Лем легко потряс его за плечи, будто этим можно было вытряхнуть дурные мысли, снова обнял, поражаясь, насколько по-иному ощущается под руками тощее тело, когда собственное окрепло от хорошего питания и заботы. — Здесь ведь тюрьма.       — Ошибаешься, — Эзра растянул губы в безумной улыбке и приставил указательный палец ко лбу. — Тюрьма тут. Свободы не существует, Лем. Нигде. Никто не свободен. Всё иллюзия. Поверь, в клинике больше свободы, чем в Семье.       Взгляд Эзры на мгновение стал осмысленным, он с нажимом повторил:       — Поверь! Когда ты сбежал…       — Сбежал? — изумился Лем.       — Мэттью соврал нам, — поспешно вмешался Джон. — Это он увез тебя, скрывая, что натворил, а нам наплёл, что видел, как ты поймал попутку на шоссе и сел в неё. Какое-то время все так и думали. Но я не поверил, и перевернул округу в поисках. Хвала Господу, он не оставил без милости своего верного слугу.       Эзра отвернулся и бессвязно продолжил, раскачиваясь:       — Семья… нет в мире надежнее места, чем Семья. Пророк Мо любит своих детей. Любит. Любит. Любит.       Совсем недавно Лем бы согласно кивнул, но сейчас слушать Эзру было невыносимо больно. При слове «семья» вспомнился не общинный дом, а горячий кофе, который Стэн наловчился варить для них двоих по утрам.       — Отец Мо сильно разгневался из-за тебя, — Эзра застыл, смотря в пустоту. — Он давал нам слишком много свободы. Детям нужен новый воспитатель. Ибо сказано в Писании: «Не жалей розги для сына своего». А Эзра должен отправляться ловить золотых рыбок. Ловить рыбок своей задницей. Это моя работа для Иисуса. Единственное, что у меня хорошо получается. Так сказал отец Мо.       Речь Эзры доходила до сознания Лемми словно сквозь толщу воды, смысл не желал укладываться в голове. То, что раньше казалось правильным, приобрело страшные, уродливые формы.       Столько лет он был слеп, не имея возможности оглядеться вокруг, полностью погрузившись лишь в собственные терзания. Оказалось, всё время, пока он жил со Стэном, восприятие по крупицам возвращалось, позволяя отчетливо видеть происходящее, и слова Эзры вонзались в сердце болезненными иглами.       Семья была адом для всех, кроме ее создателей. Мысль о том, что его маленьких воспитанников прямо сейчас могут бить за придуманные провинности, или заставлять делать ужасные вещи, заставила вскочить и в гневе сжать кулаки. Он глубоко втянул воздух, стараясь успокоиться, и заставил себя дышать медленно, в такт тихому бормотанию Эзры:        — Нужно поговорить о Дэвиде. Дэвид. Что-то не так с Дэвидом. Говорят, несчастный случай. Дэвид выпал из окна. Голый. Человек всегда раздевается перед тем, как случайно упасть?       Лемми изо всех сил отвесил себе оплеуху, чтобы загнать обратно черноту, неудержимо растущую внутри. Да, он никогда не считал себя достойным решать, кто из людей заслуживает наказания. Но разве есть у него право стоять в стороне, пока зло безнаказанно распространяется, подобно чуме?       — Страшно… так страшно. Не понимаю, что происходит, — Эзра дрожал, обхватив себя ладонями за плечи. — Где брат Джуд? Позовите его! Пусть выпорет меня и запрёт в Комнате размышлений. Мне страшно. Пожалуйста.       — Послушай меня, — Лем прижался лбом к бритой голове Эзры. — Я могу всё исправить.       Эзра затих, полез в карман больничной пижамы, достал и протянул кусочек высохшего хлеба:       — Чтобы всё исправить, тебе нужно много сил.       — Спасибо, — серьёзно поблагодарил Лем и положил сухарик в рот. В глазах защипало от воспоминаний. Неизвестно, сколько времени этот талисман прожил в кармане Эзры, успокаивая его. Видимо, достаточно, чтобы насквозь пропитаться запахами медикаментов, ткани и больничной тоски.       «Кому много дано, с того много и спросится». Может, он, Лемми, и на свет появился с одной только задачей — годами копить внутри себя боль от несправедливости этого мира, чтобы потом единственный раз в жизни вернуть её тем, кто заслужил. Даже если это будет последним, что он сделает в своей жизни.       — Только вот Стэн… — Лемми не заметил, как произнёс последнюю фразу вслух.       — Что? — Эзра по-собачьи наклонил голову.       — Нет, ничего. Уже ничего, — хрипло выдавил Лем. — Потерпи совсем немного. Теперь я точно знаю, что делать.        Стэн… Эзра никогда раньше не упоминал кого-то похожего в своих рассказах, хотя именно к Лему нес все свои горести. Значит, как бы то ни было, Стэн не сделал Эзре ничего такого, о чём стоило бы поплакаться другу. И это самое главное. Это всё, что Лем хотел знать.       По дороге к машине Джон помалкивал и косился опасливо, ожидая новой вспышки гнева. Но Лемми, забравшись на переднее сиденье и подвернув под себя одну ногу, всего лишь попросился в парикмахерский салон.       — Я ни в коем случае не оспариваю твой выбор, ангел мой, — Джон захватил указательным и средним пальцем длинную темную прядь, легко протянул, любуясь. От хорошего шампуня и приличного питания волосы Лемми заблестели, спадая по плечам плотными прядями. — Но лично мне жаль даже миллиметра такой красоты. К тому же, как тебе хорошо известно, волосы — есть символ преданности Богу и духовной чистоты.       — Именно, — отозвался Лем холодно. — В моей преданности кое-что поменялось. И я хочу, чтобы Семье это было видно. С первого взгляда.       — Не перестаешь меня изумлять, — в голосе Джона слышалось нескрываемое удовлетворение. — Испуганный птенец, ставший орлом. Всегда знал, что такое случится, но такие изменения в столь короткий срок! Что же такого сделал этот Стэн…       — Да, Джон, меня тоже интересует этот вопрос, — требовательно прервал его Лемми. — Это ведь ты заставил Эзру донести на Стэна? Почему именно Стэн? Почему не тот ублюдок, который вывихнул Эзре плечо? Почему не тот, после которого он неделю хромал? Семья посылала Эзру к десяткам рыбок, с которых в изобилии получала золотую чешую. Но ни один, ни один случай не был предан огласке. Как бы тяжело ни приходилось Эзре, Джуд всегда говорил, что он славно потрудился для Иисуса. Так что же особенного сделал Стэн? Ответь мне.        Джон огорчённо покачал головой, словно давая собеседнику время осознать, какую несусветную глупость он только что сморозил по своему скудоумию, и мягким голосом исповедника произнёс:       — Не надумывай лишнего. Каждому воздаётся по делам его. Стэн получил то, что заслужил. Я всего лишь освободил тебя из его мерзких лап. Признай, он плохо обходился с тобой. Расскажи мне, облечи душу.       — Нет, — отрезал Лем. — Об этом мы с тобой говорить не будем.       — Как скажешь, ангел мой, — согласно ответил Джон, трогаясь. Он до сих пор был уверен, что полностью контролирует ситуацию.       — Давай сюда! — Лемми вскинул руку, тыча в красно-желтую надпись «Тату Парадиз. Боди пирсинг», криво намалеванную прямо на стеклянной витрине, рядом с которой ждали своих владельцев парочка мощных Харлеев.       — Э-э-э, — озадаченно протянул Джон.       — Сюда!       Единственное, что мог сделать Джон — положить несколько долларов на требовательно протянутую ладонь. Ладонь не двинулась с места. Он закашлялся и добавил ещё.       Время ожидания тянулось, как след за улиткой — вязко, нестерпимо медленно. Барабаня пальцами по рулю, Джон неотрывно следил за дверью салона, из которой время от времени появлялись посетители. Когда вышел очередной бородатый верзила, весь покрытый вязью татуировок, Джон вцепился в руль, удерживая себя от порыва ворваться в обитель порока, найти, схватить за руку, утащить с собой и никуда больше не отпускать.       Ему казалось, что Лемми впал в подростковую протестную одержимость, показал характер, включил бунтаря. Что ж, Джон решил временно уступить ему, чтобы укрепить пошатнувшееся доверие. Никогда не поздно затянуть гайки, если действовать медленно и аккуратно. Так он думал.       Когда дверца машины наконец открылась, и сидение рядом скрипнуло, Джон не сразу сообразил, кто этот белобрысый незнакомец в высоких кожаных ботинках.       Волосы Лемми были безжалостно обриты машинкой, а торчащий дюймовый ежик выжжен перекисью. Свежий прокол в ухе украшала серьга в виде пентаграммы. Одежду он сменил и, видно, не слишком придирался к её выбору, лишь бы была вызывающе, карикатурно чёрного цвета. Футболка с растянутым воротом и фанатским принтом, драные, будто видавшие первое пришествие Иисуса джинсы, ношеные армейские ботинки на пару размеров больше нужного, ремень, обвивший запястье — всё было явно с чужого плеча. Собирали мальца всем бородатым салоном.       — Ми-лень-ко, — выдал Джон, когда наконец отогнал от себя красочные картинки произошедшего внутри и вспомнил, как дышать. — Стесняюсь спросить, в каком месте ты набил тату.       — И набил бы, — Лем одарил его мрачным взглядом, игнорируя подколку, — да долго, а время дорого.       — Хо-ро-шо-о-о, надо подумать, как обыграть твой новый образ. Это ж… это ж… вестник ада какой-то вышел, а не светлый ангел Господень.       Лем не ответил.       — А знаешь, мне даже нравится, — Джон отчаянно пытался завязать диалог. — Сразу чувствуется мощь! Величие! Воин Христов, как наяву. Не то, что приторный Мо. Эти его хиппи, любовь-морковь, цветочки-бабочки — всё это безнадежно устарело. Будущее за силой, за проявленной божественной энергией. Только серьгу придётся снять, совсем не в тему она. Представим тебя миру аккуратно. Ты главное делай лицо… да-да, вот как сейчас. Именно такое — бесстрастное, отстраненное, но до жути загадочное. С таким лицом тебе и говорить ничего не надо. Твоим голосом, твоим Джоном Крестителем буду я.       Никакой реакции на его пламенную речь снова не последовало. Пришлось ехать, безответно сотрясая воздух сладкими речами о будущем Семьи с новым пророком. Все попытки разговорить Лемми словно натыкались на толстенную каменную кладку древней крепости, которая и прямой пушечный удар выдержит, не то, что разговоры. Но тот, кто знал Джона на пике своей формы, выбирая между ним и осадным орудием, поставил бы все наличные только на Джона.        — Ну же, расслабься, душа моя, всё пройдет легко. Мо погряз в распутстве и давно утратил реальную власть. Как думаешь, чем я занимался все эти годы? К кому теперь тянутся ниточки влияния? Кто прикормил влиятельных людей? Разве к Мо ходят за советом пастыри Семьи? Кстати, вот тебе глазурь на торте, — Джон сделал торжественную паузу и победно улыбнулся, не сомневаясь, что после следующей фразы непрошибаемая стена безразличия Лемми пойдет трещинами. — Заняв место пророка, ты получишь возможность использовать эти связи. Как знать, может быть, выйдет отпустить Стэну его грехи?       Лемми вздрогнул. Ожил. Поднял взгляд, в черноте которого нельзя было разглядеть дна и незнакомым голосом, от которого Джона прошибло холодным потом, проговорил:       — Стэн совершил только один грех. Подобрал и спас меня. То, что с ним происходит сейчас — всего лишь последствия этого греха. Я хорошо усвоил урок, мне не стоит больше приближаться к нему, чтобы не случилось чего хуже. Но я не смогу жить дальше, зная, что его жизнь сломана из-за меня. Что угодно готов отдать, лишь бы исправить это. Поэтому, если уж ты и вправду хочешь договориться со мной, сделай так, чтобы Стэна освободили как можно скорее.       — Всё, что в моих силах. Клянусь! — торжественно пообещал Джон и приложил ладонь к груди, будто собираясь принести присягу в суде. Лицо при этом у него было максимально печальным. С таким лицом обычно горестно сообщают, что, к большому сожалению, ничего не вышло, очень жаль. — Однако, ты неоправданно добр к этому грешнику. Признайся же, пришлось натерпеться от его грязных приставаний?       Лемми замолк, отвернулся, разглядывая пейзаж за окном, и ничто уже не заставило его разговориться. Не помогла даже остановка на ночь в лучшем номере четырехзвездочного мотеля. Ни роскошное оформление, ни хрустящие белоснежные простыни, ни истекающий соком стейк, густо политый брусничным соусом, не вызвали у него радости.       После отчаянной внутренней борьбы Джон решился пустить в ход свой самый главный козырь. Он никогда не понимал, что другие люди находят в сексе. Попробовал и с женщинами, и с мужчинами, не увлекся ни теми, ни другими и остался в искреннем недоумении, какая радость имеется в нелепых телодвижениях, оставляющих после себя, в лучшем случае, чувство опорожнения. Однако, такой особенный момент, как сегодня, упускать было нельзя. Если после всех злоключений приласкать долго и безнадёжно влюбленного парня, дать ему давно утраченную надежду, он сам положит свою душу к ногам.       — Время освежиться перед сном, — протянул Джон самым соблазнительным голосом. — Только посмотри, что я для тебя приготовил. А запах какой!       Лемми скользнул взглядом по шапке густой пены над краем ванны и беззастенчиво скинул на пол одежду, словно никакого Джона рядом не было.       — Позволь, я вымою твои волосы. О нет, ты же избавился от них! Как жалко. Тогда потру спинку, хорошо?        Он легко коснулся кончиками пальцев затылка Лемми, провел вниз, задержав руку между острых лопаток, и по-кошачьи сощурился, представив, как неудержимая дрожь предвкушения распространяется по телу, жаждущему ласки.       Тонкая кожа под его руками действительно пошла мурашками. Джон придвинулся ближе, неожиданно для самого себя начиная возбуждаться, не понимая, почему не попробовал сделать подобное с Лемми раньше. Может быть, с этим удивительным парнем и секс окажется чудесным.        Мурашки Лемми становились всё крупнее, перерастая в дрожь. Он встряхнулся, как кот, прошипел, не оборачиваясь:       — Оставь меня одного, — и на изумленного Джона обрушился ливень пенных брызг от плюхнувшегося в воду тела.             

***

             — Поверить не могу! Ты закладываешь свой дом, чтобы внести залог за адвокатишку? — Патрика трясло от гнева. Обычно ласковый и покладистый, он впервые позволил себе повысить голос на Мэгги. — Это так тупо! Рисковать своим единственным жильём! Чего, собственно, ради?       — Он мой друг, — Мэгги не смотрела на него, перебирая документы для банка, — и не делал того, в чём его обвиняют.       — Точно, не делал! А полоумного пацана, двинутого на сексе, он домой приволок чисто по доброте душевной! Шёл-шел и нашёл, как всё чудесно сложилось! Друг хренов! Фото друзей не хранят в бумажниках! Не смотрят на них, когда думают, что я не вижу!       — Его нужно вытаскивать немедленно, — целиком погрузившись в собственные мысли, причитала Мэгги, не слушая. На её лбу залегла сосредоточенная тревожная складка. — Всего одна ночь за решеткой, а на лице живого места нет. Страшно подумать, что под одеждой. А если не доживет до следующего утра? Ой, дура-а-ак, о себе совсем не думает. Требует, чтобы я добилась обыска в дерьмовой общине. Любыми средствами, чёрт ее дери!       — Эй-эй-эй! Красотка! — Патрик пощёлкал пальцами перед её лицом, привлекая внимание. Он так завёлся, что перестал ощущать грань, за которую переходить было опасно. — Может, хватит страдать по этому гомику? Пусть сам разбирается со своим поехавшим на всю задницу парнем и его дружками из секты. Зачем тащить к нам его проблемы? Если не знаешь, куда найти применение своим деньгам, то я помогу.       — Не смей, щенок! — Мэгги наконец проняло. Добродушная улыбчивая дама в секунду обернулась разъяренной фурией. — С каких пор ты получил право обтявкивать мои решения? Или указывать, чьи фотографии хранить? С каких пор считаешь деньги в моём кошельке? Мало я тратила на твои прихоти? Курсы, одежда на тебе — за чей всё это счёт? Сейчас же успокойся, иначе не будет больше никаких «нас». О’кей, Патси?       — Никакого. Долбанного. Мать его. О’кей! И не называй меня больше этой собачьей кличкой! Наигрался! Одежда говоришь? — он попытался расстегнуть пуговицы на рубашке, но трясущиеся от злости пальцы не слушались. Стянул через голову и швырнул в опешившую Мэгги. Сбросил брюки на пол, оставшись в одних трусах. — Забирай! Оденешь другого идиота.       — Патрик! Ты же знаешь, со мной истерики не прокатят! Чего ты добиваешься?       — А ты не понимаешь? Ну и дура же ты! — Патрик с рычанием содрал с запястья часы и швырнул на сброшенную одежду, следом полетел золотой браслет. — Больше не могу видеть, как ты ломаешь из-за него свою жизнь. Я хотел заботиться о тебе, чтобы ты видела во мне не только мальчика для удовольствия. Думал, ты будешь гордиться мной. Полюбишь. Но ни хрена я не получил! Прощай, Мэг. Удачи в решении чужих проблем!       Когда входная дверь с грохотом захлопнулась, несокрушимая Мэгги Поршень, вчерашняя гроза Криминального следственного отдела, бессильно опустилась на колени, сжимая в руках собранные бумаги. Плечи ее дрожали.       

***

      Стэн не думал о своем опухшем от побоев лице. Ноющие при дыхании ребра тоже не занимали внимания. Раскаяние полностью поглотило его.       Не поторопился заняться проклятой сектой. Не уничтожил, чтобы не осталось камня на камне, дыма от пожарища, воспоминания о месте, которое не имело права возникнуть и существовать на этой земле. Вот о чем были его терзания.       Любой ценой исправить ошибку, пока не стало слишком поздно. Если в камере получит заточку под ребро, что тогда будет с Лемми?       И он дрался, пытаясь выжить. Впервые в жизни по-серьезному. Неумело, но отчаянно, как загнанный зверь. Отбивался, пуская в ход и кулаки, и ноги, и зубы, когда совсем приперло.       Никогда не думал, что обрадуется одиночной камере, но она оказалась спасением и возможностью прояснить голову, в которой буквально вчера звучала только симфония любовной музыки, гулял легкий ветер, приносящий сладкие запахи нового, неизведанного чувства.       Всё, чего он желал теперь — это хоть ненадолго оказаться на свободе. Он сумел бы использовать по назначению каждую драгоценную минуту. Заставил бы встать на уши федералов, наркоконтроль, нацгвардию — да кого угодно, лишь бы прижали местных прикормышей и вышибли с ноги двери общины. Он бы убедился, что самодовольная ухмылка сошла с лица Джона. Что все изверги за решеткой. Что Лемми в безопасности. И тогда можно было со спокойной душой отвечать хоть перед чёртом, хоть перед судом, хоть перед собственной совестью.       К ней, к совести, у Стэна определенно имелись некоторые претензии. Партнеров для игр он всегда выбирал с особым вниманием, тщательно уточняя предпочтения и пределы допустимого воздействия, поэтому и представить не мог, что кто-то из них участвовал в забавах не добровольно. Или не достиг совершеннолетия. Абсолютно каждому, по их словам, давно исполнилось восемнадцать. И каждый, без исключения, стонал от удовольствия. Так где он ошибся?       Да кто вообще, разложив перед собой дрожащего от возбуждения парня, требует у него удостоверение личности? Стэн вам что, продавец в табачном киоске? Да нет, всё гораздо хуже! Стэн — озабоченное животное, так получается?       Однако, со всем этим можно было разобраться позже, сейчас главное — выйти. Судья же, словно нарочно, назначил за него такую сумму залога, услышав которую, любой из немногочисленных друзей скажет, что с преступником Стэном не знаком. Остаётся сидеть в темноте и кусать от бессилия разбитые костяшки. Слушать лязганье ключей в замке.       Вошедший надзиратель уставился на него, похлопывая дубинкой по бедру, и Стэн не выдержал первым:       — На допрос?       — На выход, счастливчик! — наигранно оскалился тот. — Интересно, что такого в тебе дамочка нашла?       Он сально причмокнул и показал руками гитарный силуэт:       — Шикарная! Кучу баксов на залог отвалила, с ума сойти! Хер у тебя из золота что ли?       И засмеялся, довольный собственной шуткой.

***

      Дождь зарядил с самого утра и лил весь день, не переставая, но, вопреки ожиданиям, принёс не свежесть, а душную сырость, в которой даже дышалось с трудом.       Когда за окном автомобиля показались общинные поля, обшарпанные трейлеры, клумбы с цветами и двухэтажный дом пророка Мо, Лемми отчетливо почувствовал тоскливый запах плесени, который многократно усилился, стоило ему услышать за спиной хлопок двери общинного дома.        Лемми закашлялся, вдохнув пропитанный благовониями воздух, и от недавно обретенной уверенности почти не осталось следа. Он несколько раз изо всех сил сжал пальцы, словно проверяя, хватит ли возможностей слабого тела, чтобы осуществить задуманное.       Брат Джуд встретил их на входе, изображая сумрачного Харона, утомленного ожиданием душ, не торопящихся в загробный мир. Отвесив подзатыльник мальчишке, который рвался обняться с Лемми, он многозначительно произнес вместо приветствия:       — Отец Мо молится в своей комнате, отказавшись от приёма пищи. Поэтому лучше бы вам поторопиться.       Джуд обошелся без непременного в семье приветственного поцелуя. Это был плохой знак — так обходились только с отступниками, теми, кто заслужил всеобщее порицание.       — К игроку и мяч бежит, — произнёс Джон, поднимаясь с Лемми по лестнице. — Нет повода для беспокойства. Настал день прощания с пророком Мо и день приветствия пророка Лемюэля. Ты ведь полон решимости, ангел мой?       Решимость Ангела в данный момент интенсивно колебалась между включением режима инферно и падением перед пророком в мягкий ворс ковра. Чтобы стало легко и просто, как раньше. Чтобы понятные, чёткие правила, радостные лица воспитанников, ягодные пироги Маришки и песни у вечернего костра. Ещё не поздно было вернуть всё это. Кого он хочет здесь наказать? Братьев, с которыми делил хлеб и кров? Пророка, который обходился с ним куда мягче, чем собственная мать? Лемми был готов сейчас обнять даже Мэттью.       Подумаешь, шрам на ноге, Стэну он даже нравился.       Стэну…       Мо ждал их, раскинув руки по спинке любимого молочно-белого бархатного дивана, облаченный, по своему обыкновению, в алую рубашку, расстегнутую до самой середины груди. Рядом с ним лежали папки, при виде которых Джон побледнел и стиснул зубы.       — Сердце моё трепещет при виде возлюбленных братьев. Но что же ты застыл, малыш Джонни? Отчего не хочешь поприветствовать своего пророка? Неужели дело в том, что ты написал здесь?       Мо открыл одну из папок, перелистнул страницу, старательно изобразил изумление на лице:        — Серьёзно, Джонни? Ангел? Новый пророк? В этом доме даже муравей не утащит сахарную крошку без моего благословения. Неужели ты решил, что сможешь провернуть такое за моей спиной?       Джон выступил вперед, закрывая собой Лемми.       — Так даже лучше, Мо. Ты увидел то, что я и так собирался тебе сказать, значит, не придется тратить время на объяснения. Обсудим сразу условия твоего добровольного ухода, — он издал нервный смешок. — Твоя любимая фраза: «Заставим делать добровольно». Не ожидал, что когда-нибудь её скажут в твой адрес? Надеюсь, ты внимательно прочитал, на что способен Лемюэль, и не станешь создавать ненужных проблем. Всё кончено. Дальше Семья будет жить без тебя.       Мо широко улыбнулся. Одними губами. Глаза при этом остались серьёзные и сосредоточенные, как у палача, выбирающего место на шее приговорённого для одного точного удара топором.       — Милый-милый Джонни, ты был для меня причиной радости, а стал знамением печали. Давно ли ты, никому не нужный, не оцененный и отвергнутый, искал моего покровительства. А теперь угрожаешь? И чем? Тем, что воспитал личного демонёнка, который вцепится мне в горло в обмен на твою притворную любовь? М-м-м, — он причмокнул пухлыми, яркими, будто от вишневого сока губами. — Как глупо с твоей стороны назначить такому сокровищу столь ничтожную роль. Ничему ты не научился. Как был неудачником, так и остался.       Ласково улыбаясь, Мо пружинисто поднялся с дивана. Сколько Лемми его помнил, он всегда улыбался — произнося проповеди, выговаривая за проступки, назначая наказание или расстегивая брюки. Всегда, без исключения. И было в этой улыбке нечто дьявольское, заставляющее людей благодарно исполнять всё, что он требовал, а если возникали сомнения, чёртова улыбка рассеивала их, как солнечные лучи утренний туман.       — Только посмотри, во что он тебя превратил, — Мо покровительственно взъерошил короткий ежик Лемми, по-отечески осуждающе прищурился на серьгу и надпись на футболке. — Разве такого заслуживает драгоценный помазанник Божий?       Он медленно приблизил улыбающиеся губы к уху Лемми и громко, чтобы услышал Джон, чтобы каждое свистящее слово заставляло Лемми вздрагивать, прошептал:       — Хочешь узнать правду? О том, кого ты считал светом всей своей жизни. Как хладнокровно он спланировал твоё изнасилование и похищение? Как отправил к человеку, которого считал садистом? Только правду, и ничего взамен.       Джон схватил Лемми за плечи и горячо воскликнул, заискивающе заглядывая в глаза:       — Не слушай его! Всё, что я делал, вся моя жизнь — только ради тебя и Семьи!       — И что такое для тебя семья? — спросил Лемми почти бесстрастно, но Джон отчего-то смутился и убрал руки.       — Тебе ли не знать, — он покачал головой. — Семья — место, где мы можем укрыться от внешнего мира, где обретаем спасение от боли и одиночества. Теперь, после всего, что произошло с тобой, разве ты не убедился, что Семья — единственная возможность для нас быть счастливыми? Да, я послал тебя в мир, но лишь для того, чтобы ты окончательно прозрел и ожил наконец. Как Иисус, проведший сорок дней в пустыне, в посте и лишениях, чтобы затем вернуться со всей полнотой своей силы. Это было нужно тебе! Нужно Семье! Я сделал бы что угодно, чтобы избавить Семью от, — он покосился на Мо, — источника страданий.       — Слышал это, Лемюэль? — усмехнулся Мо. — Он готов на что угодно — врать, предавать, ставить под угрозу твою жизнь. Всё ради того, чтобы вылепить Семью под свои примитивные идеалы. В то время как я создавал её из собственной плоти и крови, заботясь о благополучии каждого без исключения. И посмотри: из жалкой кучки одиночек мы выросли до богатой, процветающей общины. Люди жертвуют Семье целые состояния, чтобы приобщится к нашей вере! Нашей любви! Ты ведь не хочешь разрушить всё, что будет принадлежать и тебе? Сделай правильный выбор между лживым предателем и любящим тебя отцом, рядом с которым ты будешь сиять ярче, чем Вифлеемская звезда.       Лемми переводил взгляд с Джона на Мо, будто увидел их впервые. Оба смотрели на него — Джон с обожанием и надеждой, Мо с твердой уверенностью в победе — но каждый видел только средство для достижения своих целей. Оба ждали от него ответа.       — Семья! Какое громкое слово! Как раз для тех, кто знает наверняка: человек, который обрёл наконец свою драгоценную семью, пойдёт на что угодно, чтобы сохранить её. Вытерпит любую боль.       Лемми взял одну из папок, имя на которой давно завладело его вниманием. Открыл. С титульного листа на него смотрел Стэн. Официальное фото в строгом светлом костюме. Внизу рукой Джона было подписано: «Опасен и склонен к насилию. Идеальный кандидат. Вероятность пробуждения Лемюэля при контакте — около 90%».        — Я был уверен, что моя семья — здесь. Принял это место, полюбил его и никогда не желал ничего другого. Самое страшное — мне было безразлично, что и как здесь происходит, потому что среди всего этого… да, я был счастлив.              Лемми не отрывал глаз от фотографии, но Джон почувствовал на себе его взгляд. Не тот, которым он смотрел раньше — преданный, счастливый, а совсем иной, наполненный печальной горечью, от которой сводит горло. Так смотрят на любимую лошадь, загнанную бегом.       — Когда Мэттью велел братьям трахнуть меня, когда резал ножом мою кожу, я думал только о том, чтобы не сделать им больно. Думал о том, что скоро снова увижу тебя, Джон. Увижу, обниму — и получу дозу необходимой для жизни любви. Я готов был терпеть, потому что, думал, для такого как я, и для такого, как Мэттью и братья - это единственная возможная форма любви. Единственная, которая нам доступна.       Он перевернул страницу. Ещё одну, и ещё. Джон крепко потрудился, собирая информацию. Контакты, связи, предпочтения, отношения с родителями… история болезни.       Лемми не стал читать, снова открыв фото. Похоже, ничто другое его не интересовало. Провел пальцами по лицу Стэна, словно прощаясь, и резко захлопнул папку обеими ладонями.       — Но есть боль, которую не все могут пережить. Невыносимо терять семью, особенно когда понимаешь, что на самом деле её никогда и не было. Не это ли было последней мыслью Дэвида, когда он сделал шаг из окна? Клянусь, я хотел бы превратить общину в пепел, но это означало бы, — он прижал к груди бумаги, не отводя напряженного взгляда от Джона, будто пытался решить какую-то непосильную для него задачу, — что у вас получилось сделать из меня монстра.       Губы Лемми дрогнули. Он несколько раз безуспешно пытался начать говорить, но обрывал сам себя, и наконец отчаянно выкрикнул:       — Это значило бы, что я никого здесь не любил!        Он отшвырнул папку, словно пытаясь избавиться от воспоминаний, в полёте она вспыхнула и приземлилась на пол пылающим костром.       — На этот раз достаточно, — опустошённо произнёс Лемми. — Я ухожу и забираю детей. Шанс начать всё заново, используйте его с умом. Особенно ты, Джон. Не забудь про данное мне обещание.       Мо с Джоном переглянулись, забыв о вражде, и заговорили, перебивая друг друга:       — Давай всё обсудим, ангел мой! — впервые за всё время у Джона не было запасного плана.       — Подожди, Лемюэль, у меня есть, что ещё предложить тебе! — крикнул Мо, затаптывая пламя.       Лемми нахмурился, сжал кулаки:       — Я отвезу их туда, где они смогут узнать, что такое настоящая семья! И только попробуйте мне помешать!       Его голос заглушил нарастающий рокот, который, постепенно становясь всё громче, казалось, проникал сквозь стены, передавая им и находящимся внутри людям низкочастотные вибрации.       — Прекрати немедленно! — Мо протестующе поднял руки. — Это ни к чему, мы всё решим!       — Э… это, кажется, не я, — напуганный Лемми заморгал и сосредоточенно прислушался к звуку. — Похоже… вертолёт?       — Откуда здесь взяться вертушке? — Джон кинулся к окну, и его глаза расширились от страха.       К поселению тянулась колонна. За бронированной техникой следовало несколько легковых автомобилей с тонированными стеклами и эмблемами на борту. Следом двигались пара грузовиков, защитные тенты которых скрывали под собой вооруженных солдат.       Приехавшие не стали тратить время на разговоры. Деревянный забор наклонился и с треском рухнул под мощными колесами.       — Они пришли за нами. За всеми нами, — произнёс Мо с ледяным спокойствием. В его бесстрастном голосе звучала пугающая решимость человека, который давно был готов к подобному исходу. — Перед лицом врага забудем же раздоры, братья.       — Копы! Копы! У них оружие! — донеслись с улицы крики.       И дом разом загудел, как живой. Женщины, причитая, прижимали к себе детей. Мужчины в растерянности глядели на вышедшего к ним пророка, который обходил собравшихся, каждому по-отечески заглядывая в лицо, пожимая руки, обнимая:       — Возлюбленные братья и сёстры! Сбылись слова вашего пророка! Настало время, к которому мы готовились. Пришли слуги Антихриста, чтобы забрать ваших детей и отдать на растерзание Сатане. Мы не сдадимся без боя, но враг очень силён, и, если не выстоим, вы знаете, что нам предстоит.        — Последнее причастие… — волной пронеслось по общине.       — Последнее причастие, возлюбленные!       — Отец Мо! Братья! — воскликнул Джон. Сердце, казалось, билось в его зрачках, так они сжимались и расширялись от ужаса. Лемми никогда не видел всегда спокойного и уверенного в себе брата в таком состоянии. — Даже не думайте о последнем причастии! Мы не делаем ничего противозаконного! Я поговорю с ними и все улажу!       — Склад с товаром и стойку с оружием ты тоже уладишь? — прошипел ему на ухо Мо. — Ты не понял, что это не твои местные наркоши, а федералы? Их нельзя сюда пускать. Нельзя, чтобы они говорили с людьми. Допрашивали детей! Думаешь, сможешь выйти за хорошее поведение до того, как тебе стукнет стольник? Мы должны действовать по плану, чтобы выжить.        Джон, никогда до этого не терпевший поражения своих планов, лихорадочно искал выход. Его дивный мир благоденствия Семьи, которой он принёс бы процветание с помощью чудесного Ангела, прямо сейчас обрушивался в бездну. И никогда, даже в самых страшных своих кошмарах, он не желал ничьей смерти. Кроме, может быть, пророка Мо. Или ещё нескольких, кто пожелал бы помешать. Но сейчас Джон не хотел об этом думать.       — Нет! Нет! Нет! Я позвоню шерифу, он сможет нас защитить. Он объяснит, что мы занимаемся благотворительностью, раздаём еду бездомным! Расскажет, что мы прибыли раньше пожарных, когда загорелось соседнее поселение! Мы спасли десятки жизней! Дай мне только одну попытку!       Он рванул вперед и показался в дверном проёме как раз в тот момент, когда из грузовика начали выпрыгивать солдаты нацгвардии.       — Дорогие гости! Произошло недоразумение! — выкрикнул Джон с поднятыми руками. — Мы — мирная христианская община.       С десяток автоматов нацелились ему в грудь.       — Прошу вас убрать оружие. В здании — женщины и дети. Мы не представляем никакой опасности. Позвольте мне сделать всего один звонок, и вы поймёте, что случилась глупая ошибка!       Повисшую тишину нарушил громкий звук хлопнувшего от порыва ветра окна. В ответ раздался одиночный выстрел. Джон упал, откатился от двери, и через несколько метров замер на полу. Под его прижатой к животу рукой стремительно растекалось алое пятно.       Мо присел над раненым, приоткрыл пальцем его опущенное веко и произнес севшим голосом:       — Вы всё видели. Это конец. Пощады не будет.       Он подошел к одному из мужчин, прижался лбом к его лбу, благословляя:       — Вы знали, что придёт судный день. Так будьте же достойными воинами Иисуса! Вооружайтесь — и к окнам, держите слуг сатаны на расстоянии, сколько сможете. Остальные же…       Пророк обвёл окружающих повлажневшими глазами:       — Возлюбленные мои, собирайтесь в трапезной. Если враг не оставит нам иного выбора, мы примем последнее причастие.       Всё произошло в считанные минуты, в течение которых никому не было дела до Лемми. Он же за эти короткие мгновения будто прожил несколько жизней. Что делать? Кого спасать? Дети, Джон, друзья… даже Мо стал казаться ему более близким, чем вооруженные люди за стенами. Мо, который сейчас собирал людей на последнее причастие. Лемми хорошо знал, что это значит. Стоит отпить немного из особой бутылки с вином — и вскоре твои глаза закроются навсегда.       Нельзя допустить, чтобы это случилось. Он рванул с места, чтобы помешать Мо, но остановился, словно от удара в живот, зацепив взглядом раненого.       Джон умирал. Он делал судорожные редкие вдохи, а во время выдохов из его рта пузырилась кровь. Лемми метнулся к нему, и тут же в отчаянии схватился за пульсирующую болью голову, чувствуя себя ребенком, который пытается засыпать прорыв плотины игрушечным ведерком. Его слабых сил не хватит на всё сразу. Попробует остановить Мо — погибнет Джон. Попытается спасти Джона — не сможет никого защитить от пророка.       И солдаты снаружи тоже не шутки шутить приехали.       «Не сопротивляйся, — прошептала тьма внутри него. — Позволь, я возьму это на себя»       

***

       Специальный агент Джейсон Кэрри разглядывал в бинокль зашторенные окна общинного дома. Он не доверял наступившему безмолвию, прекрасно представляя себе, чем оно может взорваться в любую минуту.       Чёртов Кевин, дери его за ногу. Если руки чешутся — пойди подрочи, сукин ты сын, чтобы не тянулись куда не следует.       Нервного рядового Кевина, допустившего выстрел без команды, отстранили от операции, но обстановка крайне осложнилась. О легком разговоре с сектантами теперь нельзя было и мечтать.       Рядом с Джейсоном зло играл желваками командир спецотряда:       — Ничего не поделаешь, придется штурмовать. Пустим Сирень, сами выскочат.       — Вы в своем уме, капитан? — Джейсон просверлил его свирепым взглядом, который у любого отбил бы желание спорить. — Предлагаете детей как тараканов травить?       — А у нас есть выход?! — капитан даже не моргнул, повысив голос в ответ. — Может, в этот самый момент их лидер детишек на алтарь кладёт.       Он сделал красноречивый жест ребром ладони по горлу:       — Не боитесь, что они потом до конца жизни по ночам сниться будут? Как будете жить с этим, агент Кэрри?       Словно в ответ на его слова занавески на окне второго этажа зашевелились, всего на мгновение показав ствол ружья. Джейсон в отчаянии цыкнул сквозь сжатые зубы. Капитан был прав. Они мчались сюда не из-за пары нелегальных стволов. Пакеты с травой тоже не предполагали той спешки, с которой парни из нацгвардии похватали оружие и попрыгали по кузовам автомобилей. Поступил сигнал о том, что под угрозой жизни детей, а это уже требовало решительных действий без оглядки на последствия.       Сектанты были той ещё занозой в заднице. Точнее сказать, в последнее время этих заноз становилось куда больше и вонзались они всё глубже и больнее. Чего только стоил штурм сектантской общины в Пенсильвании. Погибло восемьдесят два человека. Восемьдесят два. Из них двадцать детей. Джейсон болезненно скривился, вспоминая цифру, хотя и не имел к той операции никакого отношения. Сам он параноидально боялся, что на его совести появится хоть один, погибший невинно, по его, агента Кэрри, ошибке. Хоть один. Чёртов же Кевин!       — Микрофон, — он пригладил рукой короткие, выжженные солнцем волосы, требовательно протянул руку, и вскоре из динамиков на крыше грузовика раздалось:       — Говорит специальный агент ФБР Джейсон Кэрри. Сегодня больше никто не должен пострадать! Выходите по одному! Медленно, с поднятыми руками!       Громкоговоритель на площадке перед домом, заскрипел, ожил и голосом пророка Мо разразился драматической речью:       — Настал тот день и час, когда исполнились слова священного Писания! Порог дома Господня обагрился кровью его возлюбленного сына! Мы не будем говорить с убийцами! Нет веры тем, кто явился с оружием, кто заставил стенать женщин и детей. Я требую, чтобы вы немедленно избавили нас от своего присутствия и прислали для переговоров тех людей, которым я доверяю. В противном случае, никого из нас в живых вы не увидите. Мы не сдадимся во власть дьявола!       Скривившись от исчезнувшей надежды на мирный исход, Джейсон помянул про себя всю родню говорящего до десятого колена, обвинив их в постыдных связях друг с другом и всяческими тварями земными, затем набрал побольше воздуха и продолжил:       — Вы не в том положении, чтобы ставить условия! Переговоров не будет! Если вы отказываетесь сдаться, мы немедленно начинаем штурм!       В ответе прозвучало столько пафоса, будто пророк копил его для этого момента всю свою жизнь:       — Мы готовы отправиться в рай! А вы готовы к адскому пламени?       Капитан подорвался, трясясь, как адская гончая на поводке у самого сатаны:       — Он убьет их! Командуйте начинать!       — Вы ничего не успеете сделать! — произнёс Мо торжественно. Похоже, происходящее доставляло ему особое, извращенное удовольствие. — Мы покинем этот мир, как дети Божии, а не преступники! Никто из нас добровольно не вернется обратно в мир, полный гре-кха…кха… кха…       Мо поперхнулся словом и захрипел, словно кто-то сжал его горло.       — К сожалению, пророк больше не может говорить с вами, — раздался холодный, лишённый человеческих эмоций голос. — У меня же нет желания вести долгие беседы. Однако, есть то, что вам нужно. Подарок. Никто в этом здании больше не окажет вам сопротивления. Я об этом позаботился. Вы сможете спокойно арестовать всех, без потери единого волоска.       — Он сказал подарок? — Джейсон в недоумении уставился на капитана. — Я не ослышался? Кто это вообще такой?       — Взамен я прошу только одно: дайте мне с детьми спокойно уйти. Не беспокойтесь, они будут в полной безопасности.       — Понятия не имею, что там происходит, — горячо зашептал капитан на ухо Джейсону. — Но пока эти сумасшедшие грызутся друг с другом, у нас появился идеальный, мать его, момент. Второго такого уже не будет. Ну же! Мои ребята справятся с этим на счет три.       — Повторяю в последний раз! — Джейсон нервно встряхнулся, как пёс, словно слова капитана окатили его грязью. — Никто никуда не уедет! Выходите по одному, с поднятыми руками.       — Вы не поняли, — в голосе говорящего послышалась терпеливая усталость, с которой взрослые обращаются к непослушным детям. — Я не торгуюсь. Я дарю всем присутствующим возможность сохранить жизни. Возможность наказать преступников так, чтобы никто невинный не пострадал. Вы ведь этого хотите, агент Кэрри?       — Чёртов сектантский ублюдок! Будто в голову мне залез! Как у него это получается? — выругался Джейсон и махнул рукой.       Бронированные машины, готовые проломить дыру в стене дома, пришли в движение. Каждая несла на себе бочку со слезоточивым газом, чтобы распылить его внутри. За техникой двинулись бойцы с газовыми гранатами.       — Стоять! — спокойно донеслось из динамиков, и Джейсон вопреки здравому смыслу вытянулся в струнку.       Бойцы на мгновение замерли, но, подгоняемые капитаном, продолжили движение.       — Хорошо, я возьму на себя ответственность за то, что сейчас произойдёт, — произнёс всё тот же бесстрастный голос.       Бензобак передней машины взорвался. Живой змеей от него потекла огненная река, преградив дорогу штурмовикам.       — Я не отдам вам детей, — настойчиво донеслось из громкоговорителя. — Позвольте мне с ними мирно уйти. Иначе всё закончится очень плохо.       — Да что, чёрт возьми, здесь творится? — капитан провел ладонями по лицу, стирая сажу, и огляделся. Пострадавших не было видно. — Что за идиот готовил машины к выезду?       Джейсон подумал, что зря вчера отмахнулся от Тео, у которого было «предчувствие». Надо будет обязательно извиниться. Если вообще получится выбраться из этого дерьма без потерь, он будет извиняться перед ним не меньше пяти раз подряд.       — Позовите того, кто командует операцией! Сказал, имею право! Я — адвокат одного из тех, кто сейчас внутри дома.       Джейсон раздраженно прищурился, разглядывая того, кто добавлял пороха в костер и без того опасной ситуации. Человек в очень деловом костюме с очень представительным портфелем тыкал в лицо солдатам непонятными бумажками. Лицо адвокатишки было разукрашено синяками, и это немедленно вызвало у Джейсона нестерпимое желание добавить ещё парочку от себя. О, Джейсон отлично знал эту породу высокооплачиваемых судебных дельцов. Знал и терпеть не мог их, бесстыдно наживающихся на бедах, за деньги готовых оправдать тех, кого он с таким трудом упекал за решётку. И этот тоже явно сорвался с пьяной вечеринки ради пачки зелёных.       — Уберите этого недоумка! - выкрикнул он зло.       — Джейсон? — заметив его взгляд, человек стал ещё более настойчивым.– Кэрри Джейсон? Я знаю, что Мэгги направила вас сюда! Это я, я снабдил её информацией, и понимаю, что нужно делать. Позвольте мне войти и поговорить с ними.       — Вы сошли с ума? Не видите, что происходит? Если сунетесь туда, я не смогу гарантировать целостность вашего дорогого, — Джейсон презрительно подчеркнул последнее слово, — костюма. Боюсь, в нём могут появиться лишние дырки.       — Плевать! Я всё вижу! — выкрикнул Стэн, и тут же осёкся, понимая, что уменьшает свои шансы зайти внутрь. — Впервые я всё прекрасно вижу. Я виноват в происходящем, прошу, позвольте мне всё исправить.       — Что-то слишком много виноватых у нас получается, — процедил Джейсон сквозь зубы. — Обычно днём с огнём не сыщешь, а тут гляди. Куда ни плюнь, каждый берет на себя ответственность.       — Агент Кэрри, — Стэн изо всех сил старался говорить медленно, своим фирменным, отрепетированным многократными тренировками бархатным баритоном, от которого у женщин из коллегии присяжных против их воли появлялись волнующие мурашки.       Он очень надеялся, что и у Джейсона возникнет непреодолимое желание перевести дух, покурить, сделать глоток кофе, а не решать прямо сейчас, кому сегодня предстоит умереть. Голос подводил. Получалось что угодно — жалобно блеющий козёл, охрипший от кукареканья петух, но никак не столь нужный сейчас оратор-гипнотизёр. Он сглотнул застрявший в горле комок и произнёс искренне, как никогда не говорил в суде:        — Агент Кэрри, я пойду туда, даже если вы прикажете стрелять мне в спину. Лучше так, чем жить дальше, зная, что ничего не сделал. Вы ничем не рискуете. В крайнем случае, одним выпущенным под залог адвокатом. На другой чаше весов — возможность закончить безнадежный инцидент мирно, без единой жертвы. Я смогу это сделать.       — У вас десять минут, — серые глаза Джейсона смотрели мимо него. Он думал о том, что, возможно, пожалеет о своём решении, но Тео всегда просил его доверять своей интуиции, а Тео он верил больше, чем себе. — После этого я забуду, что видел здесь кого-то.       — Спасибо, Джей! Спасибо! — выкрикнул Стэн на бегу, оставляя агента Кэрри в недоумении разглядывать дорогущий портфель, который жадный до денег адвокат зачем-то бросил в пыли прямо у его ног.       Стэн мчался, будто боясь, что его вот-вот остановят — выкриком или пулей. Мчался, как гончая, разгоряченная охотой, и красный галстук, хлопавший его по плечу, словно длинный язык, лишь добавлял сходства.       

      ***

             Джон лежал на полу недалеко от входа в растекшемся под ним кровавом пятне. Стэн не хотел тратить на него драгоценные мгновения, но раненый неожиданно открыл глаза, приподнялся на локтях и прохрипел:       — Ты больше… не нужен. Никто… не нужен. Он…       Джон откашлялся и сплюнул тёмные сгустки. Глаза его полыхали безумным счастьем. Для тяжело раненого он выглядел на удивление бодро.       — Чудо! — он вскинул испачканные руки вверх. — Узрим же со священным трепетом волю Ангела и восславим дела его!       Стэн задержался рядом только для того, чтобы, наклонившись, прошипеть ему в лицо:       — Ангелы здесь только в твоём больном рассудке! Лем — всего лишь славный мальчишка, добротой которого пользовались ублюдки вроде тебя! Скоро я выйду отсюда вместе с ним и, уверен, к этому времени ты будешь восславлять дьявола на самой раскаленной адской сковородке.       Джон расхохотался и схватил его за рукав, оставляя на сливочно-белом костюме алые следы:       — А как же ты сам? Ты им не пользовался? Так будь благодарен за то, что такому ничтожеству, как ты, посчастливилось прикоснуться к его благодати! Теперь самое разумное, что ты можешь сделать — это оставить его в покое. Сейчас он уничтожит любого, кто встанет на пути его замысла!       — Если я причинил боль ему, то и отвечать мне только перед ним, — Стэн с силой разжал пальцы Джона, едва не вывихнув их, и перешагнул через него, игнорируя выкрики. — Пусть уничтожает. Если это его успокоит. Если поможет жить дальше.       Путь Стэну никто не преграждал, в пустом коридоре раздавались только его торопливые шаги. Заметив, что от одной из дверей по начищенному до блеска полу тянутся следы, Стэн распахнул её.       Светлый пол был весь в красных отпечатках детской обуви.       За столами, обхватив руками стаканы, наполненные вином, неподвижно сидели члены Семьи. Определенно живые, но застывшие без движения, как восковые фигуры, в нелепых позах, словно в детской игре «Замри».       — Эй! Что здесь происходит? — окрикнул их Стэн.       Никто не двинулся с места, не повернулся.       Он провёл ладонью перед лицом одного из мужчин — тот даже не моргнул. Потряс за плечо — с таким же успехом можно было трясти мраморную статую. Дыхание перехватило, скручивая живот спазмом, но он заставил себя оглядеться. Лемми среди сидящих не было.       «Кап-кап-кап», — источником единственного звука в столовой было вино, вытекавшее из разбитых бутылок на столах.       Стэн облегченно выдохнул. Пол в столовой был залит именно вином.       Отпечатки множества следов, бледнея, уходили по лестнице наверх, и Стэн шёл по ним, словно Гензель по хлебным крошкам. Кто знает, не выведет ли дорожка к жилищу злой ведьмы с черепами на кольях. Почти невидимые следы оканчивались у самой обычной двери на верхнем этаже дома, и он решительно дёрнул ручку, не давая себе возможности для сомнений.       Пророк Мо никогда не стремился к показной роскоши. Напротив, его комната не отличалась особым убранством. Стол, где он писал свои бесчисленные послания к пастве, надиктовывал божественные откровения и обращался с речами через громкоговоритель. Диван, на котором побывали слишком многие из Семьи, и ковёр, постеленный рядом с ним всё с той же целью. Чтобы тот, кто служил Мо всей душой и телом, не испытывал неудобств на жёстком холодном полу.       Неизвестно, было ли удобно хозяину комнаты сейчас самому лежать на этом ковре. Сам сказать он не мог. Все его силы уходили на то, чтобы хрипло, с трудом дышать. Лицо приобрело почти такой же цвет, как его любимая рубашка, а руки царапали горло.       Все дети Семьи тоже были там. Испуганно сверкая глазёнками, тихие и сосредоточенные, они сбились кучкой у окна вокруг единственного взрослого, не изображавшего из себя статую. Он выглядел незнакомо, но его Стэн узнал бы в любом облике. Даже полностью лишившись зрения.       — Ты?! — выдохнул Лемми удивлённо.       Стэн мысленно вознёс хвалу тому, в кого никогда не верил, и расплылся в глупой, широкой, пёсьей, от уха до уха улыбке, так не подходящей обстановке:       — И ты! Я и ты — разве не здорово? Теперь мне наконец понятно, что здесь произошло. Все застыли, пораженные твоей неземной красотой. А этот хмырь — он мотнул головой в сторону лежащего, — так и вовсе, похоже, не перенёс восхищения.       Тёмные зрачки Лемми вспыхнули красным, но Стэн не испытал страха. Всё, что он хотел сейчас — это прижать его к себе, крепко, до хруста в рёбрах, и начать покрывать поцелуями бритую макушку. Не смог. Тело под взглядом Лемми сделалось непослушно-каменным. Чужая воля придавила его тяжелой плитой. Оцепенение продлилось несколько мгновений, и так же внезапно исчезло, оставив после себя горячее покалывание, какое бывает в обмороженных конечностях.       — Как ты нашёл меня? — в голосе Лемми не было ни удивления, ни радости. Скорее, это прозвучало как «зачем ты искал?».       — Не тот вопрос, — Стэн встряхнулся, разминая непослушное тело, и сделал шаг вперёд. — Как умудрился потерять, вот что лучше спроси.       — Тебе не место здесь, — Лем сделал жест рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. — Уходи!       — Повторяешься, — мягко произнёс Стэн и шагнул ещё раз, ступая осторожно, как по канату. Дети опасливо расступались по обе стороны от него, образуя живой коридор. — Подобный разговор уже был, когда судьба свела нас тем холодным весенним днём. Значит, ты должен помнить — простого «уйди» мне недостаточно. Что произошло? Они опять вбили тебе в голову свою дурь про проклятие?       Лемми сжал зубы и убеждённо забормотал, словно споря с кем-то невидимым:       — Прав… я был прав! Нечистый! Стоило только поддаться — и больше не могу контролировать. Я только хотел, чтобы Джон остался жив. Чтобы Мо никому не причинил вреда. Чтобы дети не пострадали… Что, доволен теперь? Теперь всё справедливо, ты так считаешь? Или может…       Он застонал. Затем зарычал. Его лицо постоянно меняло выражение. Ярость, отрешённость, ужас, безразличие - точно зловещие маски, напомнившие Стэну изображения индийских богов в древних храмах.       Дети начали всхлипывать.       — Как бы я ни старался, всегда выходит только хуже! Боюсь, люди из полиции пострадали, и Мо, кажется, не дышит. Я ничего не смог! - произнёс Лем с отчаянием. - И, Стэн, я думал сам воспитать детишек, дать им новую семью. Но кем они вырастут рядом со мной? Теперь думаю, нужно отвезти их на ранчо к тем священникам, а потом… нельзя позволить жить такому, как я…       Ноги Стэна задрожали, комната закружилась. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и шагнул вперед, как за собственным спасением, заключая Лемми в объятья. Тот дёрнулся, но Стэн отпустил бы его только вместе с собственными оторванными руками:       — Зачем упорно твердишь, что нечист? Повтори хоть тысячу раз — я отвечу то же, что и в первый: не встречал никого чище. Ты дал мне желание жить и теперь хочешь снова его забрать? Мне не нужна жизнь без тебя, так что давай будем справляться дальше вместе! Ты говорил, что не хочешь слышать от меня слово «люблю». Признаю, мы слишком часто произносим его бездумно. Называем любовью даже своё эгоистичное желание пользоваться человеком.       Он прижал Лемми к себе так крепко, будто хотел втиснуть его себе под кожу, затем ослабил хватку, но не отпустил совсем, чувствуя, как он прижимается в ответ.       — Сначала мне было просто жаль тебя. Нет, послушай, — Стэн ощутил, как Лем вздохнул, погладил его по спине и шёпотом продолжил. — Знаешь, это ноющее чувство, от которого так тяжело избавиться — я упивался им, представляя себя благородным рыцарем, который спас несчастного. Я был счастлив, что ты зависишь от меня и одновременно ненавидел себя за это. Но чем дольше был с тобой рядом, тем яснее понимал — это ты спас меня. Это я завишу от твоего запаха, твоей доброты, кошачьей нежности, даже от твоих идиотских гимнов и пресных лепёшек из муки, лука и воды, которые ты зачем-то упорно продолжаешь печь на ужин. Завишу от своей радости, когда, просыпаясь, вижу тебя рядом. Сегодня я не слишком похож на рыцаря. Нет белого коня, и рожа потрепана. Но в этих руках ещё достаточно сил, чтобы забрать отсюда и тебя, и этих детишек, а потом проследить, чтобы ни одна тварь здесь не осталась безнаказанной. Только скажи, чего на самом деле хочешь.       — Я всегда хотел невозможного, — тихо произнёс Лемми. — Быть нормальным. Чтобы меня любили. Свою семью, дом, и чтобы все вокруг счастливы. Я пытался перевернуть мир ради этого. Сейчас, когда ты меня обнимаешь, я чувствую, что мир встал на своё место, а я вернулся домой. И я хочу, чтобы ты…       Стэн ощутил, как ноги Лемми подкосились, и подхватил его, обессиленно обмякшего, на руки. К его горячей щеке прижалась невидимая ладонь, холодные пальцы огладили скулы и исчезли. Стэну показалось, что он слышит окончание последней фразы в своей голове.       — Эй, малыш! — окликнул он ближайшего мальчугана и попытался улыбнуться ему. Судя по тому, как тот скривился, готовясь расплакаться, попытка завоевать доверие не удалась. — Ну-ну, с ним всё будет хорошо! Дядя поможет. Дядя сейчас вообще всё может.       Большеглазая, словно лемур, девочка, руки которой были внахлест исчерчены красными следами, недоверчиво вглядываясь в лицо Стэна, спросила:       — Нам… Нам говорили, что грешники снаружи… там, из мира… не умеют любить. Но ты правда… правда-правда любишь нашего Леммичку?       — Правда, милая, — произнес он дрогнувшим голосом. — Благодаря ему, я понял, что мир — не такое уж страшное место. Ты тоже непременно это увидишь. А сейчас подай-ка вон то белое покрывало. Дядя другим дядям махать этой штукой будет. Игра такая, очень интересная. И давайте за мной потихоньку.