Someone's Someone

Эрвин отсутствовал уже полторы недели. Он отправился в столицу в прошлый понедельник, чтобы как всегда уладить целую кучу проблем, которые словно из рога изобилия сыпались на Разведкорпус, и обещал вернуться уже к субботе — ко дню рождения Леви. Не сказать, что Леви прям любил и ждал свой день рождения, день как день, ничего особенного, но в этом году он был даже не против справить его с Эрвином, насладиться интимной обстановкой вдвоём и редкими минутами спокойствия, которые так трудно выцарапать в не прекращающемся потоке стресса, боли, смертей и слёз. Этот день рождения должен был стать особенным, и вовсе не потому, что Леви уже переваливало за тридцать пять, а потому, что до следующего дня рождения он может вовсе не дожить. Или же Эрвин. Он всю жизнь был одинок и даже не рассказывал, когда родился, как он жил, какой была его мать, лишь Эрвину удалось выудить эту информацию, и он обещал, обещал быть с ним, чуть ли не клялся: «дела срочные, но я точно вернусь к субботе, мы проведём замечательный вечер и не менее замечательную ночь». Но суббота прошла, и это был самый гнетущий, самый одинокий и разочаровывающий день в жизни Леви, если не считать дни, когда приходилось прощаться с павшими близкими и товарищами. Вестей от Эрвина не было совсем. Ни хороших, ни плохих, никаких. Не было понятно, удалось ли ему договориться о финансировании, позволят ли ему увеличить количество мест в Разведкорпусе, чтобы пригласить ещё больше солдат, убедил ли он хотя бы в этот раз, что столице не нужно столько без дела слоняющихся офицеров полиции, сколько нужно разведчиков для спасения всего человечества, или всё пошло прахом, Корпус решили упразднить, а Эрвина привлечь к ответственности за мошенничество и обман. В отсутствие новостей волновались все разведчики, но Леви было плевать на тревоги остальных, его собственная с каждым днём только нарастала. И если в первые дни он полагал, новостей пока попросту нет, к субботе он уже злился, что Эрвин не успел, а его обещаниям грош цена, то к следующей среде все его мысли были заняты только пропажей Эрвина. Пытался отвлекать себя делом, тренировался и тренировал других, ругался больше обычного и ходил мрачнее тучи, что все боялись попасть ему под руку, чистил конюшню, убирался на кухне, готовил и даже заглядывал в кабинет к Эрвину, куда доступ был только у самого Эрвина, а с недавних пор и у Леви. Посидел за его столом, представляя, что Эрвин находится рядом и копается в каких-то книгах, а Леви дразнит его, расстегивая потихоньку рубашку, отвлекает Эрвина. Но было непривычно пусто и тихо, даже вопреки обыкновению не пахло духами Эрвина — выветрились за эти дни. Ханджи была уверена, — по крайней мере, на словах — что Эрвин задерживается, потому что всё отлично и переговоры сдвинулись с мёртвой точки. Леви был более пессимистичных взглядов и готов был уже ехать в столицу выручать Эрвина, хотя тот просил его не приезжать, чтобы избежать возможных проблем. Но этой ночью, ложась спать, Леви уже знал — завтра он отправится в столицу, и будь, что будет. Спать в своей комнате он больше не мог, поэтому решил ночевать в спальне Эрвина — она была просторнее, а кровать уютнее, простыни не менялись с его отъезда, поэтому на них ещё сохранился его запах. Закрыв дверь на ключ, потушив на ночь камин и задернув занавески, чтобы яркая луна не слепила глаза, Леви разделся догола и забрался под пуховое одеяло. Оно было настолько тяжёлое и большое, что Леви сразу почувствовал себя маленьким ребёнком, на мгновение стало хорошо и спокойно, мысли улеглись и показалось, что всё на самом деле хорошо, Леви просто зря себя накрутил. Он обнял подушку, пропахшую интимным маслом, которое они использовали, мылом Эрвина и его духами и вдохнул смесь ароматов всей грудью. Представил, что Эрвин, огромный и горячий, как печка, лежит рядом и прокручивает список дел на завтра, тихо бубня их себе под нос. От этих мыслей Леви только больше затосковал. Отвернулся от пустующего места и упёрся взглядом в потолок. Что сейчас делал Эрвин? Разговаривал с Пиксисом? Лёг спать? Гулял по ночной столице? Или мёрз в тюремной камере, думая, может быть, о Леви? Невозможно угадать. Леви мотнул головой, прогоняя тупые мысли, и решил подумать о приятном. О том, как Эрвин вернётся, будет сто часов виновато извиняться, что пропустил день рождения Леви, покажет, какой подарок ему привёз и отменит все дела на целые выходные, чтобы провести их только с Леви. Они будут гулять в лесистой местности, целоваться там, где никто не видит, может, даже займутся сексом прямо в лесу, несмотря на протесты Леви о том, как это негигиенично и даже опасно, но его член будет вовсе не согласен с промедлениями. А после этого они бы вернулись обратно, пообедали, попили чай и улеглись бы на диван в обнимку почитать какую-то модную в столице книжку или просто поговорить. Не выдержали бы размеренности вяло текущего времени и снова бы переспали. И ещё. И вечером тоже, и ночью. Леви представлял обнажённого Эрвина, его золотистую кожу, испещрённую уродливыми шрамами, его развратное лицо, полуприкрытые глаза и распахнутые опухшие губы, его мясистую грудь, которую, кажется, он поддерживал в форме только чтобы Леви целовал, царапал и кусал её, и, конечно, его толстый, ладный член, который, сколько ни разрабатывай задницу, всё равно каждый раз с трудом втискивался в Леви, даря блаженное удовольствие на грани боли. Леви сглотнул скопившуюся слюну и понял, что его собственный член уже наполовину встал и ожидал повышенного внимания к себе. Игнорировать тянущее чувство было себе дороже, всего за неделю Леви истосковался по тактильности и интимным ласкам, а если завтра вся жизнь уже могла перевернуться с ног на голову, оставалось помогать себе самому. На мгновение выскользнув из-под тёплого одеяла в прохладу комнаты, Леви взял из шкафа чистое полотенце и вернулся в кровать. Положил его рядом, а из скрипучего ящика тумбы достал бутылочку с заканчивающимся кедровым маслом. Хотелось чего-то большего, чем подрочить и уснуть. Горящий предвкушением, он вылил немного масла на ладонь, сжал кулак, прогревая его, и, запустив руку под одеяло, обвёл скользкими пальцами анус. Другой рукой он бережно, практически успокаивающе поглаживал член, думая о том, как его обычно разогревает Эрвин. Как он терпелив и осторожен, зная, что интимная чувствительность Леви гораздо выше, чем какая-либо другая. Руки у Эрвина большие, сильные, пальцы толстые и, когда Леви проскользнул своими сразу двумя внутрь, это показалось непривычным, недостаточным. Его руки были меньше, пальцы худые и костлявые, а сам себя Леви давно не разрабатывал, слишком ему нравилось чувствовать Эрвина внутри себя — его пальцы, язык, член, что угодно, лишь бы это был Эрвин. Леви довольно быстро добавил третий палец, поглаживая изнутри стенки ануса. Сильно пахло кедровыми орехами — не самый любимый запах Леви, ему больше нравились ненавязчивые цветочные ароматы, но он бы не стал тратить такое дорогое масло без Эрвина. Под одеялом становилось жарко, но он не планировал его откидывать. Жара напоминала о том, как горит возбуждённое тело Эрвина, когда тот его трахает. Глаза защипало от приближающейся, но никак не свершающейся своими силами разрядки, Леви дрочил влажный, горячий член быстро и рассинхронно с тем, как трахал себя пальцами, но ничего не получалось. Руки начинали уставать. От отчаяния он откинулся на подушку, позволил себе отдышаться, чтобы продолжить. Сердце болело, ему было не до оргазмической эйфории. Чуть придя в себя, Леви переполз на сторону Эрвина, чтобы носом уткнуться в подушку, пропахшую им насквозь, лег на бок и, приспустив одеяло, чтобы было удобнее продолжать, положил под бёдра полотенце. Продолжил, изо всех сил вжимаясь лицом в подушку, в абсолютно идиотской позе, добавил четвёртый палец, жёстко, даже больно дёргал по члену. Эрвин, мать твою, вернись ты уже и трахни меня. Он кончил на полотенце, выдавливая себя до последней капли не только физически, но и морально. Всё тело дрожало, анус судорожно сжимался, выталкивая пальцы, но Леви продолжал упорно давить на чувствительную зону внутри, доводя себя до исступления. Только изрядно времени спустя после того, как он кончил и бессильно прилип к кровати в несуразной позе, не в силах двинуться и замерзая, он вытер промежность обкончанным полотенцем и скинул его на пол. Обнял подушку Эрвина, надеясь уткнуться в неё и быстро уснуть, но она оказалась совершенно мокрой от слёз. Сон долго не шёл несмотря на то, что сознание было обессилено вместе с телом, а когда всё-таки накатывал прерывистыми беспокойными волнами, легче не становилось. Пол ночи Леви метался от тревоги, одиночества и холода, не находя себе места. Ему виделось, что Эрвина схватили и мучают, что ему причиняют боль, угрожают, шантажируют. Что ему холодно, что он голоден, что он ранен и беспомощен. Сквозь сон Леви слышал собственные стоны, когда во сне кричал и отчаянно пытался вызволить Эрвина. — Глупый, ну чего ты, — прозвучало как из-под толщи воды. Глухо, но так знакомо. Нечто тёплое коснулось его щеки и погладило нежно. Леви с трудом разлепил глаза и увидел перед собой мутно расплывающееся в отблесках свечи лицо Эрвина. Тот гладил его по лицу, по волосам и виновато улыбался. — Ты вернулся. — Прости, что задержался, Леви. У Леви пока не было сил возмущаться и обижаться, только честно признаться: — Я волновался. Эрвин понимающе кивнул. — Я знаю. Я постараюсь загладить свою вину. Спи дальше, я пока разогрею воду и помоюсь с дороги, вернусь к утру. Он собирался было встать, — ведь сидел на коленях у кровати, — но Леви лихорадочно вцепился в его руку: — Стой. Нет. Останься. Туман сна постепенно начинал рассеиваться, и Леви понимал, что это реальность, что Эрвин действительно в порядке, жив и здоров, и никуда не денется, пока отлучится в баню, но ничего не мог с собой поделать. Сердце яростно колотилось от радости и облегчения. — Леви, но я же совсем грязный, весь день на коне провёл, — он старался говорить спокойно, но даже в неярком свете свечи было видно, что он тревожится за Леви не меньше, чем тот за него. — Мне всё равно, раздевайся и залезай под одеяло… прошу, — Леви умоляюще смотрел в его глаза и не мог не заметить удивление, отразившееся в них. То ли от морока сна, то ли от нереализованного нормально желания ранее, Леви был сам не свой и едва ли мог контролировать себя. И Эрвин это понимал. Он, очевидно, заметил полотенце на полу. Заметил, какое раскрасневшееся было лицо Леви, а глаза — безумные. Эрвин наклонился поцеловать его лоб и задержался так на считанные мгновения, — этот жест успокаивал обоих, — а потом отстранился и согласился: — Хорошо, только руки ополосну. Под «ополосну» он, конечно, имел в виду «натру мылом посильнее и под ногтями почищу, потому что по глазам вижу, чего ты хочешь прямо сейчас», что и сделал после того, как разделся догола. Комната совсем остыла, от каминного тепла не осталось и следа, зато морозный ветер с улицы сквозил через щели старой оконной рамы, но Эрвина это, кажется, не волновало, и Леви завороженно рассматривал изгибы его тела со спины в полумраке, пока тот возился у рукомойника. Член не заставил себя ждать и снова заныл, прося на этот раз прикосновений Эрвина. Вернувшись к постели и нерешительно сев на её край, он виновато пробормотал: — Руки теперь ледяные. — Давай сюда, — Леви выправил руки из-под одеяла и взял ладони Эрвина в свои. Действительно ледяные, но это ничего. Родные зато. В шрамах и мозолях, но всё равно мягкие — Леви заставлял его каждый день перед сном смазывать руки питательным маслом, чтобы эти жёсткие мозоли не причиняли боль. Поэтому несмотря на всю грубость формы, несмотря на очевидные признаки старения, отразившиеся на его руках, они были нежные и приятные на ощупь. Леви поднёс его руки к губам и поцеловал костяшки по очереди. Они немного пахли конским потом, но едва уловимо — запах мыла почти перебивал его. Эрвин действительно был помятый с дороги. Уставший. Лицо осунулось — непонятно, когда он в последний раз спал. Но смотрел на Леви ласково и не смел прерывать его, что бы он ни делал. — Я хочу тебя невыносимо, — простонал Леви, но не с удовольствием, а с обидой, и откинулся на подушки. — Но тебе стоит поспать, видок хреновый. — Я в порядке, — Эрвин забрался на кровать и после нырнул под одеяло — порядком замёрз уже сидеть голышом. — Только скажи, что мне сделать, и я сделаю. — Уверен? Дашь согласие, и я не планирую тебя жалеть, — предостерег Леви, пока чужая потеплевшая рука, оглаживая обнажённое тело Леви, двигалась вниз. — Уверен. — Тогда трахни меня, умоляю. Глаза Эрвина вмиг потемнели, подернутые дымкой похоти. Даже его голос понизился. — Ты ведь себя подготовил уже, да? — минуя полувставший член, он проник пальцами между ягодиц и погладил скользкий от масла анус. Легко толкнулся внутрь средним пальцем — Нгх, — Леви задышал глубже и прикрыл глаза, концентрируясь на ощущениях. Таких, каких надо. Это были пальцы Эрвина, и они знали что делать. — Ложись боком, — скомандовал Эрвин, и Леви повиновался. Теперь он оказался лицом к светильнику, в котором ещё долго будет гореть свежая свеча. Эрвин перегнулся через Леви и достал из своего ящика цветочное масло. — Давай кедровое, — предложил Леви. — Ты ненавидишь же его. — Ну и что, это сбережем пока. Эрвин выразительно закатил глаза. — Я тебе ещё двадцать таких банок куплю, только перестань считать каждую каплю. Эрвин был прав — издержки нищей жизни Леви в подземном городе. И как будто в подкрепление своего безрассудного отношения к вещам, Эрвин вылил на ладонь так много, что излишек даже полился мимо — на Леви, на постель, источая прекрасный нежный, расслабляющий аромат. Отмываться потом будет, конечно, нелегко, но. Эрвин подложил под его голову руку и поцеловал висок: — Просто расслабься. — Я расслаблен, — пробубнил Леви, в нетерпении ожидая вкусного — и вот оно, раскрытой ладонью Эрвин погладил между ягодиц Леви, щедро смазывая всё маслом, а после проскользнул внутрь двумя пальцами. Он молча ласкал Леви, попеременно внутри и снаружи — то проникал пальцами глубоко, раздвигал их и давил на приятное, то выскальзывал и вместо этого мял, гладил мошонку. При этом не переставал зацеловывать-вылизывать ухо Леви, покусывать его мочку, тереться носом о скулу и целовать висок. Было настолько хорошо, что даже плохо, не верилось, что это не очередной лихорадочный сон. Леви дышал глубоко и постоянно промаргивался, чтобы постыдно не расклеиться прямо в руках Эрвина. Он не мог позволить себе такое. — Ты плакал во сне, — осторожно проговорил Эрвин, зная, что задевает больные струны, но при этом, стараясь задобрить Леви, продолжал потягивать стенки его ануса, сгибал костяшки и раздвигал их. Леви промолчал, лишь поджал губы. Эрвин продолжил: — Откройся мне, пожалуйста. Не только в сексуальном плане, знаешь, — пояснил Эрвин и прижался губами ко лбу Леви. Он ходил по тонкому льду, и в любой другой день Леви бы от таких разговоров его только нахуй бы послал. Но сейчас он лежал на бицепсе Эрвина, как на подушке, к его худой спине прижималась крепкая, объёмная грудь, пальцы в его заднице творили невесть что, но невероятно прекрасное. Танец огонька свечи завораживал, а мужественный запах Эрвина, не смытый после долгой поездки, — пьянил. — Тебя долго не было, я думал, что тебя схватили, — Леви пожал плечами, стараясь набросить на себя безразличие, будто он только мельком об этом размышлял. — Зачем им это делать? — спросил Эрвин. — Ты же знаешь, что Корпус считают ересью бесполезной. — Думаешь, я не смог бы отбиться? — Нет, ты же переговорщик. Вечно перед ними стелешься и пытаешься умаслить, — Эрвин добавил третий палец и потянул его анус до лёгкой боли на мгновение, что Леви зашипел. — Что, правда глаза колет? — Даже если ты и прав, то ничего же не случилось, — как ни в чём ни бывало ответил Эрвин. — Ты ни одного письма не написал! Откуда я мог знать? — Леви попытался повернуться лицом к Эрвину, но получилось только столкнуться щекой с его носом. — Я пропадал и на большее время, и мы говорили уже, что мне не дают возможности писать сюда, пока идут переговоры. Так почему ты запаниковал именно сейчас? — Эрвин допытывался. — Ты нахуй весь настрой сейчас испортишь, — озлобился Леви. — Ответь, пожалуйста. — Потому что ты пропустил мой день рождения, доволен? — Леви оттолкнул его, что Эрвин машинально убрал руку от его гениталий, и повернулся лицом. — Потому что впервые в жизни я ждал этого дня, а тебя не было, ты даже слова не написал. Твоим обещаниям грош цена, я впервые доверился кому-то, а этот кто-то оказался таким же безответственным олухом, как и все здесь, — у Леви задрожали губы. — Потому что я ненавижу тот факт, что я привязался к тебе как щенок, хожу хвостиком и открываю душу по щелчку твоих пальцев, в то время, как у тебя на первом месте всегда Корпус и наверняка тебе просто нравится меня трахать, а в качестве хобби раскалывать мою скорлупу как орехи, пока окончательно не сломаешь, и тебе не станет наплевать. И ненавижу… ненавижу, что даже после этого я буду привязан к тебе и хотеть тебя, да я даже сейчас изнываю по тому, что ты обыкновенно вытворяешь с моей задницей, потому что у меня никогда не будет кого-то, похожего на тебя. — Ты правда думаешь, что я с тобой только ради секса? — Эрвин искренне удивился. Леви так не думал. Не был уверен. Это было вероятно, учитывая, как не совсем уж радужно начинались их отношения, и раньше Эрвин трахался с ним, как с безвольной тушкой, лишь бы получить разрядку. — Были мысли. Ты этого добивался? Всё желание сбил. — Да. Я этого хотел, Леви. И, признаюсь, я воспользовался твоим состоянием, чтобы узнать эту правду, но мне надо было. Леви вспыхнул, сердце бешено заколотилось. — Да ты вообще… — Перебью. Ты можешь меня сколько хочешь поносить за то, как я себя вёл с тобой раньше, за то, как манипулирую тобой сейчас, чтобы знать, что ты скрываешь, за то, что не исполняю обещания, но ты помни, что на моих плечах весь Корпус, и у меня нет времени носиться отдельно с тобой и считывать загадки твоей души в твоих глазах. В столице я работал, у меня не было возможности и времени, я виноват, но я делал это ради нашего дела. И я добился своего. И я извинился. Но то работа, а с тобой я только на полпути к тому, чтобы узнать тебя настоящего, того, что ты прячешь за маской равнодушия. Леви нечего было ответить. Его больной ум от недостатка сна и переизбытка похоти сходил с ума между желанием заткнуть Эрвина поцелуем и направить его член в свою задницу и чтобы врезать ему в челюсть, одеться и уйти. — Ну и что же ты хочешь знать обо мне? — спросил он с вызовом. — Всё. — На это много времени уйдёт, конкретизируй, — Леви допытывался, взбешённый начавшимся диалогом, когда они давно уже должны были стонать друг другу в губы, забыв обо всех тревогах. — Почему ты до сих пор думаешь, что я с тобой только ради секса и личного интереса, если я не раз, не два, а сотни раз доказывал, что я влюблён в тебя? Что я дорожу тобой? — Потому что… — у Леви встал комок в горле. Это было невозможно выговорить. Это бы означало, что он гораздо слабее и чувствительнее, чем думал о себе. Все, кто его любил уходили — по своей воле или нет, неважно — так что он отказывался ещё кого-то впускать в этот круг, всё равно скоро либо Эрвин, либо он сам, либо оба сдохнут. — Я пойду. Он не смог. Разочарованно выдохнул и отвернулся, собравшись действительно уходить, но Эрвин схватил Леви за плечо и уложил обратно, навис над ним. Его лицо было сосредоточенным и упрямым. И очень красивым. Возраст ему шёл. — Что мне сделать, чтобы ты произнёс то, о чём на самом деле подумал? — Обними меня, — Леви ответил шёпотом. Эрвин задержался с секунду взглядом на его лице и послушался. Лёг рядом и обнял Леви, прижимая его к себе, поцеловал в губы, — этого им обоим так не хватало, — а потом устроился головой на его плече. Леви зарылся носом в волосы Эрвина и закрыл глаза. Вдруг стало так тихо. Только биение их сердец было слышно, — рысью колотившееся у Леви, и более спокойное, но тоже взволнованное у Эрвина. — Если между нами действительно что-то серьёзное, — спустя время проговорил Леви, когда Эрвин, скорее всего, уже смирился с тем, что продолжения разговора не будет, — то значит скоро ты или я потеряем ещё одного близкого человека. А ближе тебя у меня ещё никого не было. Я убеждаю себя, что между нами только секс, что тебе не надо большего, и стараюсь смотреть на это также — тогда, когда кто-то из нас умрёт, другой не будет сильно страдать. Но при этом я ненавижу эту мысль всем сердцем, я хотел бы жить другую жизнь, я хотел бы не стыдиться говорить с тобой честно о чувствах и верить, что тебе это нужно не для того, чтобы поставить очередную галочку в своём отчёте. Эрвин слушал внимательно, практически не дыша. Усмехнулся на словах об отчёте, но ничего не сказал, потому как Леви, переведя дыхание, продолжил: — Потерять тебя очень страшно. Даже мысль о том, что ты мог попасть в передрягу в столице, которая ничто по сравнению с тем, что ожидает нас вне стен, привела меня в ужас. Мне не нравится, что я потерял контроль над собой. Если ты скажешь, что наши отношения ничего не значат, и мы просто доживаем наш век с хоть каким удовольствием, если ты подтвердишь, что тебе нужен только секс, возможно, я снова смогу быть более рациональным и последовательным. Возможно, если я поверю в то, что, — Леви запнулся и сглотнул, — это всё… возможно, было ошибкой, что близость большую, чем просто телесную, я просто надумал… Я не испытаю больше эту горечь потери. По щеке скользнула непослушная слеза, и Леви сморгнул, стараясь взять себя в руки. Удостоверившись, что Леви не собирается больше ничего говорить, Эрвин поднял голову. Обнял его лицо своими огромными ладонями, глядя на него как на самое драгоценное в его жизни и при этом совершенно безмозглое, будто Леви бред полный наговорил, а Эрвин жалеет его как дитё малое. Но Эрвин не смеялся над его словами и не называл его глупым, он сказал, продолжая поглаживать по его покрывшимся испариной щекам: — Ты почти во всём прав, Леви. Я не буду тебе врать, потому что ты будешь знать, что это наглая ложь, ведь рано или поздно мы действительно оба умрём. Скорее всего, рано. Может быть, даже от нас ничего не останется, чтобы похоронить, — в его голосе скользила горечь, звуки с трудом вырывались с его губ, но он, не отводя взгляда от Леви, продолжал говорить. — Но именно по этой причине нам нельзя сейчас терять времени, надо взять от отношений всё хорошее, что возможно, а не отталкивать друг друга. Я понимаю твои страхи, я испытываю точно то же самое касательно тебя, ты думаешь почему в строю я тебя ставлю так, чтобы ты был в поле моего зрения? — Эрвин усмехнулся. — Как будто я смогу тебя уберечь. Но ничего не могу с собой поделать, когда тебя нет рядом, мне неспокойно. Я очень… — Эрвин облизал губы, опустив взгляд на губы Леви, — очень дорожу теми эмоциями, которые ты мне даришь, даже если ведёшь себя как последний засранец. Я хотел бы, чтобы мы заранее смирились… свыклись… с тем, что мы оба уже без пяти минут трупы, и просто жили, пока можем. Как тебе такая мысль? — Какой же ты романтик, Эрвин Смит. — И всё же? — Нам уже нужно посыпать себя землёй? — Леви отшутился, отводя взгляд. — Посмотри на меня, — Эрвин погладил его большими пальцами по скулам и дождался, пока Леви, нехотя, повинуется. — Если я умру первым, если тебе придётся хоронить меня, пожалуйста, позволь себе оплакивать меня, не натягивая маску каменного спокойствия, а потом просто отпусти, хорошо? Я всегда душой буду с тобой, и я верю, что на этих чёртовых стенах и титанах мир не заканчивается, и мы ещё встретимся, когда на земле будет мир и покой. Я обещаю, что найду тебя. — Это тебе в столице промыли мозги такими одухотворёнными мыслями? — хмуро проворчал Леви. — Доверься мне в этом. Хотя бы в этом. — М… И как же ты отыщешь меня? — не веря, что действительно говорит это, спросил Леви. — Я найду способ. — А сейчас… мы продолжим? — Леви было неуютно продолжать дальше разговор, когда из него буквально душу вынули, и теперь изо всех сил старался вернуть жизнь в прежнее русло, расставить всё по местам, где Леви саркастичный засранец, а Эрвин любит его трахать. — Ты ещё хочешь? — Эрвин удивлённо поднял брови. — Уже близится рассвет. — Ты мне задолжал, — Леви пожал плечами. Он помнил, что экспедиция будет через месяц. Всё планировалось сильно заранее и подготовка шла полным ходом. Слова Эрвина о том, как его хоронить, звучали зловеще и теперь не лезли из головы, словно пророчество. Ничего хорошего этот разговор, кроме нахлынувшего душевного окоченения, не принёс, страхи Леви только усилились, и он надеялся заглушить это чем-то обыкновенным, плотским, приземлённым. Он хотел чувствовать Эрвина в себе и вокруг себя до тех пор, пока он полностью не истощится, чтобы мозг больше не подкидывал всякую ерунду. Леви никогда не был таким, и невозможность контролировать эти эмоции выводила из себя. Эрвин, замечая, что только усугубил ситуацию, больше ничего не отвечал и поцеловал. Бережно очертил языком сухие губы Леви, а потом поцеловал каждую отдельно — верхнюю, нижнюю, верхнюю, нижнюю. Леви просяще открыл рот, и Эрвин лизнул его язык. Припал ближе, целовал глубоко, горячо, цветочными пальцами снова нащупав недоработанное место, но Леви заскулил: — Пожалуйста. Членом. — Но ты ещё не готов. — Мне всё равно, — тихо взвыл Леви и повернулся к нему спиной, тычась задницей к члену Эрвина. — Скажи, если будет больно, — как обычно предостерёг Эрвин. Сделай, как можно больнее, подумал Леви. Он действительно был не особо готов, Эрвину не сразу удалось войти хотя бы на немного, член постоянно соскальзывал между ягодиц, и тогда Леви приподнял левую ногу, давая больше доступа. Он закрыл глаза, концентрируясь на том как толстый член растягивал его, до боли, может, даже до крови, Леви понятия не имел, но боль была сильнее обычного — как когда-то давно, когда они только начинали сходиться, а Эрвин совершенно не отличался заботой о нём и однажды случайно порвал. — Леви, ну очень узко, — осторожно прошептал Эрвин ему в ухо и поцеловал шею, стараясь успокоить мелкую дрожь, — я знаю, что тебе больно. — Продолжай, — упрямо сказал Леви и стиснул челюсть. Эрвин дотянулся до флакона с маслом, неловко отвинтил крышку и кое-как вылил себе ещё на руку. Вышел из Леви, обильно смазал свой член и попробовал ещё раз — скользило лучше, но… Когда член полностью вошёл, Эрвин тихо выдохнул и замер. Гладил маслянистыми пальцами скулу Леви, рассматривал его хмурое лицо, целовал волосы. Леви хотелось распасться микро частицами от того, как теперь всё ощущалось правильным, от пульсации члена Эрвина, возбуждённого крайней узостью, от того, как его анус практически отчаянно сокращался из-за болезненного растяжения, от того, как его собственный член ныл, а пальцы на ногах поджимались, от того, как Эрвин прилип к его спине, живой, горячий, как он дышал и билось его сердце. Когда Эрвин начал двигаться, Леви позволил рулить ему всем процессом просто расслабившись в руках Эрвина утопая в его касаниях, поцелуях, мягком шёпоте: «прости меня». Толчки становились всё быстрее, член Леви тоже не оставался без внимания — Эрвин грубо его дрочил, всё громче пыхтя, приближаясь к развязке. Его надолго не хватило, с глухим рыком в шею Леви, он кончил, ненароком сжимая орган Леви сильнее, чем нужно. Но Леви так и не смог кончить. У него не получалось. В его заднице буквально горел уже ослабевший от разрядки член, анус сладко ныл от растяжения, рука Эрвина слабо по инерции водила вдоль ствола, но всё, что Леви удалось выдавить из себя — это слёзы. Он не понимал, почему плачет, почему позволяет себе это делать при Эрвине, почему Эрвин не подкалывает его картинно, а целует висок и вытирает тыльной стороной ладони щёки, почему на каждый всхлип, Эрвин шепчет: тшш, всё в порядке, я рядом, я здесь, я весь твой, я живой, я люблю тебя, а рука не уходит с его члена, и продолжает гладить самую чувствительную область тела Леви, делая только хуже. Леви не заметил, как провалился в сон, но сон длился всего будто мгновение: закрыл глаза — и открыл, когда слепящее солнце уже было в зените и прорывалось сквозь занавески. Эрвина рядом не было. Промежность Леви была обтёрта, следов масла и спермы практически не было — хотя Леви знал, это только пока он не встанет. Голова болела как после пьянки. В животе мутило. Но очень хотелось облегчиться, так что ничего не оставалось кроме как встать, привести себя в порядок и сделать вид, будто ничего не произошло. На это ушло время, но едва он умылся ледяной проточной водой, стало определённо лучше. В крепости практически никого не было, все тренировались на улице, несмотря на холод, поэтому Леви никто не тревожил. Он ожидал, что найдёт Эрвина в его кабинете, но и там его не оказалось, что весьма озадачивало. Особенно после того, что было накануне. Дурные мысли Леви гнал ссаными тряпками — Эрвин был просто чем-то занят. Искать его и бегать по всей округе сил не было, так что Леви решил просто переодеться и отдохнуть у себя в комнате, а там решит. Его дверь почему-то оказалась незапертой, что кольнуло неприятной тревогой, но, едва она отворилась, он сразу понял причину. На нетронутой накануне вечером постели лежал аккуратный букет красных роз, а в потёртом кресле возле растопленного камина устроился Эрвин с книгой в руках. — И давно ты тут сидишь? — спросил Леви, прикрыв за собой дверь. Эрвин пожал плечами. — Какое-то время. — Мог бы и в постели остаться, чтобы я не просыпался как дурачок, которого кинули наутро после неудачного свидания. — Прости. Хотя я не думаю, что свидание было неудачное, — он улыбнулся и отложил книгу на столик. — А это что? — Леви скептически поднял бровь, кивая на цветы. — Это тебе. — Серьёзно? Цветы? Так меня ещё никто не унижал, — Леви хмыкнул. — Так обычно провинившиеся мужчины перед своими женщинами извиняются, и хотя ты провинился, я не думал, что ты считаешь меня женщиной. Эрвин закатил глаза и устало потёр переносицу, будто ему уже в печёнках засел сарказм Леви. — Ты можешь хотя бы на секунду прекратить грубить? — он встал с кресла, взял в руки букет и подошёл к Леви. — Я знаю, что там обычно делается и всё такое прочее, но почему я не могу подарить тебе цветы? Я знаю, что ты любишь розовую воду и цветочные масла, вот и решил подарить тебе цветы. С днём рождения, Леви, — он протянул букет, который действительно ароматно, ненавязчиво пах свежесрезанными розами, такой букет стоил достаточно дорого. У Леви чесался язык ответить что-то колкое навроде «и это весь твой подарок?», но сдержался и принял цветы. На тумбе возле его кровати уже заботливо была приготовлена и заполнена водой ваза — насколько Леви помнил, она досталась Эрвину от матери. Едва цветы оказались в воде, он повернулся к Эрвину и заметил, что тот странно и неловко переминается на своём месте. — Я тебе, конечно, благодарен, розы красивые, но почему ты не мог подарить их у себя? Просыпаться после такой неудачной ночи одному очень неуютно, знаешь ли. — Мне надо было побыть одному, но я знал, что здесь ты меня довольно быстро найдёшь. — Быстрее нашёл бы в кабинете, — возразил Леви. — Мне нравится твоя комната. — Да ладно? — Леви обвёл взглядом свою унылую крошечную каморку, в которую едва доходил солнечный свет на пару часов по утрам. — Да. Она маленькая, зато уютная и в отдалении от всего уличного шума. — Бред какой-то, — начал закипать Леви, — почему мы вообще обсуждаем мою комнату? К чему чёртовы цветы, к чему вообще весь этот фарс? Мне начинает казаться, что ты меня вот-вот бросишь или из Корпуса выгонишь! — Наоборот, — Эрвин шагнул вперёд и нервно облизал губы, — точнее… отчасти. Но совсем на малую часть. Я много над этим думал, но решиться было тяжело, даже сейчас я сомневаюсь, что готов это сделать. — Да что же? — нетерпеливо спросил Леви. — Говори уже. — Как ты смотришь на то, чтобы мы оба ушли из Разведкорпуса? — Не понял?.. Эрвин взял его за руку. — Тебе уже тридцать пять, мне к сорока, мы уже не такие, какими были десять лет назад. Я постоянно стал допускать ошибки в работе, переговоры даются всё труднее, сражения тем более, и я готов передать своё дело кому-то более талантливому и молодому — Армину, например? Как думаешь? — он торопливо рассуждал, словно боясь, что, если не скажет этого сейчас, то не скажет никогда. — Ты в отличной форме, но страшно устал, и если не физически, то морально очень страдаешь. Не уверен, сколько нам осталось ещё жить: если внутри стен, то не больше лет пятнадцати, а если продолжая работу… — он горько усмехнулся. — Может тогда… поживём немного для себя? Поедем в столицу или дальше на север и постараемся забыть о том, что там за стенами? Леви не верил своим ушам. Это было дело всей жизни Эрвина, он шёл к нему с самого детства, он сражался с титанами и искал разгадку их существования так отчаянно, что готов был положить на это всю свою жизнь, а теперь что? — Почему? — только и смог спросить Леви. Идея в глубине души казалась ему страшно заманчивой, но он не мог не узнать причину, потому что не был готов становиться тем, кто встанет на пути к его мечте. — Потому что ничего не происходит, Леви. Потому что каждую вылазку мы только теряем людей, но ничего не узнаём. Прошли годы, а прогресса никакого. Я боюсь, что всё это бессмысленно. — Для тебя в этом есть смысл, Эрвин. — Но для тебя — нет. — Мой смысл там, где его обозначишь ты, — твёрдо парировал Леви. — Теперь мой смысл жизни — это ты, Леви. Эрвин был абсолютно серьёзен. Теперь, когда он сказал то, что у него наболело-накипело, он успокоился, и не выглядел столь взвинченным. Сколько он обдумывал это? Месяц? Неделю? Или только сегодня утром придумал? — Ты точно уверен, что хочешь всё закончить? — Да. Я думаю, что-то изменится к лучшему только тогда, когда я дам дорогу новому поколению. — Ты обрекаешь их на смерть. — А мы уже обречены, Леви. Я видел в твоих глазах животный ужас при виде этих тварей, Леви. Я держал тебя вчера в руках, пока ты плакал и просил меня не умирать, — Леви этого совершенно не помнил, как же его сломало тогда? — Я хочу дожить остаток жизни с тобой. А если мы уедем подальше на север и поселимся где-нибудь на отшибе, то сможем совершенно спокойно существовать. Мы будем счастливы. Эрвин выдавил улыбку и сжал ладони Леви в своих. Он выглядел абсолютно серьёзным и даже отчаянным, как будто боялся, что Леви откажет ему — но это было совершенно невозможно. Леви мысленно уже трепетал и представлял ту спокойную жизнь, которую Эрвин обещал ему только после смерти. — Только мы заведём кошку. Эрвин расплылся в улыбке и сгрёб Леви в охапку. Зарылся носом в его волосы и мелко-мелко поцеловал его макушку. Крепкие руки вжимали его в свою грудь так сильно, что не было возможности вырваться, но Леви был и не против задохнуться именно таким способом. Это был лучший подарок на его день рождения. Впервые с начала его личной истории он видел хотя бы слабый намёк на счастливое будущее. Относительно счастливое. Может быть даже ненадолго. Но хотя бы немного они успеют в спокойствии насытиться друг другом перед тем, как титаны растопчут их в прах.