Уютные и тёплые драбблы с Stray kids,чтобы почитать под тёплым одеялом с кружечкой горячего чая

У вас было ровно 4 месяца до его выпускного… Ровно сто двадцать дней до того, как он покинет эти стены и перейдет в другие… Чонин всегда отличался сообразительностью и любознательностью, но, несмотря ни на что, твой предмет — литературу, он терпеть не мог. Он лучше неделю проведет за подсчётом координат точки, в которой встречаются два графика или начертит рычаг, объясняя каждую силу, что на него действует, но не прочитает эту несчастную книгу, которую ещё потом и проанализировать надо. Нет, нет, и ещё раз нет, просите что хотите, но не анализ причин, что герой в панике подышал сто пятьдесят раз, а не сто пятьдесят один. Парнишка просто не понимал смысла этих попыток прыгнуть выше головы. Все же итак написано автором. Все, что нужно было уже написано, смысл искать тайные послания в тексте?.. Роль ещё играла преподавательница данного предмета — пожилая и до жути вредная женщина, вы не хотите знать, какими лестными словами отзывались об этой особе в стенах университета. Старая мымра. Настолько все нудно рассказывает, что непроизвольно начинаешь засыпать, даже если до этого чувствовал себя самым бодрым на земле человеком. У Яна была личная неприязнь к этой особе, мало того, что вредная, так она ещё их за увлечения унижает или за покраску волос. Простите, но как будто бы это вообще не ее дело, нет? Йени часто любил поиграться со своей внешностью и не смотря на весь этот образ заучки — особенно с очками в толстой оправе на носу — волосы часто были окрашены в яркие и необычные цвета. Сейчас парень полюбил рыжий на своих волосах, цвет дополнял лисьи глаза и хитрую улыбку, так как с каждым годом студент становился увереннее и использовал свою харизму на максимум. К счастью, все изменилось, когда старую мымру уволили и вместо нее поставили молодую преподавательницу, которая только год назад закончила аспирантуру — тебя. Ты была ангелом во плоти, особенно на фоне бывшей старушки. Мягкая, добрая, понимающая и заботливая. Тебя любили все, твои уроки были интересны, так как ты часто превращала все в игру, кто быстрее найдёт скрытый смысл в произведении. Тебе признавались в любви многие студенты, наивные, верящие во взаимность, но ты сразу же обозначила границы, что ты лишь учитель, не более. Сердец ты разбила много, но любить тебя меньше не стали, наоборот появилась целая группа фанаток, девушки которые тобой восхищались и считали своим идолом, за то, что ты не поддалась на очарование мужской части из студенческого сообщества. Чонин, конечно же, не стал исключением и пал под твои чары. Он не мог поверить, что так просто позволил себе подчиниться и полюбить тебя. Ты об этом, конечно же не знала, по крайней мере он надеялся на это… Сам не заметил, как произведения стали интересными, сам начал искать скрытый смысл во всем, что читает, и внезапно, литература стала любимым предметом! Очередной день, сегодня была контрольная по теме древнегреческие боги, ты спокойна сидела, закинув ногу на ногу за учительским столом и проверяла тетради третьего курса, часто исподлобья следя за тем, чтобы никто не списывал. — Пак! Я видела это, — ты раздражённо нахмурилась, поправляя очки, что немного съехали, подняв глаза на студента, который нарушил порядок проведения. — Простите, госпожа Ким, — парень извиняется, подняв на тебя глаза, но в тоне так и звучат насмешливые издевательские нотки, которые подтверждают наглая ухмылка на чужих губах, что тот не сожалеет о содеянном. — Что ты хотел, Минсок? Ты привлек мое внимание, — ты выпрямилась на рабочем стуле, аккуратно откладывая тетради третьего курса на край стола, поймав наглый взгляд студента своим недовольным. — Госпожа Ким, а какой ваш любимый древнегреческий бог? — вопрос застал врасплох, но вида, что ты ошарашена, не подала. — Минсок, ты всерьёз считаешь, что сейчас самое время? Посреди контрольной? — ты хмуришься, потому что эта наглая ухмылка раздражает, так и хочется стереть ее с чужого лица. — Чего вы ломаетесь? Хотя я знаю почему… Зевс, верно? Знаете я сам, как Зевс, мы одинаково любим женское внимание и их постели, — Минсок ухмыляется, заставляя нескольких студентов посмеяться в разных частях аудитории, на что ты лишь раздражённо прикрываешь глаза, качая головой. — Минсок. Ещё один такой выпад и ты вылетишь из этой аудитории с незачетом. И нет, я презираю Зевса, если тебе это так важно, он много раз изменял своей жене, что Я никогда понять и простить не смогу. А мои любимые это Афина, Артемида и Арес, догадайся с трёх раз почему. — ты отчеканили спокойно, поднимаясь с кресла и обходя рабочий стол, облокотилась на него поясницей, следя за каждым. — Я понял вас, Госпожа Ким, — Минсок сглотнул и уткнулся в свой листок с тестом, поняв твой намек про то, что он вылетит из аудитории с незачетом… Ты удовлетворённо вдохнула, продолжая стоять и следить за каждым. Когда ноги затекали, начинала тихонько ходить между парт, каждое движение сопровождалось мягким звуком стука каблуков о новый дорогой паркет. Через полчаса пара кончилась, студенты оставили листы на твоём рабочем столе, пока ты отошла, поставила сумку на стул, в которую убирала учебник, тетради третьекурсников и листы с тестом только что ушедших четверокурсников. — Госпожа Ким, простите, я… — ты услышала неуверенный мужской голос прямо рядом с твоим столом и улыбнулась, заметив ярко-рыжую макушку, так как это был Чонин — твой любимый ученик. — Да, Чонин, что такое? — ты мягко улыбнулась, отвлекаясь от своего дела. — Я… В общем я осознал, что мне тяжело даётся ваш предмет и я не понимаю его… Можно договориться с вами о личных встречах в качестве ученика и репетитора после пар? — парень нервничал и заикался, нервно перебирал пальцы. — Чонин, не прими за грубость, но о чем ты говоришь? Ты лучший в моем предмете в вашей группе! У тебя практически всегда пятерки! — ты не могла понять, что этот парень пытался получить, потому что он буквально был лучшим. — Я… Я не понимаю, это как-то само получается, проверьте мой тест, даже сейчас вы увидите, что я не понимаю вас, — Чонин пододвинул лист с ответами к тебе, на что ты лишь недовольно выгнула бровь, но взяла свою красную ручку и отметила ошибки, поставив два. — Не одного правильного ответа… Хм… — ты подозрительно глянула на студента, а затем исправила оценку на пять. — Но я же все неправильно решил! — парень возмутился, пока ты лишь откинулась на своем стуле, устало потирая лоб. — Если бы ты не знал вообще ничего, что-то, но ты угадал бы, чтобы сделать всю работу полностью неправильно, нужно знать все правильные ответы, Чонин, — Ты ответила студенту с мягкой улыбкой, который лишь надулся и недовольно смотрел на тебя. — Но, мисс Ким! Но я правда не з… — ты не дала ученику договорить, быстро его перебивая. — Никаких но, Чонин. Почему ты так пытаешься выглядеть глупым, когда у тебя есть знания? — ты вопросительно смотришь на парня, который мнется в попытке подобрать слова. — Мисс Ким… Дело не в знаниях! Просто я не знаю, как по-другому привлечь ваше внимание! — Чонин выкрикивает признание, что заставляет тебя остановится, а улыбку исчезнуть с лица. — Привлечь мое внимание? — ты неуверенно переспрашиваешь, заметив, как студент перед тобой становится более красным с каждой секундой и старательно прячет глаза. — Но… — Пожалуйста, не отвечайте ничего, — Чонин удручённо шепчет, разворачиваясь, чтобы уйти, но ты быстро обходишь стол и хватаешь его за плечо, чтобы он не успел сбежать, разворачивая к себе, проверяя, что дверь заперта. — Нет, Чонин. Ты не убежишь. Ты прекрасно знаешь мое отношение к такому… — ты стараешься подобрать нужные слова, замечая, как искра в чужих глазах тускнеет все больше с каждой секундой. — «Интересу»! Это не здо’рово. У тебя все хорошо? — ты спрашиваешь с материнской заботой, получая лишь взгляд грустных глаз и отрицательное метание головой. — Нет, Мисс Ким, у меня не все хорошо. Я не могу спать, не могу есть, не могу учится из-за вас! — Из-за меня?.. — ты не понимающе шепчешь, получая лишь уставший взгляд шоколадных глазах, когда Ян вырывается из твоей аккуратной хватки на его плече. — Да, мисс Ким, из-за вас, все о чем я думаю это о вас! О том, как часто вы нервно поправляете итак идеальную укладку, когда что-то идёт не по плану, о том, как вы обожаете эти цветочные духи, которые не приторно сладкие, но голова от них кружится, этот браслет с подвеской маленькой звёзды, который часто бьётся об оправу ваших очков, когда вы понимаете руку, чтобы их поправить. Думаю о том, как все время, после того, как вы напишите тему на доске, вы чихаете, так как этот мел крошится, и потом хотите поправить очки, а по итогу оставляете белый порошковый след на своем носу, что делает вас слишком милой! — с каждым словом Айен подходил все ближе к тебе, заставляя пятиться, пока твоя спина не встретилась с холодной стеной, — А самое главное, звук ваших каблуков и мысли о том, насколько ваши губы похожи по вкусу на малину, так как эта помада пробуждает только греховные мысли, — парень шепчет, смотрит на тебя темными молящими глазами, но молчит, не напирает… Ждёт. — Чонин, я… — ты неверно прикусываешь губу и смотришь на студента уже менее уверенно, а затем мысль уверенно и твердо вновь появилась в голове, напоминая тебе о правиле, которое у тебя было, как у преподователя, — Чонин. Прости, но нет. Это секундное помутнение рассудка. Это ошибка, слабость. Ты не любишь меня. Нет. Мы не имеем права переходить грань… Пожалуйста, я не хочу портить с тобой отношения… Давай закроем эту тему здесь и сейчас. Ты студент, я твой преподаватель, не больше. — ты отходишь от стены и смотришь на парня строгим, но спокойным взглядом. — Но! — Чонин начал, но поняв, что это бесполезно послушно отошёл. — Я услышал вас, Мисс Ким. Ты выдыхаешь с облегчением, когда парень отходит и дышать полной грудью становится намного легче, так как присутствие Чонина морально давила. — Спасибо за понимание, Чонин, — ты благодарно улыбаешься, отходя от стены и возвращаясь к тому, чтобы собрать рабочую сумку, даёт не подозревая, что внутри Чонина разбилось юношеское сердце, с хрупкой первой любовью. Студент молчит, лишь забирает свою сумку с учебниками и выходит из аудитории, бросив тихое «Досвидания». Ты также прощаешься со студентом, берёшь увесистую сумку с тетрадями, выходишь из класса, который вскоре запираешь и идёшь по направлению к посту охраны, отдавая вечно недовольной женщине, что сидела за столом, ключи. Затем разворачиваешься и идёшь по направлению к учительской раздевалке, приветливо улыбнувшись знакомым преподавателям. Надела тёплую куртку, шарф и шапку, и выходишь из здания ВУЗа, морщась от неприятного холодного воздуха, что неприятно щипал щеки. *** Следующие два месяца прошли более спокойно, Чонин не напирал и ничего не спрашивал, но теперь ты заметила, что он закрылся и все время ходит раздраженный, больше нет тех случайных улыбок, когда вы встречаетесь глазами. Тебе это не нравилось, но ты понимала, что лучше он переболеет эту влюблённость сейчас, чем позже это станет серьёзной проблемой для вас обоих… Так ты себя успокаивала. Каждое утро, собираясь на работу. Каждый вечер, проверяя его безупречные работы. Каждую ночь, когда прокручивала в голове его слова — про каблуки, про малиновую помаду, про то, как ты чихаешь от мела. Ты запретила себе думать об этом. Я — его учитель. Я — взрослый человек. Это пройдёт. Но время шло. Чонин не пытался больше признаваться. Он вообще почти перестал с тобой разговаривать. На парах сидел молча, отвечал чётко и сухо, без прежнего огня в глазах. Его работы по-прежнему были идеальны, но в них исчезла искра — те неожиданные, живые трактовки, ради которых ты так любила проверять его тетради. Ты ловила себя на том, что слишком часто смотришь на его рыжую макушку. На то, как он рассеянно крутит ручку, когда никто не видит. На то, как его плечи напряжены даже тогда, когда он улыбается одногруппникам. Ему больно. И это ты сделала. — Госпожа Ким? Ты вздрогнула, отрываясь от своих мыслей. Перед тобой стоял декан — сухой, вечно недовольный мужчина, который вызывал у тебя смутную тревогу каждый раз, когда появлялся без предупреждения. — Да, простите, задумалась, — ты поправила очки и попыталась изобразить улыбку. — У меня к вам разговор, — он прикрыл за собой дверь и сел напротив, не дожидаясь приглашения. — О студенте Ян Чонине. Сердце неприятно кольнуло. — Что с ним? — Родители написали заявление. Парень резко скатился по успеваемости. Не по вашему предмету — по остальным. По вашим оценкам всё отлично, но преподаватели других дисциплин бьют тревогу. Он не спит, не ест, на мехмате говорит, что у него «просто нет сил». А теперь самое интересное: мать утверждает, что вы… как бы это помягче… — декан поправил очки, — «свели её сына с ума и теперь добиваете своим холодом». Ты замерла. — Это абсурд, — твой голос прозвучал ровнее, чем ты ожидала. — Я всегда держала границы. Он студент, я преподаватель. Я отказывала ему прямо и честно. — Я не сомневаюсь в вашей порядочности, — декан вздохнул. — Но история неприятная. Парень хороший, талантливый. Родители хотят, чтобы вы… ну, поговорили с ним. По-человечески. Может, смягчили отказ. А не просто отрезали. — Вы предлагаете мне дать ему ложную надежду? — ты почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. — Чтобы он страдал дольше? — Я предлагаю вам не ломать ребёнка за два месяца до выпуска, — декан посмотрел на тебя тяжело. — Завтра в пять. Кабинет психологической службы. Я договорился. Приходите оба. Он встал и вышел, оставив тебя одну в пустой аудитории. *** Чонин пришёл ровно в пять. Серый свитер, уставшие глаза, рыжие волосы уже отросли и потеряли яркость — корни темнели, напоминая о том, сколько времени прошло. Он не смотрел на тебя. Сел на самый дальний стул, сложил руки на груди и уставился в стену. — Чонин, — тихо начала ты, когда психолог под благовидным предлогом вышла «за документами». — Почему ты перестал есть? Молчание. — Ты не ответил. — А зачем? — его голос звучал глухо, безжизненно. — Вы же всё равно не поверите. Скажете, что это «пройдёт». — Я не хочу, чтобы ты заболел, — ты подошла ближе, останавливаясь в двух шагах. — Из-за меня. Чонин наконец поднял глаза. В них не было ни мольбы, ни обиды. Только странное, пугающее спокойствие. — Вы знаете, сколько мне осталось? — спросил он. — До выпуска. У нас было сто двадцать дней. Я их считал. Все до одного. Потому что думал: вот уеду — и смогу прийти к ней не как студент. Как мужчина. Ты сглотнула. — А теперь осталось сорок. И я понял, что вы всё равно не посмотрите на меня иначе. Вы даже не взглянули ни разу по-настоящему. Просто отбрили, как нашкодившего щенка. — Чонин… — Я напишу диплом. Я получу корочки. И я уеду, — он встал, одёргивая свитер. — Но вы хотя бы запомните: это было не «помутнение рассудка». Не «слабость». Я вас любил по-настоящему. И умереть мог бы. Прямо здесь, у этой стены, от того, как вы на меня смотрели — как на ошибку. Он направился к двери, но у порога замер. — Та помада, кстати, — бросил через плечо. — Я угадал? Малина? Ты не ответила. Потому что если бы открыла рот — у тебя бы сорвалось то, о чём ты молила себя не думать последние два месяца. Да. Малина. И ты всё угадал. — Досвидания, госпожа Ким, — он вышел, аккуратно притворив дверь. А ты осталась стоять посреди кабинета, сжимая в кармане край шарфа — того самого, который он однажды назвал «дурацко-милым», и твоё сердце предательски пропустило удар. У вас было ровно сорок дней до его выпускного. Сорок дней, чтобы решить: ты просто преподаватель — или ты, наконец, перестанешь врать себе. *** Вечером того же дня ты сидела над тетрадями учеников и пыталась осознать все, что произошло сегодня. Ты не понимала, что говорит интуиция. В комнате горел только торшер, отбрасывая жёлтые круги на разложенные листы. Проверенная работа Чонина лежала сверху — та самая, с намеренными ошибками. Ты снова и снова перечитывала его ответы, и с каждым разом убеждалась всё больше: это не случайность. Каждый неправильный ответ был выверен до миллиметра. Где-то он ошибся ровно настолько, чтобы это выглядело правдоподобно, но ты-то знала его почерк. Знание, которое он пытался скрыть, проступало в аккуратных исправлениях, в пометках на полях, в том, как он формулировал «неправильные» мысли. Чтобы сделать всю работу неправильно, нужно знать все правильные ответы. Твои собственные слова эхом отдавались в голове. Ты отложила ручку и сняла очки, потирая переносицу. В висках пульсировала тупая боль, а перед глазами всё ещё стоял его взгляд у двери — не обиженный, не злой. Решительный. Так смотрят люди, которые приняли какое-то важное решение. И это пугало тебя больше всего. Телефон завибрировал. Ты глянула на экран — сообщение от незнакомого номера. «Это Чонин. Простите, что пишу. Мой преподаватель математики дал ваш номер, сказал, что вы просили… Я хотел сказать, что заявление родителей — это не моя инициатива. Я не жаловался. Я вообще никому ничего не говорил. Просто перестал есть, и мама заметила. Она сама всё придумала. Простите за неудобства. Я разберусь. Ещё раз извините. Спокойной ночи». Ты перечитала сообщение три раза. Потом набрала ответ, стёрла, набрала снова, опять стёрла. «Ты не должен извиняться. Как ты себя чувствуешь?» Отправила, не дожидаясь, пока передумаешь. Ответ пришёл через минуту. «Нормально. Привык уже. Вы не волнуйтесь. Я справлюсь. У вас завтра первая пара, ложитесь спать». Он помнил твоё расписание. Конечно, помнил. Он вообще, кажется, помнил о тебе всё — от цвета помады до того, как ты чихаешь от мела. А ты что помнила о нём? Что у него рыжие волосы. Что он любит точные науки. Что смотрит на тебя так, что хочется провалиться сквозь землю. И ещё кое-что. Ты помнила, как однажды — давно, ещё до признания — он задержался после пары и помог тебе донести стопку книг до кабинета. Вы шли по пустому коридору, и он что-то рассказывал про свою дипломную работу. А потом неловко замолчал и спросил: «Госпожа Ким, а вы счастливы?» Ты тогда рассмеялась и сказала, что странный вопрос для студента. Он не настаивал. Но ты запомнила его лицо — серьёзное, почти взрослое, совсем не похожее на того яркого парня с лисьей улыбкой. Ты так и не ответила ему тогда. «Спокойной ночи, Чонин», — напечатала ты и отложила телефон. Сон не шёл. Ты ворочалась до двух ночи, а когда наконец провалилась в дремоту, приснился он. Стоял у доски, писал мелом что-то, оборачивался и улыбался — той самой улыбкой, которой не было последние два месяца. А потом мел рассыпался в пыль, и ты чихнула, а он шагнул ближе и осторожно стёр белую полоску с твоего носа. Ты проснулась с колотящимся сердцем и поняла: всё плохо. Гораздо хуже, чем ты готова была признать. *** Утром ты пришла в университет за час до первой пары. Хотела разобрать методичку, подготовиться к семинару, но вместо этого полчаса простояла перед дверью кабинета психологической службы. Внутри было тихо. Ты так и не вошла. Ты боялась не разговора. Ты боялась, что в этом кабинете, под нейтральным светом ламп и равнодушными стенами, тебе придётся произнести вслух то, что ты пыталась похоронить. "Я скучаю по его взгляду. Я ищу его глаза в аудитории. Я помню его слова о каждом своём жесте. И когда он перестал улыбаться, мир стал серым..." Ты развернулась и ушла в учительскую, натянув на лицо привычную маску спокойствия. Первая пара прошла как в тумане. Ты вела урок, шутила, задавала вопросы, но краем глаза всё время следила за дверью. Чонин не пришёл. Это было так на него не похоже — он никогда не пропускал твои пары, даже когда болел. На перемене ты не выдержала и подошла к старосте группы. — А где Ян? — Чонин? Он сказал, что ему плохо. Говорит, всю ночь не спал, голова раскалывается. Вроде к врачу записался, — староста пожал плечами. — А что-то случилось? — Нет, ничего, — ты улыбнулась. — Просто волнуюсь. Он же у нас лучший. Был лучшим, — поправила ты себя мысленно. Пока ты его не сломала. Вторую пару ты вела уже механически, на автомате. Только когда студенты разошлись и ты осталась одна в аудитории, позволила себе выдохнуть. Достала телефон, открыла диалог с Чонином. Написала: «Ты как?» Сте́рла. Написала: «Я волнуюсь. Ответь, пожалуйста» Сте́рла. Написала: «Чонин, мы не закончили разговор» Замерла. Посмотрела на эти слова. Поняла, что они означают нечто совсем другое — не учительское, не профессиональное. Личное. Опасное. Сте́рла и убрала телефон в сумку. В конце дня, когда ты уже собиралась уходить, в дверь постучали. — Войдите, — сказала ты, не поднимая головы — перекладывала тетради, чтобы забрать домой на проверку. — Госпожа Ким. Голос был хриплым, будто у простывшего человека. Ты подняла глаза. Чонин стоял на пороге. Бледный, под глазами тени, но одет аккуратно — светлый свитер, волосы чуть влажные, будто он только что вышел из душа. И без улыбки. — Зачем ты пришёл? Ты же болеешь, — ты не знала, куда деть руки — то поправила очки, то сжала край стола. — Я не болею, — он шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь. — Просто не мог вас видеть. Думал, если не приду, станет легче. Не стало. — Чонин… — Не перебивайте, пожалуйста. Я не за тем, чтобы снова признаваться. Я за тем, чтобы сказать: я ухожу из университета. Ты замерла. В голове пронеслась пустота, а потом — паника. — Что? Не неси чушь. До выпуска меньше двух месяцев. — Я не смогу здесь оставаться, — его голос дрогнул, и впервые за всё время ты увидела не решимость — отчаяние. — Я вижу вас каждый день и понимаю, что никогда… что вы даже не попробуете… — он замолчал, сглотнул. — В другом городе есть университет, который готов меня принять. Переводом. Я уже подал документы. — Ты не сделаешь этого, — ты обошла стол, сама не понимая, что делаешь. — Ты блестящий студент. У тебя всё впереди. Из-за какой-то дурацкой влюблённости… — Это не дурацкая влюблённость! — он крикнул — впервые за всё время. Голос сорвался, эхом ударился о стены. — Это вы так решили! Для вас это ошибка, слабость, секундное помутнение! А для меня — всё. Вы — всё. Ты остановилась в трёх шагах от него. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты правда готов бросить учёбу? Из-за меня? Он посмотрел на тебя. В его глазах блестело что-то влажное, но он сдерживался. — Я готов бросить всё, потому что оставаться здесь и делать вид, что я просто ваш ученик… я больше не могу. Я либо ваш, либо ничей. В комнате стало тихо. Ты слышала, как тикают настенные часы. Как стучит твоё сердце. Как он дышит — прерывисто, тяжело. Сорок дней до его выпускного. Ты сделала шаг. Потом ещё один. — Чонин, — прошептала ты, поднимая руку и касаясь кончиками пальцев его щеки. Она была холодной. — Ты дурак. Он замер, глядя на тебя расширенными глазами. — Вы… — он не договорил, потому что ты не дала. Ты притянула его за ворот свитера и поцеловала — коротко, отрывисто, будто сама себе не веря. Он не сразу ответил — на секунду окаменел, а потом обхватил твоё лицо ладонями, прижал к себе так, что в груди что-то хрустнуло — может, рёбра, может, та стена, которую ты строила два месяца. На вкус он был горьким — от кофе, который пил утром, и от слёз, которые так и не пролил. Когда вы оторвались друг от друга, он посмотрел на тебя потерянно, неверяще. — Это не потому, что я жалею тебя, — сказала ты. — И не потому, что декан надавил. И не потому, что ты уходишь. — А почему? — прошептал он. Ты убрала прядь волос с его лба. Рыжий цвет уже выцвел, но тебе почему-то нравилось таким — уставшим, настоящим, без масок. — Потому что последние два месяца я не могу спать, Чонин. И не могу есть. И не могу работать. Потому что мне не хватает твоих улыбок. Потому что я ищу тебя глазами в каждой аудитории. Потому что я тоже думаю о тебе. И я устала врать себе, что это пройдёт. Он смотрел на тебя так, будто ты говорила на другом языке. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, которой не было так долго. Робкой, неуверенной, но настоящей. — У нас сорок дней, — напомнил он тихо. — Много, — ответила ты. — И мало. Он снова поцеловал тебя — на этот раз медленно, осторожно, изучающе. Ты чувствовала, как дрожат его пальцы на твоей спине, как он боится сделать лишнее движение, спугнуть. — Что теперь будет? — спросил он, когда вы наконец отстранились. Ты посмотрела на закрытую дверь, на разбросанные тетради, на его рыжую макушку. — Теперь мы будем очень осторожны, — сказала ты. — Сорок дней — это срок, за который можно разрушить всё. Или построить что-то настоящее. Он кивнул, всё ещё не веря до конца. А ты знала: обратной дороги нет. Правила, за которые ты держалась, рассыпались в один миг — на холодном полу пустой аудитории, под равнодушным светом ламп, в тишине, нарушаемой только двумя сбившимися дыханиями. Ты сделала шаг, от которого предостерегала других. И не чувствовала ни капли сожаления. Только страх. И ликование. И дрожь в кончиках пальцев. У вас было сорок дней. И ты решила не тратить их впустую.