Лилия

Неверленд, любовь моя, я прощаюсь с тобой Моё падение свободное Звёзды, спите спокойно Пока я не позову вас

Неважно, куда я иду, но это не дом. Даже если мне страшно, я всё равно падаю Прощай, Неверленд, любовь моя

      Без любви человечество не могло бы просуществовать и дня. Если двое чужих друг другу людей вдруг позволят разделяющей их стене рухнуть, этот момент единства станет одним из самых волнующих переживаний в жизни.       В каждый подобный праздник Ёнджун брал отгул на работе, чтобы запереться у себя в квартире, занавесить все окна, приготовить немного еды и целый день заниматься сначала просмотром фильмов, затем самобичеванием. Никаких хобби, никаких увлечений, никаких интересов. Ни друзей, ни семьи, ни родственников. Жизнь отшельника, который привязан только к двум вещам в этом мире: к работе и к деньгам. Без них существование человека обрекается на провал, просто проигрыш судьбе. Даже к своей квартире он не привязан, ведь никто его там не ждал. На работу не хотелось, на улицу не хотелось, домой тоже не хотелось.       Лет пять назад он подумывал о том, чтобы завести себе собаку, которая могла бы скрасить немного его бичевание и ходьбу по кругу уробороса, но для любого питомца были необходимы средства. Деньги. Всё упиралось в них. Ёнджун не мог сказать, что жил за чертой бедности; ему на всё хватало, даже мог брать отпуск за свой счёт, но потянуть животное, каким бы оно ни было, вряд ли бы удалось. Хотя бы из тех соображений, что животному понадобились бы любовь и внимание в первую очередь.       Тридцать пятое четырнадцатое февраля в его жизни — самому не верилось, что так много лет ушли в никуда и следующие уйдут туда же. Он стоял на маленькой кухне, включив только энергосберегающую подсветку над столешницей, и медленно, в тишине готовил небольшой обедоужин, потому что проснулся к трём часам дня. Солнце не проникало в квартиру, и в полумраке тёплого горчичного цвета его передвижения были более мягкими и вялыми.       Фотографий в квартире не было никаких. Он спрятал их все ещё лет семь назад, когда понял, что ранили не только воспоминания, но ещё и понимание того, что таким искренним и радостным, как в свои четырнадцать и тринадцать, он больше стать не сможет. Он не мог похвастаться своей привлекательностью, она вся была утрачена, и его морщины вместе со складками появились не благодаря бесконечным улыбкам; они появились и окропили его глаза, губы и нос путём стресса, ненависти, тоски.       Постоянный гость на каждом из корейских праздников — воспоминания. Всегда, то сидя за столом перед тортом со свечами, то примеряя старый ханбок, то наблюдая в окно за празднующими чхусок детьми, он предавался воспоминаниям, терзал себя грузом вины, постоянно думал: «а что, если…»       Ёнджун перевёл взгляд на слабо булькающий бульон в кастрюле. Он уже всё нарезал, но добавлять в посудину ещё рано, так что он только промыл руки под водой, сохраняя прежнее молчание. Указательный палец, большой, вся ладонь… Четырнадцатое февраля. Белый день. Он скосил глаза в сторону штор, желая немного выглянуть на улицу из своей тёмной обители, словно закрытый в некрополе вампир, но тяжесть на сердце дала только выключить кран и вытереть мокрые руки о полотенце, вслушиваясь в ритмичные бульканья рядом.       Белый день. Зефир. Он любил зефир.       Через полчаса суп был приготовлен, и Ёнджун принёс ноутбук на кухню, чтобы включить что-нибудь и посмотреть. В кухонной тишине звенели палочки и ложка, тихо переговаривались герои фильма, из-за сбавленной практически на минимум громкости было практически ничего не слышно. Но Ёнджун привык. Ему не нужны были шум и слышные на весь дом разговоры, он привык впитывать едва слышимый голос кожей, прислушиваться, существовать незаметно. Если говорить о серости человеческой массы, то среди них Ёнджун мог показаться самым серым и безучастным, не имеющим ни эмоций, ни чувств.       Ёнджун работал на складе. Принимал коробки, упаковывал заказы, проверял номерные знаки, сканировал товары. Ничем не примечательная монотонная работа, где иногда ему приходилось сидеть по пять часов, раскладывая каталоги по конвертам и упаковывать по пятьдесят конвертов в коробки. За день он делал около семисот, и в такие дни деньги приходили ему сразу на руку, так что он никогда не отказывался, даже если перерабатывал и выполнял не своё. На такое обычно приглашали работать студентов, но почему-то никто из молодых не хотел участвовать в жизни склада.       Да, обычный непримечательный склад, такой же серый, как и его сотрудники, но деньги — они цветные, яркие, они могли окупить многое.       Но Ёнджун не судил их. Они молодые. Он просто соглашался, работал больше, а эти деньги, полученные с упаковок конвертов, решал копить. В самом тёмном уголке его дома, в крохотной коробке, была собрана вся жизнь и некоторые накопления, которые будут потрачены либо в чёрный день, либо… они просто были. На всякий случай. Сломается плита, стиральная машинка, проломится корпус кровати — всегда неожиданные и очень неприятные поломки, которые могут появиться без предупреждения.       Когда Ёнджун домыл посуду и с тяжёлой головой подумал, чем заняться дальше (естественно, досматривать фильм и пытаться не уснуть), его отвлёк телефонный звонок. Экран его мобильника был разбит в уголке и перетекал в сетку паутины, но было не так критично, чтобы тут же нестись в ремонт. Выключив лампу над столешницей, мужчина погрузил кухню в приятный, светлый мрак и ответил на звонок.       — Добрый день, коллега. Не спишь?       — Четвёртый час уже.       — Ты прав, — послышалось на той стороне. — Ёнджун-а… тут такое дело…       — Когда ты так говоришь, Тэхён, то всегда дело в том, что мне надо явиться на работу кого-то заменить. Я прав?       — Какой ты проницательный! — засмеялся Кан в трубку. — Это так, только не заменить. У нас сегодня работал студент один, собрал твои любимые конверты на тридцать четыре коробки. Их нужно будет погрузить и отвезти в главный офис. Машина есть, а водителя нет… знаешь, сейчас зима, мы не можем нанять кого-то ещё. Босс и так ругается, что мы платим студентам. Вот я и позвонил тебе. Давай, заканчивай со своими романтиками и приезжай.       — Я понял, Тэхён. Скоро буду.       Ёнджун не врал, он уже обувался. Конечно, по мере разговора он быстро выключил ноутбук, выдернул всё из розеток, чтобы не наматывали счётчик, и проверил каждую комнату. Плотно закрыл дверь спальной комнаты, всегда опасаясь того, что кто-то (пусть и фантомный) зайдёт туда и узнает все его тайны. Увидит его мир. В нём не было ничего особенного для других, но у Ёнджуна не было ничего ценнее своих воспоминаний и прожитой жизни. Не было ничего ценнее него.       До работы Ёнджун добрался пешком — ещё один способ сэкономить, но и выбирал он работу возле своей квартиры (или квартиру возле работы, он уже и не помнил всех тонкостей, это было десяток лет назад). На улице было холодно; мороз резал щёки лезвием бритвы, февральский воздух жестоко наказывал людей за то, что они посмели прыгнуть в объятия его свирепого характера. Благо куртка Ёнджуна грела хорошо, хоть и пахла чем-то странным вроде дерева или очистителя, чем он часто пользовался на складе. Шапка плотно закрывала уши, короткий синий шарф был обвязан вокруг шеи петлёй.       Он работал в промышленном районе. Чтобы дойти до склада, нужно было войти на территорию фабрик и таких же складских помещений, напоминающих со стороны амбары или контейнеры для погрузки на судно. Только большие. Очень большие. Ёнджуну всегда тошно смотреть на них, поэтому он смотрел под ноги или курил, задерживая внимание на сигарете. Их здание было серым, с перекладинами между этажами, и дверь располагалась на углу — остальное место отведено парковке, где и стоял универсал. Перед входом стояли Тэхён и Бомгю, его коллеги, и курили, ёжась от холода. Если Тэхён додумался накинуть хотя бы безрукавку, то Бомгю вышел в одном худи и мёрз, но преданно присасывался к фильтру. У Тэхёна на шее был забавный галстук-бабочка красного цвета, а на джинсах в районе бедра металлический значок сердца.       — Привет, Джун. Поедешь на ней, — Тэхён кивнул в сторону универсала. — Иди забирай коробки, я пока прогрею её и открою багажник. Думаю, штук тридцать поместятся сюда как раз, а другие четыре закинем на задние места.       — Мне заплатят? — усмехнулся Ёнджун, подходя к двери и берясь за ручку. Его ударило током, и он отдёрнул ладонь под смешок Бомгю. Проклятый февральский сухой воздух.       — Иди давай, карьерист. Заплатят.       Внутри огромного здания склада было теплее, гораздо теплее, и Ёнджун выдохнул. Высокие стены заканчивались где-то на высоте пятого этажа, и почти до самого верха располагались стеллажи с коробками, товарами, повсюду разъезжали рохли. Мужчина подошёл к охраннику и поздоровался с ним крепким рукопожатием, высматривая в зале кого-то конкретного.       — Вытягивают в выходной, да? Зато не придётся отрабатывать в субботу, — улыбнулся охранник. — Твой студент ждёт в соседнем от тебя кабинете. Скромняга. Работал с восьми, до сих пор не вставая, даже на обед не пошёл. Совсем как ты, когда только устроился! Давно же это было…       — Спасибо, Пак. Я пойду, хочу поскорее закончить.       Ёнджун пошёл вдоль склада, здороваясь с работниками. Некоторых он пропускал, так как не ладил, одного взгляда глаза в глаза хватало, чтобы друг друга «поприветствовать». Кабинет, располагавшийся чуть раньше его собственного, был отведён для чьего-то рабочего места изначально, но потом сюда присобачили три кулера, два принтера и ненужные коробки с книгами из дома босса, который переезжал около двух месяцев назад и так и не забрал их. Никогда не раздвигаемые жалюзи были подняты, и именно у окна мужчина заметил студента: высокого, широкоплечего. Он боролся с верёвками и никак не мог опустить жалюзи обратно.       — Чёрт… вот зачем я вообще тянул их…       — Помочь? — усмехнулся Ёнджун, слабо улыбаясь. Он застал юношу врасплох, тот обернулся, хватаясь за сердце, и сразу поклонился, отойдя от эффекта неожиданности. Сказать он что-то смог только тогда, когда проследил за чёткими движениями незнакомого взрослого мужчины: тот выпрямил жалюзи, что-то сделал наверху, у стыка, и опустил с помощью верёвки их обратно.       — Здравствуйте, сонбэнним! — юноша ещё раз поклонился и выпрямился. Они были одного роста, но этот студент выглядел крупнее и больше. Новое поколение растёт, как драконы. Хотя, возможно, это просто Ёнджун сам, как ветка. — Спасибо вам.       — Здравствуй. Это ты тот студент, верно?       — Да! Меня зовут… моё имя Чхве Субин, — Ёнджун глупо моргнул, и парень почувствовал обязанность объясниться. — Ну, я слышал, что нельзя говорить при знакомстве «меня зовут», потому что меня никто никуда не зовёт. Мне как-то сказали: «зовут прислугу». Да и мне кажется, что…       Ёнджун внезапно почувствовал смутное дежавю; вся ситуация ему была незнакома, однако слова, которые произносил этот парень, и его манера речи… Мужчина улыбнулся и кивнул.       — Я тоже так думаю. Давай отнесём коробки. Тебе нужно в офис?       — Да! Мне сказали приехать туда.       На этом они и сошлись. Чуть позже к ним подключился и Бомгю, докуривший сигарету, и уже через десять минут все конверты были размещены в багажнике универсала, а дверца закрыта. Оставалось садиться и ехать, так что никаких промедлений. Субин и Ёнджун, простившись с коллегами, сели впереди и пристегнулись, а мужчина сразу проверил наличие прав у себя. Не хотелось бы попасть в неудобную ситуацию на дороге. В последнее время полиция часто останавливала автомобили и проверяла водителей, даже тех, кто, казалось, были самыми честными гражданами в мире.       Они выехали с территории промышленности и поехали к главной улице. Основной офис был размещён в Мёндоне.       — У вас… есть кто-то? — неловко спросил Субин.       — М? — немного нервно отозвался Ёнджун. Такой интерес от незнакомого человека его настораживал, но он давно привык рассказывать о своей трагичной жизни, так что не пытался даже прикрываться маской драмы.       — Ну, видел, все сотрудники сегодня радостные. Говорили насчёт того, что приедут домой и порадуют жён или девушек. А вы? У вас есть девушка или жена? Дети?       — Нет, — просто ответил Ёнджун. — У меня никого нет. А что? Совета хотел попросить?       У такого молодого и красивого юноши точно должна была быть напарница в делах любовных…       — У меня тоже никого. У меня с девушками странные отношения всегда. Словно чего-то не хватает. Господин, а мы… — он замолк, наверное, подумав, что слишком много неуместно болтал. Почему-то Ёнджун сразу подумал об этом и потёр свободной рукой грудную клетку, ощущая странный комок внутри.       — Всё нормально, говори.       — Спасибо, — жжение внутри стало сильнее. Субин этого не заметил, наверное. — Хотел спросить, мы не встречались с вами раньше? Мне казалось… у меня сегодня постоянно чувство дежавю.       — У меня тоже. Понимаю тебя, Субин.       — А как вас зовут?       — Ёнджун.       Субин снова замолчал, о чём-то призадумавшись. Они доехали уже в тишине, потому что Ёнджун тоже постоянно крутил в голове навязчивые мысли. Неотпускающие воспоминания о возлюбленном нагло бились в голову, пробивали череп, и он не мог спокойно смотреть на этого студента. У офиса они разгрузили коробки, и одна из бухгалтеров позвала на кухоньку, чтобы выпить чаю. Выбор был огромен. Ёнджун мазнул взглядом по знакомому.       — Я хочу черничный.       Ёнджун скривился от очередного совпадения и поёжился. Когда девушка повернулась к нему, ожидая ответ, он невпопад ответил:       — Клубничный.       — …Нервничаете? — поинтересовался Субин, когда бухгалтер отошла.       — Что? — спросил Ёнджун, хотя очень сильно желал ему в лицо плеснуть: «Как ты узнал?»       — Мне показалось… что клубничный чай — не тот, что вам нравится. Вы выбрали его, потому что думали о чём-то? Нервничали?       — Ты… да нет, быть такого не может.       — М? О чём вы?       Ёнджун стоял, прислонившись поясницей к столу, и смотрел исподлобья на студента, ничего не понимающего. Он никак не мог понять того, почему абсолютно всё в нём напоминало о… Мужчина осмотрел одежду и понял, что даже стиль подходил и цвета были такими же, как когда-то носил его возлюбленный. Но это не могло быть правдой. Просто не могло. Он решил проверить.       — Сколько тебе лет?       — Двадцать один.       Двадцать один. Ровно двадцать один год назад произошла та самая трагедия. Ёнджун невольно вспомнил свои искренние улыбки, когда видел своего любимого рядом с собой; помнил, как провожал его вместе с одноклассниками на паром. Помнил каждое мгновение, которое они проводили вдали от деспотичных родителей. Помнил…       — Чего бы тебе хотелось сейчас, Субин?       — Хм… — он задумался. Ёнджун стиснул зубы, нагнетая обстановку собственными терзающими мыслями. — Не знаю. Что-то сладкого хочется сегодня весь день. Может быть, зефира? — сердце Ёнджуна ёкнуло. — Белого? — разбилось.       — Субин. Я задам один вопрос, только ответь, ничего не спрашивай, — попросил он, вытирая вспотевшие ладони о штаны и дрожащими зрачками изучая одновременно чуждое и родное лицо. Парень кивнул. — Как думаешь, где у меня родимое пятно?       Субин какое-то время просто смотрел, а потом мягко рассмеялся, и это разрядило немного атмосферу.       — Не знаю. На пятке?       Ёнджун облегчённо выдохнул, почувствовав, как гора с плеч упала. Он тоже улыбнулся и позволил себе посмеяться над такой глупостью. Да уж, неужто он действительно думал, что…       — У меня вот родимое пятно представляете где? Вот! — Субин повернулся боком и оттянул ухо, показывая ушную раковину с внешней стороны. Родимое пятно, словно кофейное, пряталось под волосами.       Ток прошёлся по позвоночнику Ёнджуна.       — Быть не может. Нет! — перед его глазами улыбка и трепещущие сердце три слова. Кадрами пробежались моменты, когда они оба смеялись над родимым пятнами друг друга: у Ёнджуна под пупком, а у его любимого за ухом. — Нет. Нет.       Ёнджун психанул и сорвался, пошёл широким шагом на улицу, чтобы сбежать; сбежать от всего, что произошло сегодня. Слёзы заполнили его глаза, ему казалось, что его предали, над ним жестоко подшутили. Он не знал, кто именно — коллеги, знакомые или сама судьба, но кто-то точно хотел довести его до ручки сегодня. Поэтому он не выдержал и выбежал на улицу, едва не сбив работницу с ног, оказался на крыльце и сбежал по скользким ступеням. Упал, пришлось сесть и схватиться за перила, и так он и остался на улице, вытирая проступившие слёзы. Сигарета сама встала между пальцев, дым проник в горло и лёгкие, вышел обратно. Ёнджун уронил голову на колени и судорожно выдохнул.       Позади с щелчком открылась стеклянная дверь.       Рядом кто-то сел.       — Сонбэнним, вы как? Плохой день сегодня? Почему убежали? И все эти вопросы…       — Почему это ты… — прошептал он, снова переводя взгляд на Субина. Даже глаза. Глаза были теми же. Абсолютно.       — Что я?       — Субин… — Ёнджун покачал головой. — Ты спросил, есть ли у меня кто-то. Нет. Моя любовь погибла двадцать один год назад. С четырнадцати лет я живу один. Совсем один.       — Оу… я сожалею…       — Субин, ты копия… просто копия. Не считая внешности… — Ёнджун шмыгнул носом и достал салфетку, вытирая подтёки. — Идентичен. Твоя речь, фразы, шутки, все эти… особенности? Твоё родимое пятно…       — Знаете, сонбэнним, — перебил его Субин. — Думаю, мне не зря казалось, что мы виделись раньше. Мама рассказывала мне, что до пяти лет я твердил, что погиб в море. И что меня ждёт моя лилия. И… она говорила, что я всегда плакал, когда она покупала зефир. Не знаю, почему, ведь я его так люблю.       — Субин… это…       — Теперь я, наверное, понимаю, — он посмотрел на израненное болью лицо Ёнджуна. — Звёзды сошлись сегодня, чтобы вы в свой выходной пришли на работу, где был я. Разве нет? Ещё и в «Белый день».       — Это невозможно.       — Мне тоже так казалось…       Они просидели на ступенях, пока Ёнджун не докурил три сигареты с ряду и не успокоился окончательно, безэмоционально глядя вперёд, строго вперёд. На людей, на машины, убирающие снег.       — Сонбэнним.       — М?       — Не хотите сходить сегодня… выпить куда-то? Я угощаю, — неловко улыбнулся Субин.       — Разве тебе не нужны эти деньги?       — Я хотел купить подарок моей однокурснице, но… я лучше потрачу их на вас. Может быть, это судьба? Если нет, то вы хотя бы не будете сегодня один.       Ёнджун наконец-то повернул свою голову. Опухшие глаза с синяками не добавляли ему красоты, но Субин почему-то не ужаснулся, а улыбнулся; сердце в ответ на это как-то странно забилось, словно было готово вот-вот сломаться. Как птица с перебитыми крыльями пыталась взлететь и снова увидеть небо.       — Ладно. Но угощу я, Субин.       — Как скажете, моя лилия.