Я тебя вижу, брат

Почему – почему всегда в каждой оплошности, которая просто мимо проходила – всегда во всем виноватым становился он. Всю свою жизнь, каждый неторопливый момент, каждое мгновение свое за его широкой сияющей спиной стоял он – и в итоге за ношу ее ответил он. Почему ты так поступал со мной, брат. Он ведь видел, видел его, сиял, сверкал горящей сверхновой улыбкой, улыбался ему ярче всех, но улыбкой этой затмил его, бросил на него тень, восхвалялся, шел выше – выше – выше с каждой победой, пряча его за ней. Сначала он думал, брат так защищал: заступался всякий раз, отстаивал, раздавал тумаки всем направо и налево, стоило кому-то обидно подшутить над ним или просто косо посмотреть. Скорее всего, он тоже обольстился его светом, ярким огнем, вспышкой молнии – ослеп и потерял себя на фоне его тщеславия. Может, действительно он виноват (но только в этом) – потакал ему, пока не стало слишком поздно. Я потерял себя в тебе, и самое страшное – ты тоже меня потерял. Он всегда был тугодумом, который башкой бьет, а не думает, так что брат даже не допустил, какого ему. Ты предал меня. Раньше всех них. Раньше, чем я тебя, я просто вернул тебе должок. Отец сделал ему больно. Мидгард сделал ему больно. Ты сделал мне больно. Его просто отвергли в каждом из миров, а он, толстокожая скотина, еще тыкал в него тем, что в отчаянии своем пытался найти место в этой чуждой враждебной бесконечной вселенной. Каждый раз он молил спасти себя, не словами, но взглядом, каждый чертов раз, Тор. Я смотрел на тебя в непонимании и с немым вопросом, когда ты так самоутвердительно величал себя будущим царем, в то время как Отец на равных предполагал наше будущее. Я боялся и я просил, не оставишь ли ты меня, видишь ли ты меня в своем царском будущем, сотоварищем, собратом, братом. Ты, глупый мальчишка, был ослеплен своей очередной победой. Я смотрел на тебя все дни после, ожидая, увидишь ли ты меня. Ты не увидел и более того – меня больше не было для тебя. Ты обидел меня. Ты предал меня. Как тогда я мог верить тебе? Но я верил. И каждый чертов раз надеялся – увидит, вот увидит, дуралей просто, любит артачиться и громогласничать, но он любит меня. На радужном мосту, под застывающим куполом, он смотрел и умолял его, но тот остался тем же тупицей, хоть и не таким заносчивым – смягчился – из-за кого? из-за женщины, смертной; ту, что ты знаешь едва несколько дней, а я тянулся к тебе ГОДАМИ, СТОЛЕТИЯМИ – он столько раз пытался исправиться, но Тор не заметил… **** – …ты, просто несчастное порождение полоумия в чистом виде, самовлюбленный напыщенный индюк, засранец, ты винишь меня, меня, пытаясь уколоть побольнее – из-за чего? – Локи едва сдерживает весь поток известной в девяти мирах брани и обиду, которая клокочет, рвет, забивается раскрошенным молотом Тора прямо в горло. Сам виновник – самый настоящий виновник – всех бед сидит, как ни бывало, в грязной замусоренной камере, и смотрит, смотрит, но все равно не видит его. Смотрит сквозь всю продолжительную браваду Локи о спасении и счастливой жизни для них вдвоем, каждый чертов раз именно для них вдвоем, и вряд ли даже слушает. И рот открывает только для того, чтобы опять вылить весь ушат дерьма прямо ему на голову. Локи делает медленный глоток, чтобы избавиться от мешающего кома и отвечает, напустив на лицо такую привычную ледяную маску: – Я не видел этого любимого чемпиона боев, но слышал, что он настоящее чудовище. Я поставил на твою смерть круглую сумму. – Он выдерживает паузу, позволяя Тору ощутить следующую колющую не хуже кинжала фразу. – Не разочаруй. И брат наконец взрывается тоже, поднимает целую бутылку и кидает, разбивая на тысячу осколков. Локи хотел это услышать, хотел хотя бы иллюзорно представить – что у него лучше всего получается – что и сердце Тора разбито как стекло. В итоге они вернулись к тому, что происходило всегда: очередные причины и следствия поступков Тора, его глупости, его упрямства, никто не переубедит, что это именно из-за его упрямства; самовольные действия Локи в попытках сделать лучше и стать лучше. Попытка поверить брату. Вернуть брата. Очередное разочарование. Сравниться с этим разочарованием могло разве что мгновенно последовавшее – (родная сердцу золотая грива, о нет!) их общий знакомый зеленый друг. Да, чудовище то еще, но это, черт возьми, его друг, все планы накрываются медным тазом, ему не спастись от братца, а переживать новое старое впечатление с монстром не хотелось совсем. Сбежать втихую удается только после боя, но что-то все еще держало, словно из самого существа тянуло в обратную сторону, туда, где находятся покои победителей. Локи делает насильственные шаги, будто магическим заклятьем его наставило не идти спасаться бегством, а вернуться назад, к брату. – Чтоб тебя, Тор… – он проклинает себя по меньшей мере тысячи раз, прежде чем рвануть обратно со скоростью пули. Он ловко проскакивает между охраной и ограничителями, пока не оказывается вовремя и на месте – Тор как раз демонстрировал план по "освобождению" Асгарда Валькирии. Невольная ухмылка проскальзывает на губах от глуповатого вида Тора и как он своим чрезмерным бахвальством снова выделился, въехав мячом по собственному грубо выбритому виску. Типичная высокопарная фразочка, присущая супергерою, должна была сподвигнуть Валькирию благородно согласится и под ручку пойти с асгардским принцем в бой, но она оказалась умнее и всячески пыталась слиться. – Хороший план, но, полагаю, с гидом вам будет сподручнее, – вышел Локи с подстрекающей улыбкой. Взгляд вновь невольно зацепился за непривычную, но не менее завораживающую прическу. Он не может понять себя, не может объяснить, почему не разрывает этот их порочный круг братской любви/ненависти, и именно порочный; так много всего, что должно было оттолкнуть его дальше, чем в утянувшую его когда-то давно черную дыру. Но вот он здесь – он снова смотрит в эти родные глаза, в это теперь более выразительное лицо и твердую челюсть, которая на миг застыла при виде Локи. А потом расслабилась так же, красивые губы растянулись в мягкой улыбке, еще не зажившие с боя. **** – Обсуждение, как и общение, нашим коньком не назовешь, – хмыкает Локи, когда они с пулеметами наперевес выходят в холл. Перебрасываться колкостями во время битвы так знакомо и далеко, словно они вернулись в мальчишескую пору, и не было годов, разделяющих их. Но Тор опять бьет по самому больному, опять перекладывает всю вину на него, Локи, и он чувствует, как сам становится мишенью его выстрелов. Как каждое слово убивает его, как заклятого врага. – Ближе к сути, – спешит Локи подвести черту, поставить точку, в конце концов. Они заходят в лифт, Локи физически ощущает болезненное присутствие брата, руки нервно дергаются. – Я, пожалуй, останусь здесь, на Сакааре, – говорит он, стараясь держать голос. – Как раз хотел сам предложить, – Тор переводит на него короткий взгляд, словно тоже не может смотреть или находиться рядом с ним. От этого обида делается сильнее, несправедливая вина ощущается вопиющей. – Никак сошлись во мнениях? – как можно беспечнее удивляется Локи, хотя все внутри продолжает дребезжать. Он надеялся, правда надеялся… снова. – Этот мир создан для тебя, – брат только и может бросать короткие взгляды, не обращая свой яркий взор на него. Сейчас еще более выраженный. – Варварство, хаос, произвол. Ты тут развернешься. – То есть на большее я не способен, – скорее утверждение, чем вопрос. Обида вперемешку со злостью поднялись в груди и застряли где-то в горле. Тор все-таки поворачивается к нему всем корпусом. Его взгляд чуть теплый, сожалеющий, задумчивый. Из-за очерченных висков глаза его стали больше выделяться и оторваться от них невозможно было. Локи возненавидел себя раз, два, несколько тысяч. – Локи, я боготворил тебя. Как брата, с кем буду биться рука об руку. Но ты стал тобой, а я мной. Может не все потеряно, но… К чему лукавить, наши пути разошлись давным-давно, – выдает Тор мудрость в своем стиле. Он застывает в ступоре, как настоящий ледяной великан. Осознание, что брат поступает с ним точно так же, как все те разы – поступает так же, закрывая порочный круг, который никогда не сможет покинуть сам Локи, потому что ему нужен Тор. Нужен. Всегда был так сильно нужен, просто нужен. А тот опять оставляет в виновных его, лишает его своей благосклонности, о, великое богатство, царская дань, и даже, пресвятые Всеотцы и странники Вальхаллы, не видит до сих пор… Осознание, что Локи потеряет его сейчас без какой-либо на то причины, когда возможно их будущее вдвоем. – Давным-давно... – Локи толкает его, разворачиваясь, вскипая до той самой отметины, когда уже плевать на подколки, а надо сказать бы чего. – Давным-давно! Когда ты предал меня, мое доверие, мою любовь, мою привязанность к тебе. Все, что когда-либо связывало меня с тобой, ты просто стер их всех к чертям Хеля своим ослепительным слабоумием и царской отвагой! – А торов взгляд перестает быть таким раздражающе снисходительным, пока тонкие пальцы давят, давят, давят в сакаарские доспехи на мощной груди. – Это абсолютно нечестно! Это нечестно, Тор, ты продолжаешь винить меня! Спустя столькое время его голос поднялся на высокие октавы, обвинитильные, хрипящие, потому что говорить с таким огромным комом в горле невозможно. Брови заламываются от давления в глазах и от того, как сильно ему хочется злиться, но получается лишь боль. – Кто обделил мне свет под небом? Кто преградил мне спиной мир? Спиной, что должна была защищать меня, как ты и сказал, быть побоку со мной, а не бросить меня, как ненужную тряпку, которой ты вытер грязь со своего блестящего тщеславия?! Слезы таки вырвались из глаз, все прежние обиды, все сдерживаемые до сих пор эмоции и воспоминания хлынули, как жгучие злые слезы. Он смотрит прямо на Тора, как всегда, всегда смотрел, но уже больше не видит из-за заполонившей влаги. – Отец лгал мне всю жизнь, я был разменной монетой для него, и, думаешь, его слезливое прощание умерило все эти годы обделенности, отчаяния, бездны, в которую я попал из-за вас? Я отдавал тебе все, все, все, а ты лишил меня всего! Самое худшее, самое противное – ты лишил меня себя! А я так нуждался в тебе, только в тебе, почему ты отвернулся от меня… Почему, почему даже сейчас ты не признаешь, что если бы ты не оставил меня – все могло быть по-другому! Он признался… Он сказал это. Локи не может поверить, но слезы, льющиеся и льющиеся слезы злые, он даже не всхлипывает, хрипит на последнем издыхании, ждет последний удар и смерть. Потому что Тор тугодумом был, и, даже изменившись, тугодумом остался. Но тут очень сильные, очень загребущие руки обхватывают его, сжимают вокруг плеч и вдавливают в себя, в крепкое тело, в смертельные объятия. Локи решает, что это весьма неплохой способ задушить его. Однако Тор продолжает удивлять, прижимается к его виску лицом, притирается, как большой златовласый кот, уложив его удобнее в объятиях, и Локи позволяет себе чуть ли не в обморок упасть от силы выплеснувшегося и продолжающегося напряжения. – Ты просто чертова обиженка, Локи. Ребенок, недолюбленный, злой, обиженный ребенок, – проговаривает Тор низко, с рыками, как будто бы гневаясь, непонятно на кого. Локи не стерпел бы таких грубых комментариев на его действительно серьезные обвинения, но руки, такие родные, большие, загрубевшие руки не дают даже дернуться и он повисает, оставляя наконец всю вину и ответственность на законного обладателя. Злость ушла, обида тоже потихоньку утекала с редеющей водой из глаз, и его громкие хрипы переходят в хнычущее мычание, а потом в тихое сопение. Когда они собирались выйти из лифта такими темпами он понятия не имеет, да и задумываться не собирается, обнаруживая странное удовольствие в том, чтобы перекладывать ответственность за все свои чувства на Тора, который столько им пренебрегал. Чуть позже они, разумеется, серьезно обсудят это, какой бы у них конек не был; он не услышал извинений, вообще-то, объяснений, молебных преклонений. Обнимашками тут ничего не решится, но сейчас, конечно, да, самое то, как долго я хотел простых твоих прикосновений, любимых, нежных, теплых и приятных, как твоя улыбка.