Клуб убийц композиторов

Слушали Умлауфа. Розенберг накануне всё сокрушался, что летом публики не бывает и театр только зря пожжет свечи. В зале — внизу и в ложах — действительно кое-где наблюдались прорехи: часть венцев разъехались в свои загородные дома. Императора Иосифа тоже не было в городе, говорили, он возвратится не раньше середины сентября. Умлауф, однако, настаивал, и Розенберг уступил ему, хотя тот не написал ничего нового и просто вытащил из дальнего ящика своего стола «Прекрасную сапожницу»*. Дни стояли белые, знойные, ни облачка в выгоревших небесах. Венцы маялись от жары. Даже Сальери, с детства привычный к горячим лучам итальянского солнца, забросил на время сочинительство. Теперь они своим кружком сидели в директорской ложе. Сальери от нечего делать разглядывал зал — музыка, как ни тужилась, всё не могла его увлечь. По правую руку от него клевал носом Касти. Чуть поодаль Паизиелло облокотился на барьер и прижимал пальцы к переносице, так, будто пытался побороть мигрень. Сзади перешептывались. Тонко звякнуло стекло, по ложе потянуло винным духом: предусмотрительный Анфосси захватил с собой выпивку. Вскоре за этим Розенберг похлопал Сальери по плечу и протянул ему наполненный бокал. Вино было замечательное, итальянское, Сальери давно такого не пил. После нескольких глотков слушать стало легче. Тут-то он и уловил знакомый мелодичный смех и негромкий голос, доносившиеся, судя по всему, из ложи снизу. Он сразу узнал Катарину Кавальери, лучшее венское сопрано и свою бывшую ученицу. Ее собеседником был еще совсем молодой человек, и звук его голоса также показался Сальери знакомым. Он насторожился, поскольку не одобрял, чтобы Катарина выходила в общество с кем попало. Много раз он просил ее быть осторожнее и не связываться с мужчинами, в особенности, с тенорами, — а этот был, без сомнения, тенором. Сальери, вслушиваясь, мысленно перебирал и отметал известных ему певцов — Адамбергера, Вальтера, Дауэра… — …в ее образе должна быть сосредоточена вся драма, — расслышал он наконец, — пусть это зингшпиль и все ждут от него веселеньких страданий, мы покажем им нечто более глубокое! Девушка думает, что положение ее безвыходно… Она в отчаянии. И все же, намерена бороться. — Не будет ли ее борьба выглядеть… неправдоподобно? — возразила Катарина с незнакомой Сальери мягкостью. — Отчего же? Ведь она любит. Пусть текст кажется вам неубедительным — вас убедит музыка. Вы мне доверяете, Катарина? На сцене завершился дуэт. Разомлевшая публика вяло захлопала. Сквозь затухающее эхо аплодисментов Сальери услышал, как Катарина сказала, еще мягче прежнего: — Доверяю, маэстро. — Что ж, отлично, — отозвался ее собеседник весело. — К концу недели можем назначить репетиции. Я ведь ещё не сказал, какого партнера нашел для вас. Валентин Адамбергер! Сальери дернулся и едва не пролил вино. Ему потребовалось приложить значительные усилия, чтобы не вскочить с места. Теперь его вовсе не интересовал лепет Катарины, он жадно вслушивался в голос того, кого она назвала «маэстро». Разговор на время заглушила музыка со сцены, и Сальери ниже склонился над бархатным барьером. — …хватило ума обратиться к проверенной постановке и не выносить на суд публики этот «Блудящий огонек». — «Блуждающий»**, — в голосе Катарины слышался сдерживаемый смех. — Виноват. Музыкой навеяло. — Вы невозможны, господин Моцарт. Есть ли хоть один зингшпиль, который вы считаете достойным? — Есть. «Трубочист» Сальери. Я давеча купил его партитуру всего за шесть дукатов… Стыдно, что итальянец лучше нас понимает эту музыкальную форму, которую мы считаем национальной. — Маэстро Сальери давно живет в Вене, — отозвалась Катарина. — Вот как? Впрочем, это говорит в пользу его сочинения. Пусть текст и ужасен, но музыка! Блистательная! Начиная со скрипичной оркестровки в увертюре… А хор в финале первого акта, написанный так, чтобы голоса певцов темброво подражали музыкальным инструментам?.. Он, должно быть, очень любит скрипку… Как видите, и я способен быть благодарным слушателем, Катарина. — Смотрите, не влюбитесь! Маэстро Сальери никому не отвечает взаимностью, — сказала Катарина. Моцарт рассмеялся. Сальери почувствовал, как горячая волна проходит по щекам. Он залпом допил вино и обернулся в глубину ложи, где Розенберг и Анфосси доканчивали уже вторую бутылку. — Дражайший Паскуале, — произнес он, не заботясь даже понизить голос. — Налейте мне ещё.