Гранат

Разрезать крестом, едва нажимая. Разорвать плоть, чувствуя, как сок течет по пальцам. Красные зерна. Откладывать отдельно каждое, очищая от кожуры. Монотонное занятие, которому Тайлер, сосредоточенно, посвящал свое время. Чтобы, когда все было законченно, горстями сыпать себе в рот, чувствуя терпкую сладость. Острые кости. Это отвлекало. Позволяло мыслям концентрироваться в одном моменте. Тайлер не любит боль. Но что делать, если боль отвлекает от мыслей. Что делать, если приходится носить три слоя одежды. Что делать, когда ты не можешь уснуть, чувствуя, будто по тебе раздражающе бегает стая пауков. Еще помогает отвлечься работа. Выверенный порядок действий, который нарушает только старая кофемашина. В такие моменты хочется рычать и, подняв ее над своей головой, бросить в зал. Спасает безумный самоконтроль и нервная улыбка. Раздражение, с каждым разом поднимающееся на градус выше, становится тяжелее контролировать. Ксавьер, дрожащий официант, фокусирует все свое внимание на чашке капучино. Она вот-вот прольется. Кто просил Тайлера делать такую пышную пену? В этот момент существует только чашка, кофе и расстояние до столика. Тайлер тоже когда-то был таким, и только воспоминание о том, что не все всё сразу умеют делать идеально, сдерживает его комок нервов, готовый взорваться от любой ерунды. Тайлеру приходится делать очень много скидок на человеческие качества. Даже если эти люди и не люди вовсе. Даже если этот человек он сам. Тайлер слишком много замалчивает. Когда из него потоком льется раздражение, он думает о том, как надо дышать и о том, что его мнение нахрен не сдалось этому миру. Здорово, что Уэнсдей не умеет читать атмосферу. Мало кто умеет. Только Ксавьер смотрит на него волком, сглатывая так, что Тайлер замирает, наблюдая как поднимается и опускается кадык. И это тоже безумно раздражает. С Ксавьером не хочется улыбаться, и даже дежурная улыбка выдавливается туго. А еще Ксавьер все же пролил кофе, и именно Тайлеру приходится извиняться и все снова переделывать. Вряд ли это назло. Нужно просто перетерпеть эту пару часов дружелюбия, и дальше все встанет на круги своя. Хотя, казалось бы, какая разница. Раздражителем меньше, раздражителем больше. Какой прок. Но Ксавьер даже не удосужился собрать свои пакли, будто надеясь разнести свое ДНК по всем кружкам кофе. Удивительно, что никто так и не пожаловался на лишний ингредиент. Опять это желание ненужной придирчивости. Хочется схватить эти волосы, но дальше начала желания ничего не идет. Эти руки, эта неуклюжесть, этот взгляд изгоя. Это все доводило до нервной дрожи. Дрожи, которую нельзя было выказывать. То, из-за чего было… Нельзя показывать себя. Ксавьер встает рядом, презрительно смотрит, а потом тянет руку. Это чудо? Что Тайлер без слов предугадывает желание и передает изгою сигарету? Тот даже не затягивается, пустой перевод никотина, который и так сложно достать. Но Тайлер молчит, только на скулах играю желваки. — Я тоже не рад быть здесь, — тушит и наполовину недокуренную сигарету Ксавьер. Неприятно сплевывает в мусорное ведро. От этого тоже хочется сплюнуть горечь, но Тайлер ее сглатывает, как, кажется, сглатывал всегда. И это не про сигареты. Тайлер придерживается политики «хороший мальчик». Подсознательное понимание, что Ксавьер и так знает его с потрохами, дает шанс усмехнуться. Ксавьер знает не все. Тайлер сам не знает. Где кончается он и начинает Хайд. Все настолько смешалось, что уже не понять. Он чувствует, как выпадают его зубы. Один за другим, смешиваясь в кровавом месиве раковины. Под кожей скребут паразиты, и он сдирает ее, просыпаясь от боли. Так больно. Больно. Нестерпимо больно. Невыносимо. НЕВЫНОСИМО. Хочется растерзать себя, но вместо этого очередная жертва. Тайлер тоже не рад быть здесь. Таким глупым, таким обреченным. Что стоило бы свернуться и скулить. Но отчего-то не помогает. Утонуть в жалости к себе. Но вместо этого он тонет в чужой крови. — Ксавьер, — зовет он, чувствуя тепло потухающей сигареты около фильтра. Спина изгоя замирает, так и не нажимая ручку двери до конца. — Я рад, что ты здесь. Мираж рассеивается. Дверь хлопает. Тайлер остается наедине с собой. Невыносимо. Еще как вариант секс. Не настоящий само собой, но в своих фантазиях Тайлер успевает переспать с двумя тремя гостями кофейни. Легкий флирт никогда не мешает. Стояк всегда перекрывается фартуком. Постоянных гостей все больше. И только этот клятый Ксавьер со своим кадыком. Наблюдать за ним одно издевательство. Как он смотрит своим темным взглядом сверху вниз. А ты? Что ты? Не можешь себе позволить и на секунду выйти из роли. Тайлер вдыхает кофейный аромат, но к нему прибавляется запах красок. Как будто художник, издеваясь, обмазал себя весь. Но на Ксавьере чистая сменная форма, чистые волосы, и только остается догадываться, пропитка ли это или просто больная фантазия Тайлера. В раздевалке становится особенно дурно. Тайлер часто дышит, сам того нехотя, стараясь каждый крупный выдох прятать под тяжелое вздыхание. Ксавьер интерпретирует это по-своему, приближаясь сзади и опаляя ухо Тайлера: — Не приближайся к Уэнсдей, — шепчет он, оголяя все нервы. Шепот проходит по всем мышцам, заставляя их напрячься, легкие мурашки вынуждают соски затвердеть. — А то что? Ксавьер молчит. Тайлер чувствует его дыхание на своих волосах, будто тот не находит в себе сил отойти. И Ксавьер молчит. Все еще. — А то что? — хрипло повторяет Тайлер. И буквально чувствует чужую внутреннюю борьбу. Хочется провокации, хоть как-то выплеснуть свои эмоции. Тайлер резко оборачивается, смотря в мертвые глаза. Мёртвые? Да он идиот, раз посчитал их таковыми. Ксавьер буквально пронзает его, и от этого перехватывает дыхание. — А. То. Что? Тайлер уже чеканит слова, осторожно касаясь брюк Ксавьера, пока тот неосторожно пятится назад. И удовлетворенно рукой чувствует, что он тут не один такой дебил. От этого бы рассмеяться, но они в раздевалке, а лишний шум привлечет чужие лица. Зачем их привлекать? — А, — Тайлер наступает в сторону Ксавьера. — То, — Тайлер едва касается ребер, поднимая футболку. — Что? — Тайлер едва заметно касается губ Ксавьера. И Ксавьер не сдерживается, отвечая.