Я прийду, когда зацветёт весна

      Юле пятнадцать только исполнилось, Юля девятый класс закончила. Мама наперекор подростку пошла, мол оставайся до одиннадцатого и это не обсуждается. Девчонка только фыркает под нос, когда уже бывшие одноклассницы кичатся, что в колледж поступили. Юля тоже хотела, что-бы свалить из этого побитого жизнью района.       Куда не глянь: на каждом шагу полный пиздец. Прямо за школой шприцы валяются, а возле них, спящие те, кто их там оставил; на каждой улице, где не пройди, малолетки сплетничают. Кто, где, когда и с кем трахался или напивался до потери сознания; бабули, что подъезды караулят, тоже насточертели. Только и знают, что в спину кричать, какая Юля богохульница, что волосы обрезала и в чёрный покрасила. — разводите костёр, ведь я ещё и ведьма, — улыбается мыслям, но в лицо не говорит. Не хочется стать причиной чьей-то инфаркта.       Конец мая на улице. Погода непонятная. Мальчишки на футбольном поле в старых вансах мяч пинают, пока девчонки на них слюни пускают, кутаясь в укороченные свитшоты, словно от этого теплее станет. Юля только из окна своей панельки поглядывает, книгу по истории крепче в руках сжимая.        Хочется летом отдохнуть. Подруг холодной водой обрызгать, где-то на пляже местного водохранилища; с друзьями в скейт-парке потусить, сухарики клюквенным гаражом запивать и смеяться, когда кто-то с самоката падает; пойти на заброшенную больницу, от заглядывающих прохожих уворачиваться в кустах; фотографии на фоне заката делать, сигарету с черничной капсулой в зубах сжимая.       Злится, ведь вместо отдыха, приходится историю зубрить, чтобы от зубов на ЕГЭ отскакивала. Шторы по плотнее завешивает, что-бы не один лучик розового заката и наступающего лета в комнату не прокрался.       Ругается под нос, учебник по истории по дальше откидывая. В руках телефон сжимает; шестой айфон, с экраном треснутым и без гневных пальцев, что по экрану злостно тыкают.       Мишель пишет, что-бы выйти прогуляться где-то по району. учёба и подождать может. Впереди ещё два года, зачем себе мозгосекс устраивать? — хмыкает мыслям, когда подруга соглашается, говоря, что через десять минут возле школы будет.       Юля только в ладоши хлопает, выдыхая облегчённо, на кровати разваливается, ноги с высокими носками к потолку поднимает.       Серые стены, что плакатами завешены, рассматривает; улыбается, замечая лицо Глеба, который Фараон, что с автографом над кроватью красуется.        С лежбища резко подрывается; к шкафу подходит, что-бы переодеться. У зеркала крутится, надеясь, что футболка с оранжевой надписью, сама на теле разгладится. Джинсы-бананы ремнём затягивает, подвороты на щиколотках делает, чтобы цветные носки видно было. Волосы короткие под кепкой прячет, улыбаясь по все зубы. Скейт, что возле шкафа стоит, подмышку суёт.       Из комнаты тихонько, на цыпочках крадётся, когда мимо маминой открытой двери в спальню проходит. — ты куда? — голос с хрипцой из-за дверного косяка. Юлька тушуется, так и замирая спиной к родному голосу.       Поворачивается, мамино лицо рассматривая: грубое, с морщинами у губ; волосы из пучка торчат, на домашний сарафан падая; в руке тряпку для уборки сжимает, по свободной ладошке той хлопая. — гулять, — отвечает неуверенно, словно эта тряпка сейчас в неё полетит. — с кем? — с Мишель, — правду говорит, зная, что сейчас мама выговор читать начнёт. — я говорила тебе с ней не общаться! — морщится мама, руки на груди сжимая. — Она как зечка: вся в наколках, пирсингах! Юбки, что ничего не прикрывают, носит, ещё и с колготками в сетку! Я ещё по новостям видела, что такие как она — в игры смерти играют. В этих рыб синих, что детей до суицида доводят! — мам! — огрызается, пальцами деревянный корпус скейта сжимая. — мы просто пол часа по городу прогуляемся. Не переживай, я не сижу в ВКонтакте, чтобы в синего кита играть! — врёт. В ВКонтакте она сидит, даже один раз этому «куратору» писала, просто что-бы постебаться над ним. Страшно потом до жути было, что адрес её и вправду найдёт.       Мама только цокает, головой недовольно машет, но гулять отпускает. Девчонка новые кеды обувает, шнурки вокруг щиколоток обвязывая на узел с бантиком. Мама смотрит из дверного косяка, оборванку свою рассматривая: футболка помятая, джинсы рваные, кепка выцветшая, ремень до колен телипается, бомбер весь в значках дурацких, а улыбка шире плеч. — мамусик, — мурчит девчонка, пока на коврике у порога мнётся. Смотрит глазами-блюдцами, словно кот, что со стола еду стащить пытается. Мама только головой машет, зная, что дочь денег попросит. — в кошельке возьми, но не больше двухстах рублей, — отмахивается, в комнату возвращается, музыку на телевизоре громче делая.       Юля только воздушный поцелуй ей в след отправляет. К ветровке маминой тянется, кошелёк нащупывая в больших карманах. Триста рублей берёт, надеясь, что та не заметит; в сумочку на бедрах суёт, пачку Филлип Мориса с двумя капсулами нащупывая. Из квартиры пулей вылетает, через одну ступеньку прыгая, пыль подъездную поднимая. Носом шмыгает, стараясь не обращать внимание на тошнотворный, но такой родной, запах подъезда.       Лыбится как дурочка, когда за дом заворачивает. Мимо сирени цветущей проходит, сигаретой с арбузом и ментолом затягивается. К магазинчику шагает, щебень под ногами пиная новыми кедами с белой полосой.       Прямо у «кисета» останавливается, чтобы розово-оранжевый закат сфотографировать. Небо сегодня немного облачное; закат пунцовой краской по облакам разливается, словно розовая сахарная вата. К киоску подходит, кулаком легонько по пластиковой перекладине стучит, внимание кассира привлекая.       Там тётенька лет сорока работает. Только богу известно, сколько детских пьянок на её совести, ведь продаёт она всем, без исключений. — четыре гаража с вишней и сухарики с кальмаром, — мятую купюру протягивает.       Идёт к школьному двору, стеклом в пакетике-майке брынча. Девчонку в голубой теннисной юбке, в коротком белом топе и с розовыми прядями на белом каре из далека замечает. Мишель на качелях сидит, ногами болтает и в телефон залипает.       Селфи делает, лицо ладонью прикрывая; ракурс подбирает, как раз на Чикину лицом поворачиваясь. Как Юльку заметила, рукой махать начала, с качели поднимаясь. Юбка у неё и вправду короткая. Очень короткая. Чикина даже удивляется, как она в ней ходит? — Юля! — с объятиями налетает, словно миллион лет её не видела. Кепку с коротко стриженной головы снимает, на белые отутюженные волосы надевает, розовые пряди за козырьком пряча. — и тебе привет, — смеётся, волосы потной ладошкой порвавляет. Мишель чертовки красивая, можно сказать, привлекательная. Юбка ей идёт. Юлина кепка тоже. — я выпить купила. — о-о, заебись, погнали тогда на кладке посидим, — Мишель, словно в танце, вперёд идёт, какую-то мелодию под нос напевая. Белыми кроссовками по траве топчется, фыркая, когда вечерняя роса с грязью на шнурках мешается.       Девочки к кладке подходят, опасаясь, чтобы гвоздей не было. Пыль от чьих-то кроссовок стряхивают, ругаясь, что люди те ещё свиньи. Глаза закатывают недовольно, когда к ногам мяч прилетает, а мальчишки, что на футбольном поле играют, кричат, что-бы те его подали. Мишель лениво буцает его в их сторону, пока Юля бутылки с гаражом открывает.       Чикина взгляд короткий бросает на юбку, а если быть точнее, на то, что под ней. Оказывается, что под такими короткими теннисными юбками — шорты.       Юля за компанией мальчишек из разных классов наблюдает, что хаотично мяч по полю пинают. Морщится недовольно, ведь играют те как коровы на льду. Мишель что-то рассказывает о колледже, вступительных экзаменах, новом лаке для волос. Чекушка всё мимо ушей пропускает, сухарики большими глотками слабо алкогольного напитка запивая. — ну и она мне в любви призналась, — Юля давиться. Гараж чуть-ли носом не идёт. Глазами ахуевшими на подругу смотрит, по лицу её перепуганному бегая. — кто? — ты меня вообще не слушаешь? — фыркает обиженно, щёки по детски надувная. — я говорю, что Лиза мне в любви призналась. — и ты?...— спрашивает медленно, но Мишель отвечает быстрее, чем та успела накидать предложений. — и я сказала, что она мне тоже нравится, — щёки Гаджиевой розовеют, словно от красного напитка, который она так и продолжила пить. Ведёт себя спокойно, как будто ничего шокирующего не говорила. — я в ахуе, — устало выдыхает Юля, прикусывая нижнюю губу.       Она до чёртиков боялась сказать подруге, что влюблена в неё уже как год. Только с мыслями собиралась, обещая себе, что при следующей встрече расскажет ей, какие бабочки в её животе летают, царапая позвоночник своими крыльями.       Сейчас эти бабочки бунт устроили, живот в приступе рвоты скручивая. Какая-то Лиза увела у нас Мишель! — кричат они, а Юля их игнорирует. Только вторую бутылку открывает, мёртвым взглядом за неумелым футболом наблюдая. — может к озеру пройдёмся? — предлагает Мишель, заглядывая своими горящими карими глазами в потухший голубой огонёк, в глазах Юли. — далеко идти, да и комары сейчас налетят, — тушуется, в бомбер с носом зарываясь. — давай тогда пройдёмся вокруг школы, покурим и я домой пойду, а то ножки мёрзнут, — тепло улыбается, ноги в мурашках к себе прижимая.       Юля только пьяным блеском в глазах отвечает, в одобрение блымая.       На самом деле ей чертовки хочется домой; зарыться в одеяло с головой, включить самые грустные песни, которые есть в её плейлисты и реветь в подушку. Но та только на скейт становится, который с собой всё это время таскала. Едет медленно, что-бы за подругой успевать. Та ногами длинными перебирает, пыль на белые кросовки собирая. Юбку отдёргивает, когда тёплый, майский ветер её задирает. Юля только в пол смотрит, равнодушно отталкиваясь от неровного асфальта.       Школа у них не большая, поэтому круг они делают быстро.       Мишель всю дорогу про Лизу рассказывает; говорит, что даже не замечала, какая она интересная и что у них увлечений много. У Лизы татуировок не много, но со слов Мишель, они ужасно красивые; Лиза тоже зацепы делает, чтобы адреналин по венам растекался; Гаджиева жалуется, что её пассия не пьёт.       Юля только всё это слушает, изредка короткими фразами монолог Гаджиевой разбавляя.       Курят на прощание. Юля старается в глаза подруге не смотреть, оглядываясь по сторонам. Май ощущается везде, кроме колющего от не разделённой любви сердца.       Юля домой идёт пешком, скейт в руках сжимая. Возможно это психосоматика, а возможно Юля и вправду опьянела от двух бутылок слабо алкогольного напитка. Идёт, шатаясь под фонарями, что улицы оранжевой краской освящают. Заходит по дороге домой в тот самый кисет, где полтора часа назад брала напитки с улыбкой на лице.        Берёт новую пачку сигарет; «кэмэл» без капсулы, от которых до этого нос воротила, мол слишком крепкие и воняют дедовскими ногами. Сейчас закуривает и глаза от удовольствия закатывает. Никотин по вискам стреляет, как пистолет. Юное тело раскумаривает пуще прежнего.       По лестнице подъездной с трудом поднимается, на ступеньках спотыкаясь. На двери входные облокачивается; ключи в сумки ищет. Матерится под нос, когда скейт падает. Отпрыгивает назад с перепугу, когда двери резко открываются, развеивая полумрак подъезда ярким желтоватым светом из коридора.       Мама на пороге стоит, неодобрительным взглядом девчонку одаряя. — где ты шлялась? — на порог не пускает, так и стоит, рукой металлическую дверь придерживая. — ты что, пьяная? Ну-ка дыхни.       Юля шаг обратно на ступеньку делает, чуть-ли кубарем не слетев. Знает, что от неё табаком за километр несёт, что уж говорить про перегар. Глаза опускает виновато, скейт у маминых ног рассматривая. В глаза стыдно смотреть. Опять подвела. Мама только брови щурит, когда желваки на морщинистых щеках играют. — вали к своим подружкам, с которыми ты в три пизды напилась, — мама скейт подхватывает, двери перед вздёрнутым носом закрывая.       Юля только носом шмыгает, когда слеза по щеке катиться. Ей разбили сердце, а она даже маме пожаловаться не может. Спускается по лестнице вниз, но уже более ровной походкой; похоже мамин выговор был отрезвляющей таблеткой в её коктейле из эмоций и крепких сигарет.       По двору шастает, круги вокруг детской площадки наворачивая. Идти куда-то дальше — страшно; всё таки ночь на улице, а она одна. Если-бы с ней была Мишель, которую Юля следующие несколько дней постарается избегать, чтобы не высказать всё плохое, что есть на душе, возможно было-бы не так некомфортно.       Соседские окна рассматривает, в которых свет горит; бабуля какая-то цветы поливает, что тенью в окне виднеются. Вокруг столба крутится, афишу концерта «Пошлая Молли» срывая. Мама не пустила её на этот концерт.       Выдыхает устало, когда на маленькую карусель падает. Новые кеды предательски натёрли ноги, и теперь в тусклом свете фонаря виднеются только багровые пятна на ярко розовых носках. Всё не так уж и плохо, но ходить будет не комфортно.       Да и куда она пойдёт?       Домой? Так там мама, которая определённо придумала ещё миллион причин, по которым Юля больше на улицу не выйдет.       К Мишель? Она не хочет на подругу обиду своих мёртвых бабочек выливать. Она то причём, если Юлечка — дурочка, которая из-за страхов признаться в любви не смогла.       Так и сидит на карусели, шнурки, как не модные люди, по обычному шнурует, чтобы те ещё сильнее на мозоли не давили. Сидит, наблюдает как в окнах домов лапочки загораются, а потом тухнут. Сверчки где-то над ухом полную тишину развеивают. Юлю это бесит, но она рада, что по крайней мере не в полной тишине сидит.       Идиллию между Юлей, её мыслями и сверчками громкий хлопок металлической двери прерывает. Смотрит в сторону хлопка. Дверь её подъезда. неужели мама меня искать надумала? — тепло по венам растекается. Но она слишком рано обрадовалась. Следом звук разблокировки машины, а за ней второй хлопок двери. — Кир, я могу всё объяснить! — голос девушки, что чуть-ли не на плач срывается. Чикина глаза на происходящее поднимает, благо те уже к темноте привыкли.       Соседку свою видит. Девушку, вроде, Кира зовут. Она замечала её в школе, когда по младше была, та выпустилась раньше, чем Юлин класс в кабинет на её этаж перевели. После этого замечала её иногда, когда ходила мусор выкинуть или выбегала на десять минут покурить с Мишель. Кира только головой махала, в знак приветствия.       Чикина помнит, как на кухне обедала после школы, пока мама что-то с бабушкой обсуждала. В разговор та особо не углублялась, но поняла, что соседка её с девушкой живёт. Мама спорила с бабушкой, лесбиянка она, либо просто родственницу у себя приютила, либо подругу какую.       Юля потом несколько раз на неё поглядывала, но значению не передавала, только замечала, что та и вправду с какой-то девушкой живёт. — что ты мне объяснишь? Что на стороне бывшему сосёшь? — это был голос человека, который разочаровался в людях. Немного обиды, горечи, но нет отчаяния, только брезгливость. — Зай, я тебе говорю, что всё совершенно не так! — девушка плачет, слезами захлёбываясь. Похоже она забрала обе порции отчаяния себе. — у тебя тридцать минут чтобы собрать свои вещи, — голос выравнивает, словно ведёт абсолютно спокойный диалог. — ключи соседке занесёшь.       Юля удивляется, когда соседка с абсолютно невозмутимым видом сигарету покуривает, когда её, уже бывшая девушка, чуть-ли не на коленях ползает, дать ещё один шанс вымаливая.       Кира не менее спокойным шагом вокруг двора бродит, дожидаясь, когда девушка все свои вещи соберёт и свалила с её квартиры. Наблюдает, как окна холодными лампочками загораются, а в них силуэт мечется, с вещами в охапку. К площадке подходит и удивляется, когда девочку с сигаретой меж пальцев замечает. малая курит? — удивляется. Помнит её, как та ещё песок во дворе ела, а тут сидит поникшая, пепел с сигареты стряхивает. — не рановато? — подсаживается рядом, стараясь уместиться на маленьком деревянном квадратике, что как сиденье рассчитано. Попа не помещается, но что поделать? Девятнадцать — не девять, чтобы на таком удобно сидеть было. — возможно, — хмыкает Юля, очередную тягу делая. Она не понимает, зачем та к ней подсела. Своих проблем мало? Так вроде только что девушку на измене застукала. — о, «кэмэл»? Не найдётся ещё одной, а то у меня последняя была, — Кира улыбается, словно и вправду ничего не произошло.       Юля только открытую пачку протягивает, голубыми глазами по бритым вискам соседки бегает. Она и не замечала, что у той туннели стоят; и то, что у Киры красивый профиль — она тоже не замечала. — что-то случилось? — спрашивает Кира, зажигалкой под носом чиркая. Матерится под нос, когда та даже маленький огонёк давать не собирается. — не разделённая любовь, — Юля свою зажигалку под губы соседки подводит. Даже не знает, почему говорит ей об этом. Возможно, потому-что больше некому? Вероятно. — ох, так у нас похожие ситуации. Только вот моя «любовь» к своей старой «любви» вернулась, — Кира несколько тяг подряд делает, кашляя от смеха. — забавно, да? Слишком много ботинок, что так и остаются на складе обувного магазина, не в силах отыскать свою пару. — говорить о таком метафорами? — Юля бровь выгибает, в блестящие карие глаза заглядывая. Те почти не видно во тьме. — а почему нет? — возмущается Кира, — если из-за каждого человека убиваться — можно с ума сойти. Не находишь?       Интересно, мама обсуждала с бабушкой, что по соседству не только лесбиянка, но и немного сумасшедшая живёт? Наверное нет. Кира замолкает, когда дверь их подъезда хлопает, а из него поникшая девушка выходит, чемодан на колесиках за собой волоча. За угол заворачивает, а эхо от колёсиков, что по асфальту шкребут, так и остаётся в тишине двора.       Чикина только в глаза соседки смотрит, что коротким взглядом бывшую провожает. Даже во тьме заметно, что в них нет сожалению о случившемся. — так ты почему во дворе сидишь? — неожиданно на Юлю поворачивается; смеётся, когда младшая вздрагивает от неожиданности. — с мамой поругалась, — губу закусывает, словно что-то постыдное признаёт. — домой сегодня собираешься? — спрашивает, окурок куда-то в сторону выбрасывая. — если-бы собиралась — уже была дома, — хмыкает, кончиками губ улыбаясь. — тогда я тебя ворую в этот одинокий вечер.       Юля глаза выпячивает, не понимая, в каком смысле рассматривать эту фразу. Только и делает, что глазами по лицу бегает. — в каком смысле? — спрашивает, немного перепугано, а соседка только хихикает над ней. — в том смысле, что забираю тебя покататься со мной. Я не пила! Но если откажешься — напьюсь и моё ДТП будет на твоей совести, — улыбается довольно.       Точно сумасшедшая! — звучит как манипуляция, — констатирует факт, но знает, что если её станут тянуть в машину насильно — отказываться не станет. Слишком безысходное положение: либо домой к матери, что пол ночи морали читать будет, либо покататься на машине с какой-то сумасшедшей соседкой. Второе звучит намного интереснее. — я приму любой ответ, но помни, что ДТП будет на твоей... — Юля цокает, поднимаясь с карусели. Кира улыбается, расценивая это как согласие. В целом, это и было добровольно-принудительное согласие.       Кира из двора выезжает, на средней скорости улицы проезжая. Юля только в окно смотрит, плывущие картинки рассматривая. Неужели люди в отчаянии способны на настолько необдуманные вещи? Если-бы ей в какой-то момент сказали, что она сядет в машину к мало знакомому человеку и не станет задавать вопросов, почему они едут за город — она бы пальцем у виска покрутила.       Но это правда. Она молчит, изредка поглядывая на расслабленный профиль соседки. Та машину ведёт спокойно, а когда за город выезжают, газа прибавляет. — на парный суицид мы не договаривались, — хмыкает Юля. Ей на самом деле спокойно. Похоже алкоголь до конца не выветрился.       Кира только смеётся; смех у неё с хрипцой, сразу заметно, что та курит. Машину за какие-то кусты завозит, в темноте фары глуша. — выглядит как сцена перед изнасилованием, — Чикина брови поднимает, стараясь хоть что-то за тонированными окнами рассмотреть. — это и есть сцена изнасилования, но только морального, — хмыкает, из машины выходя. Юля за ней следует.       Глаза постепенно к темноте привыкают. Она замечает, что те на каком-то маленьком обрыве, а под ним город фонарями освящается. Только по сторонам удивлённо смотрит, глазами со звёзд на огоньки ночного города бегает.       Оказывается с такого ракурса их район очень даже красивый, можно сказать — завораживающие красивый. — красиво, да? — Кира хмыкает. На капот машины садиться, на место рядом хлопая. — я только двух людей сюда привозила: бывшую свою и тебя. Даже не знаю почему, но грустно тут одной сидеть, — улыбается, в голубые глаза заглядывая. — кстати, отсюда видно многие созвездия. — ого, — Юля глаза на небо поднимает. Там только огоньки светятся. Как люди только созвездия в них видят? — смотри, там большая медведица, а чуть дальше — малая, — пальцами в небо тычет, Юлин взгляд на сине-чёрном небе фокусируя. Чикина ближе садится, чтобы за рукой в татуировках следить удобнее было. — а если туда смотреть, то можно созвездие «гончие псы» увидеть.       Юля по небу голубыми глазами бегает. Ей и вправду интересно, что кажется удивительным, даже для себя.       Всё же у майских вечеров есть своя романтика. Дело не в сладких духах, что бьют Чикиной в нос, когда она чуть ближе к соседке наклоняется. Нет.       Сирень, что лиловыми ветками вокруг них вьется; ветер её ветви колышет, и цветочный запах лёгкие наполняет, заставляя бабочек, что погибли вечером, воскреснуть ночью. Сине-чёрное небо, которое освящается только звёздами и тусклым светом фонарей, что не достают до конца безграничной тьмы. Сверчки, которые больше не раздражают Юлю, и вовсе не заполняют голову, что-бы в ней не было так пусто, только на фоне хрипловатого голоса соседки, словно мелодия играет. Юля улыбается. Этот город кажется ей красивым, а Кира не такой уж сумасшедшей. Она правда счастлива. Здесь и сейчас — счастлива.       Голову невольно на плечо девушки кладёт, когда та про очередное созвездие рассказывать начинает. Юле даже не верится, что она с этим человеком всю жизнь в одном подъезде прожила, но даже не знала, какая она. — ты спишь? Я так нудно рассказываю? — Кира голову на короткие волосы девушки опускает, что вообще признаков жизни не подаёт, на её плече отдыхая. Юля только в шею соседке смеётся, горячим дыханием ключицы обжигая. У Киры по коже мурашки идут. — нет, просто мне настолько комфортно, что я хочу запечатлеть этот момент в памяти, — Юля обратно в плечо утыкается, сигарету подкуривая. Кира не стесняется взять и себе. Зажигалка падает куда-то под машину, мгновенно изчезая в высокой траве. — бля, — щёки надувает, брови недовольно морьща, — дай от тебя закурю. — Кира сигарету в зубах сжимает, почти в плотную к юному лицу придвигает, от сигареты в персиковых губах прикуривает.       Юля только в оцепенение на неё смотрит. Кира пиздец как близко. Непозволительно близко, как для такой атмосферы. Медведева глаза поднимает, колечко дыма их пересохших губ выпуская. — что? — кончики ухмылки в верх ползут, а разрезанный язык по губам скользит. Даже на сантиметр не шелохнулась, так и сидит, карими глазами Юлю в капот машины вжимая. — ничего, — взгляд отводит, но её лицо пальцы, с зажатой меж них сигаретой, перехватывают. — ничего? — ничего.       Кира только улыбается, когда в темноте пунцовые щёки рассмотреть удаётся. Сигаретой затягивает, но дым не выпускает. На встречу к юным губам льнёт, но сразу отдёргивает себя.        Она не из тех, кто будет маленьких девочек совращать! — кричит внутренний голос. Но внутренний голос идёт нахуй, когда девчонка поцелуй возобновляет, нежно пересохшие губы своими сминая.       Руки Киры так и тянутся под футболку девушки, но она сдерживает себя. Знает, что они обе ищут утешение, но не останавливается. С большим напором целует, язык меж зубов проталкивая. Сливается своим змеиным, с горячим языком коротко стриженной девчонки. Юля только хмыкает, когда Медведева до боли нижнюю губу прикусывает, оттягивая её немного на себя. Рука по шее и ключицам соседки блуждает, тяжёлым дыханием губы обжигая. Обе знают, что ищут утешение, не более. Обе знают, что этого больше не повторится. Обе знают, что сирень цветёт именно для них.