Обязанность санитара — наблюдать

Познание своего тела — это хорошо и естественно. У Элевен в голове таких установок нет. Она просто делает то, что подсказывает ей ее тело — и слабо задумывается над тем, что это значит и зачем нужно ее организму. Уже несколько месяцев — всегда глубокой ночью, под светом ночника и очень тихо, затыкая рот свободной ладонью. Ориентируясь на сигналы ее тела, несмело и неумело; пальцами трогая себя внизу, проверяя на влажность и мягкость каждую складку, каждый кусок кожи — изредка заводя их глубже, куда-то туда, в то место, о цели существования которого Элевен даже не догадывается. Спустя какое-то время она смогла найти у себя внизу самую чувствительную точку — каждый раз, когда она к ней прикасалась, ее тело прошибало чем-то непонятным, соотносящимся с ударами тока в комнате наказаний, но в тысячу раз приятней; мышцы дергались и сокращались, дыхание учащалось, а из горла будто сами по себе рвались тихие стоны, заглушаемые пропотевшей ладошкой. Несмотря на то, что Элевен почти не осознавала свои действия — словно надетая на голову вязкая фата из инородных мыслей и чувств, которые заставляли ее это делать механически, по наитию — ей все равно было стыдно за свою склонность. Это была ее тайна. Никто не должен был знать, что она прикасается к себе, потому что эти места — интимные. Любые попытки ее братьев или сестер коснуться себя или кого-то другого «там» жестко пресекались. Это был строгий запрет — никаких прикосновений к интимным местам. И ее разрядка тоже — интимная. Лучшее, что было у нее в этой лаборатории. Сродни тому, когда ее хвалил Папа; когда гладил ее по голове и называл «хорошей, умной, прилежной»; но сильнее. Гораздо — и расходится по всему телу электрическим зарядом, дергает с ног до головы. Правда, всего на несколько секунд. Зато можно повторять бесконечно. И она повторяла — почти каждый день, потому в отличие от ее состояния в оргазме, в реальности она чувствовала себя неважно. Униженная и отвергнутая. Зато в одиночестве она наконец могла раскрыться. Пусть даже и таким странным образом. И вот Элевен, в очередной раз, сунув пальцы в рот, исследовала себя свободной рукой внизу — все так же неумело, но теперь гораздо смелее. Она была уверена, что в это время, когда во всей лаборатории гас свет, к ней никто и никогда не зайдет. Что ж. Она была наивна. Когда дверь ее комнаты открылась — с легким скрипом; тихим, как шелест листьев на несуществующей свободе, о которой ей рассказывал санитар Питер, — она не обратила внимания. Даже не услышала — увлекшаяся своим телом, своим удовольствием; смиренным экстазом под закрытыми веками. Лишь когда чуть сбоку почудилось на периферии рассудка легкое шуршание, а после сдавленный выдох, она открыла глаза — ее сердце утекло в пятки подобно перетекающей по сосудам крови, дыхание на секунду остановилось; в паре шагов от нее стоял санитар Питер — ее названный друг. Стоял и смотрел, не отрываясь на то, что она делает — с неясным выражением лица, скрытым пеленой темноты — в той части комнаты, которую светильник осветить не мог. Элевен заметила его краем глаза — и сразу отскочила; приняла сидячее положение, подтянула на себя одеяло и, тяжело дыша, встретилась с Питером взглядом. Руки она нелепо вытянула вверх — как знак капитуляции, и на это Питер, будто бы ничего не произошло, странно улыбнулся: в темноте это выглядело жутко — игра на контрастах. — Что-то не так? Продолжай, Элевен, — он сказал, играя с Элевен в доброго санитара — мягко и сладко. — Т-ты… Видел?… — она спросила, вжимаясь спиной в стену — как можно ближе, словно это сможет заглушить ее позор. Питер неопределенно покивал. На секунду отвел взгляд и сделал шаг к кровати Элевен — так, чтобы теперь, под светом ночника, она могла хорошо видеть его лицо: такое же дружелюбное и ласковое, как обычно. — Да. Я видел. И теперь хочу увидеть еще, — он ухмыльнулся, заложив руки за спину и чуть нагнулся к Элевен, — Не окажешь мне услугу? Элевен резко замотала головой, прижав руки к груди. Питер смотрел на нее пристально, еле сдерживаясь от того, чтобы не стянуть с ее тела одеяло: страстно желая увидеть все, что она от него скрывает. — Ну же. Ты стесняешься? Меня, своего лучшего друга? — он выдохнул, — или хочешь чтобы я тебе помог? — последнее произнес с акцентом на каждом слове, промаслив это предложение чем-то таким омерзительным, страшным, от чего у Элевен пересохло в горле. Элевен снова замотала головой. Тогда Питер, все еще сохранявший ласковое выражение лица, видимо, разозлился. Он схватил ее одеяло за край и потянул его, сбрасывая прямо на пол. Элевен, будучи все еще неприкрытой снизу, прижала к себе, как могла, ноги и вжалась в стену сильнее — сама тоже сжалась: от страха хотелось превратиться в ничто. Питер итак ее в достаточной степени пугал, а сейчас он вел себя еще и странно — ей хотелось бы, чтобы он развернулся и ушел, желательно забыв всё то, что видел. Но у Питера явно были другие планы. — Тогда мне стоит рассказать Папе о том, что ты делаешь? Он явно будет не в восторге, узнав, чем его любимая Элевен занимается в одиночестве. — он прохрипел, с упоением рассматривая тело Элевен — улавливая взглядом каждый дюйм ее обнаженной кожи, каждую ее позу и каждое ее выражение лица: напуганное и непонимающее. Его глупая девочка выросла. Пришло время научить ее новым вещам. — Но… Я… — у нее дрожал голос, и она не могла выдавить из себя больше нескольких несвязных слов; Питер мог не надеяться на разумное предложение. Впрочем, ему это и не нужно было. — Элевен, — он строго воззвал к ней, — ты же знаешь, что я не шучу, — после, уже нежнее, — тебе не следует меня бояться. Я просто посмотрю. Его слова не внушали доверия. Но он смотрел пристально — и явно был серьезен в своих намерениях. Когда она вновь не отреагировала на его фразу, продолжая тупить взгляд на свои колени и думать о том, что если его игнорировать, то он уйдет, Питер цокнул языком и схватил Элевен за запястье. Она не сразу сообразила, что он сделал: таким она Питера видела впервые, и ей сложно было представить то, зачем он это делает; это плохо влияло на скорость ее мыслей. Но он подвел ее руку к ее же бедрам — сжатым, скрывающим оголенную промежность. — Давай, — он прохрипел ей аккурат возле уха, — или я сделаю это сам. Стало страшно — Элевен, набрав в воздух легкие, будто надеясь задохнуться и умереть, более не подвергаясь такому позору, чуть раздвинула свои ноги и, бросив взгляд на подрагивающую, усеянную выступающими венами руку Питера, как реками мировая карта, положила ладонь себе на лобок. Питер хищно улыбнулся. — Хорошая девочка, — и убрал руку, сделав шаг чуть назад. Он оглядывал Элевен с ног до головы — уязвимую, пойманную и напуганную. Но делающую то, что он сказал — покорную. Его. От этого в голове начинало тлеть. Постепенно в его разуме разгорался странный огонек — все сильнее и сильнее тогда, когда он видел, как нелепо и неловко Элевен пытается завести пальцы себе между ног. Дыхание начало сбиваться. Питер почувствовал, что ниже живота у него потянуло. Он задержал дыхание, в попытках подавить возбуждение, но не вышло — потому что он обратил внимание на то, что Элевен слабо закусила нижнюю губу — и от этого жеста ему стало нехорошо: огонек в разуме рискнул разгореться, превратиться в пожарище, полностью уничтожая остатки адекватности и сдержанности. Как раз тогда, когда он нашел нужный настрой и проанализировал все свои подлинные желания, Элевен убрала руку из своей промежности. Он уже хотел что-то сказать: в достаточной степени грубое и злое, но Элевен опередила. — Я не могу… Пока ты смотришь, — она откровенно жалко промямлила, пялясь в потолок, пытаясь сдержать коварно подкрадывающиеся слезы и всхлипы. Питер сочувственно улыбнулся, удавив в себе ненужную агрессию. — Можешь. Закрой глаза, — он снова подошел ближе, — представь, что меня здесь нет. Обещаю, что ничего не буду делать. Только смотреть. Элевен не знала, стоит ему верить или нет — но Питер, являющийся, вроде как, ее «другом», до сей поры никогда ей не врал. Но сейчас он был странный — будто и не Питер вовсе; от Питера осталась только улыбка и белая форма. Кто-то другой — злой и страшный. Ненормальный. Она подумала, но злить это существо не решилась. Поерзала на месте, чуть изменила позу — расслабилась, сглотнула слюну и, выдохнув, закрыла глаза, вновь опуская пальцы вниз. Она не видела, но была уверена, что Питер ужасно улыбается — даже если его улыбка была такой же мягкой как раньше, она больше не являла собой что-то хорошее. Теперь в ней было скрыто что-то унизительное, неправильное. Элевен постаралась выкинуть это из головы, потому что коснулась своего клитора — вздрогнула; Питер заметил и, прикусив язык, жадно продолжил наблюдать за ее действиями. В штанах начало теснится, и он осторожно погладил себя через брюки. Сдержал стон, рвавшийся из горла. Элевен тоже сдерживала стоны — она мягко касалась себя снизу, поглаживая одним пальцем клитор медленно, круговыми движениями, словно растягивая удовольствие; на самом деле просто не решаясь делать это увереннее. Питера никак из головы выкинуть не удавалось — он был рядом, и она слышала его участившееся дыхание, слышала шуршание одежды и чуть ли не наяву ощущала его липкий взгляд, покрывающий ее с ног до головы, как покрывало, состоящее из склизкой болотной тины. Впрочем, болот и тину она никогда не видела, потому в голову пришло только одно сравнение — липкое кровавое покрывало из его взгляда. Она не хотела, чтобы он смотрел. Но когда на кону стоял Папа, ее желания не учитывались. Папа — Элевен не могла подвести его еще больше: единственного человека, любившего ее. Потому она продолжала, стараясь игнорировать уж совсем дикие хрипы Питера рядом — уж совсем ужасные звуки, которые она не могла идентифицировать. Хлипкие и влажные — как удар по мокрой китовой шкуре: но китов Элевен видела только в книжках с картинками, потому подумала о звуке шлепков по лицу. Она не выдержала, когда услышала со стороны гулкий стон — громкий, настолько, что, кажется, слышала вся лаборатория. Открыла глаза и застыла, упершись автоматически взглядом в пах Питера. Ей впору бы закричать, разозлиться. Но она замерла, будто прикованная полицейскими браслетами к батарее, не слишком понимая, что он делает: барахтает ладонью, как дергающийся на полу от электрического тока Второй, у себя в штанах, тяжело дыша, изредка издавая томные, тяжелые стоны — наверняка делает что-то, чего ему хотелось очень давно. — Почему ты остановилась? — он спросил, прохрипел, продолжая работать рукой у себя под резинкой трусов. Когда понял, что она глядит на его действия с нескрываемым около-страхом, вытащил руку из штанов. Ему не хотелось прекращать, но он хотел видеть, как Элевен делает себе приятно — и делать это так же, как она. Было в этом что-то ненормально возбуждающее, сакральное: словно признание друг друга через взаимную мастурбацию. Может, она была слишком юна, чтобы это понять. А может это Питер просто не хотел признать, что ему не хватает смелости прикоснуться к ней по-взрослому. Он знал — если посмеет тронуть Элевен, Папа вряд ли оставит его в покое. Может даже убьет. Все, что остается — довольствоваться мастурбацией. В одиночестве — чертова имитация, терпеть не мог. Но вместе с ней, вместе с Элевен, наблюдая за тем, как она меняется в лице и думает о чем-то — о нем, Питер был уверен, что она мечтает о нем так же, как он мечтает о ней, — почти равноценно нормальному сексу. Питер усиленно себя в этом убеждал, потому что нельзя было срываться и брать ее как женщину. Потому Питер подошел к кровати Элевен вплотную и забрался к ней, коленями встав на неудобный матрас, наклонившись к Элевен; даже так, согнувшись вдвое, он все еще был выше и больше. От страха у Элевен потемнело в глазах, и на спине собрался липкий, лапающий пот. — Я помогу, — он промычал, бегая по ее телу глазами: хотелось бы пальцами, языком и губами — но нельзя. Потому он старается запомнить и впитать каждую клеточку ее кожи. Хотя бы визуально. — Нет… — она пролепетала, уже не скрывая свой страх, пытаясь отодвинуться от Питера. — Да. Не спорь, — он не позволил; поймал ее за талию, потянул на себя. Элевен слабо задергалась, но перестала, как только почувствовала его ладонь у себя на лобке. Ужасно захотелось заплакать — но отчего-то она не смогла: только широко раскрыть глаза, открыть рот и уткнуться носом в плечо Питера: чуть ли не обмякнуть. Потому что чужие прикосновения ощущались совсем по-другому. Мандраж. Она задрожала, затряслась. Когда Питер трогал ее, ее словно касался наэлектризованный кончик дубинки или, может, целовал Папа в лоб. Стало хуже — или лучше — когда он коснулся самым кончиком пальца ее влажной насквозь промежности. Однако вмиг отпрянул, вытащив руку. Элевен посмотрела на него всего секундно — но даже так углядела в его лице страх. Неопределенность. Он, очнувшись словно от наваждения, дернул головой и улыбнулся, осклабился — в этот раз для себя. Ему нельзя было так ее трогать. Он мог не справиться с собственными давними желаниями. И Папа бы обязательно об этом узнал. Тогда он взял Элевен за руку, сплел ее пальцы со своими с тыльной стороны — так, чтобы у него был контроль над ее ладонью. Она посмотрела на него грустно — и Питеру очень хотелось думать, что печаль в ее взгляде связана с тем, что он передумал трогать ее самостоятельно. Питер клянется: если бы он мог, если бы ему было бы позволено, он бы довел Элевен своими пальцами до самого яркого и сильного оргазма в ее жизни. Питер выждал секунды три, неотрывно глядя Элевен в лицо — глаза она отводила. После с расчетом потянул ее руку вниз, другой чуть раздвинув ее бедра. Он промямлил «расслабься», теперь взглядом изучая в полу-тьме складки ее промежности. Он цеплялся за блестящую влажность, от которой сбивалось дыхание, сох язык, и напрягался член в его штанах; жадно втягивал слабые запахи ее лона, такие притягивающие, что хотелось зарыться носом и языком в ее промежность немедленно. Нельзя. Он выдохнул, подтолкнув ладонь Элевен ниже. — Ну же, — у него не было контроля над ее пальцами и все, что он мог — держать ее руку и лишь регулировать темп. Но и этого было достаточно. Это было почти как… слияние? Жест теплый, показывающий нежность и привязанность? Он не знал. Элевен было неудобно. И омерзительно — пальцы Питера были влажные, — видимо, от пота, — горячие, и держали ее чересчур крепко. Это все было так неправильно, но она нечетко рассудила, что чем быстрее она закончит — тем быстрее Питер уйдет. Для удобства и комфорта она закрыла глаза, пытаясь абстрагироваться от шумного дыхания Питера, от его прикосновений и его близости. Движения у нее были медленными — но глубокими, интенсивными: во многом благодаря Питеру, который сейчас судорожно скользил взглядом то по ее промежности, то по ее лицу — выискивая в нем удовольствие, дожидаясь стонов из ее глотки, крови из прокушенной губы. Он скользнул ладонью в штаны вновь — хотел закончить с Элевен вместе. Член все еще оставался твердым, мокрым: дергающимся и требующим большего, того, чего Питер ему дать не мог. Потому ему пришлось удовлетворять себя так — успокаивать, разглаживать собственную мокрую плоть, — одновременно следя за Элевен и ее движениями, иногда подталкивая ее чуть интенсивнее. Это было лучшее, что у него было с ней за все время. Но далеко не то, чего ему хотелось больше всего. Элевен была его маленькой девочкой, знала она это или нет, и он хотел показать ей это — в единстве полового акта. Даже если это оправдания для собственной похоти по отношению к единственному человеку, к которому он смог ощутить привязанность — Питеру плевать. Он хотел. Но не мог, потому продолжал мастурбировать, наблюдая за тем, как то же самое делает Элевен. Он чувствовал, что вот-вот кончит, но не мог допустить этого так быстро. Вытащил руку из штанов и, задержав дыхание, с упоением начал рассматривать потолок: с целью сбавить возбуждение. Чуть расслабиться. Несколько долгих, невыносимо долгих минут спустя, пока его член горел и ныл, он услышал со стороны Элевен легкий выдох — почти стон, и увидел, как она замедлила движения у себя на клиторе. Она чуть дернулась и, сотрясаясь, прислонилась спиной к стене. Питер не отпустил ее руку, хотя понял, что она кончила. От ее выражения лица — сдернутого, скривившегося, и этого тихого почти-стона, у него в паху стало нестерпимо жечь. Может, она хотела что-то сказать, но лишь открыла рот, продолжая смотреть куда-то поодаль — с раскрасневшимися щеками она была похожа человека, которого яростно душили, и сейчас он находится на грани гибели. Вид, от которого Питеру сложно отвести взгляд. Питер расстегнул штаны, чуть припустил, руку сунул под резинку трусов, и уже не стесняясь во всю глотку стонал, явно смущаяя и еще сильнее пугая Элевен. Ему потребовалось меньше двадцати секунд — интенсивные движение и его любимая, теплая, счастливая Элевен рядом — все, что нужно для оргазма, Он прохрипел: — Наклонись, — чуть ли ей не в рот. Она не исполнила его просьбу — приказ, потому Питер отпустил ее руку и схватил за затылок — толкнул на себя, заставив ее склониться, упасть к его паху. Элевен сразу попыталась подняться, но Питер лишь усилил хватку на ее затылке. Он быстро спустил трусы лишь так, чтобы оголить вставший член. Питеру уже не было интересно, какое выражение лица сейчас у Элевен — явно удивленное и далеко не самое счастливое. Он прижался кончиком к ее приоткрытым губам — и сразу, почти мгновенно после того, как почувствовал мягкость ее губ, излился ей на лицо. Часть спермы попала в рот, остальная разбрызгалась по всей площади ее лица — скулы, щеки, подбородок. Еще часть сейчас стекала по ее лицу вниз, прямо Питеру на колени. Стоило постирать штаны — иначе от него будет нести спермой, как от портовой шлюхи. Как только кислая сперма попала Элевен на язык — она вмиг отскочила от Питера, закашлялась яростно, сродни утопающему, выплевывая остатки перламутрового семени. Ей стало противно — противно до слез, первых, таких долгожданных слез за этот вечер. Она взвыла, кончиками мокрых пальцев пытаясь вытереть сперму и слезы с лица — не получилось: только сильнее всё размазала. Питер вышел из ступора, отошел от прошившего его тело, как сотни маленьких иголочек в каждую клеточку кожи, оргазма. Он натянул брюки, застегнулся и нашарил в кармане белый носовой платок. Питер взял Элевен за подбородок — она сопротивлялась, потому пришлось приложить некоторые силы, и несколькими рваными движениями вытер ей лицо. — Тебе стоит умыться, — он сказал, в общем-то, беззлобно, нежно, опустив взгляд к ее сочащейся, оголенной промежности. Элевен ничего не ответила. Она продолжала лить слезы, отодвинувшись от Питера на пару метров. Он был не против. Ему, честно говоря, было все равно. Она ничего не сможет с этим сделать. Произошедшее — интимное, личное, и теперь оно с ней навсегда — как суперсила, как кровь из носа, как липкая сперма, попавшая ей на язык. Это, определенно, сближение. Питер не мог думать иначе. Лучше было бы, если бы у них произошел полноценный половой акт — но это потом. Сейчас она в любом случае попробовала его на вкус. В любом случае оголила перед ним свою душу, свои низменные желания — и он тоже, в свою очередь. — Никому ни слова, Элевен. Это теперь наш общий секрет, — он поднялся с ее кровати, думая о том, что срочно нужно где-то вымыть руки, — наша маленькая близость, — хихикнул и позволил себе погладить Элевен по щеке, а после, робко, поцеловать ее туда же. Она всхлипнула, и он улыбнулся, подумав о том, что ему стоит повторить с ней подобное. Завтра, к примеру. До тех пор, пока она не поймет всю сакральность и ласковую интимность ситуации — всю нежность и любовь, коей эти действия были наполнены. У них впереди целая вечность. И Элевен обязательно поймет.