Неосторожность

Время. Часики тикают, стрелки движутся, проходя один и тот же цикл, и так постоянно. Но когда-то и они остановятся, смолкнут, умрут, перестанут отсчитывать время. А сейчас непонятно: остановились они или продолжают свой ход только назад.

***

31 января

— Малыш, я так скучал. — Хён, ну ты чего? Думаю, я смог принять. Всё-таки надежда на лучшее у меня есть. Сердце Минхо треснуло. Ничего не было, никаких надежд. Их уволили, они больше не в группе. Ли совсем не знал, как всё ему рассказать. Как сломать маленький цветочек, что только пробился сквозь кучу земли, которую на него высыпали? Как, когда в глазах напротив снова появилась жизнь и стремление? Совсем маленький, но уже заметный огонек. Как? — Хан-и, я должен тебе кое-что сказать, — Хо опустил глаза полные слез — он просто не мог смотреть на Хана. — Мы больше не участники группы. Я вчера ездил в агенство, они сказали, что контракт разорван, — Он замолк, не в силах посмотреть на Джи. — Малыш, прости. Старший поднял на Джисона замыленный от слёз взгляд и встретился с глазами, в которых боли было в тысячи раз больше. Джисон смотрел на него не мигая, лицо застыло в немом ужасе, солёные кристаллы катились по щекам, шее и оседали пятнами на футболке. Огонек, что только разгорелся, был потушен, безжалостно втоптан в сырую грязную землю. Реальность.

***

И всё заново. Тишина, темнота, страх. Он лежал на кровати теперь уже не своей комнаты и считал секунды, отсчитываемые тиками часов. На второй день к нему зашёл врач: он пытался разговаривать с Джисоном, но ничего не выходило, потому что тот не хотел говорить и слова. Был будто в вакууме, где нет ни звуков, ни света, ни тепла. Хану прописали таблетки, которые ему каждый раз впихивал Хо, как, впрочем, и еду. Судя по тому, как Минхо смотрел, диагноз не самый утешительный. За те три дня Джисон почти не вставал, не говорил и не ел — только думал, но уже не помнит, о чём. Ещё тогда часы для него остановились и оставили решение о счастливом завтра умирающим часам Минхо.

***

— Хан Джисон, здравствуйте. Присаживайтесь. Господин Ли в коридоре? — Нет. Его больше не будет со мной. Прекратите уже задавать этот вопрос. — Хорошо, прошу прощения. Как ваше самочувствие? — Так же. — А добрались как? — Выйти из дома я смог, но как только оказался на улице... В общем, всё плохо: звуки стали объёмными и очень громкими, улица плыла, в глазах темнело и казалось, что все смотрят только на меня, что все знают, кто я, и что сейчас кто-то точно меня сфотографирует или утащит. — Стало хуже. Раньше вы могли ходить по улицам без такого. Вы пьёте лекарства? — Да. — Мгм, а как ваша бессонница? — Я поспал вчера два часа, позавчера полтора, сегодня ещё не спал. Таблетки не помогают. Если я и засыпаю, то вижу события последних двух лет и быстро просыпаюсь. А чаще последнего месяца. — Так. Что произошло у вас с вашим парнем? Всё стало хуже после того, как он перестал ходить с вами сюда. — Мы расстались. Можно не говорить об этом? — Об этом нужно поговорить, если не сейчас, то позже. Хорошо? — Да, хорошо. Далее сеанс шёл, как обычно, ничего нового. Ему выписали новые препараты, а после забрал Феликс. Он остался единственным человеком, кто знал о Джисоне хоть что-то и с кем тот не прекратил общение. Ликс не спрашивал о том, что произошло и почему Хан перестал со всеми общаться; он вообще ничего не спрашивал, потому что Джи либо просто молчал, либо уходил от ответа. В общем, Феликс был личным водителем Хана. Когда парни подъехали к новому дому Джисона, они попрощались и Хан поплёлся к себе. До квартиры поднялся через силу, а когда оказался там, тут же выпил транквилизаторы и ушёл в царство Морфея.