Волчья стая

Собака сидела на бордюре очевидно с раннего утра. – Салют! – сказал ей Кэркленд, запирая ворота. Захлопнул дверцу машины и пошел было к дому, потом развернулся и направился к собаке. Та вскочила, заметалась, кинулась снова к забору… – Эй! – крикнул Артур. – Чокнутая! Иди мой лапы, сейчас будем завтракать! В доме надрывался телефон. Было полдесятого. Время Мокси… Кэркленд плюхнул на сковороду кусок ветчины, выглянул в окно – собака не ушла. Он посвистел ей. Достал из холодильника пакет с молоком, яйца, сыр в полиэтиленовой упаковке, помидоры. Приготовил омлет. Снес плошку вниз, сам уселся на подоконник, и так, поглядывая друг на друга – собака у веранды, человек у окна – позавтракали. Только после этого Артур снял трубку. – Дитя моё, ты безбожно долго спишь! История и общество тебя осудят, Кэркленд! В то время, как им столь горячо требуется твоя бесценная жизненная энергия… Минут пять Артур спокойно слушал и пил из пакета молоко. Он не испытывал ни малейшего желания тратить свою «бесценную жизненную энергию» на пустопорожний треп с Мокси. Артур хладнокровно ждал, когда Эрику надоест корчить из себя умного и заботливого друга, а также горохового шута. Наконец, Мокси это понял. – Ладно, – оборвал он сам себя. – Разотрем слезы и сопли по паркету и поговорим как деловые люди. У меня к тебе серьёзное дело, Кэркленд. – У меня к тебе не менее серьёзное дело, Мокси, – в тон ему хмыкнул Артур. – Покончим сначала с твоим. Где, когда, сколько будет твоих и что мне разрешается иметь при себе? Эрик замялся. Он явно не ожидал такого лобового удара. – Ты какой-то нецивилизованный человек, Кэркленд, – промямлил он наконец. – Почему это тебя всегда сразу тянет к дубинке? – Потому что я не люблю, когда меня давят машинами или бьют ножом в спину, – отрезал Артур. – Говорить нам не о чем, ты это отлично знаешь, Мокси, следовательно, первым номером нашей программы сразу будет мордобой. Так где и когда? – Ты немного ошибаешься, Артур… – как-то странно протянул Эрик. – Впрочем… тебе всё равно не вдолбишь… Думай пока, как знаешь. Сегодня. В десять вечера, у Маленького Сьюзи, где скверик, знаешь? – Разумеется. Теперь слушай меня, Мокси. Торговаться не будем, цена прежняя. Моё условие одно – оставь Брэйкера в покое! Артур замолчал. Замолчал и Мокси… Потом ахнул, точно поперхнулся воздухом. – Водички, Мокси? – злобно усмехнулся Артур. – Не удар ли тебя там от радости хватил?.. Только будь другом – тёплую встречу у Сьюзи всё-таки не переноси. Очень хочется предварительно всё же разукрасить тебя, суку… И Артур от всей души продолжил непечатно. Мокси всё молчал. – Подожди… Кэркленд! – вдруг крикнул он, обретя голос. – Артур… я не совсем понял… – на полтона ниже, как-то виновато и почти покорно залепетал он. – Не строй идиота! – заорал Кэркленд, зверея от ненависти и унижения. – С каких пор ты начал не понимать… – Артур! – перебил его Мокси. – Подожди… Но Брэйкер… О каком покое ты говоришь? Я вовсе не собирался красть его тело из морга и… – Что-о?! – Ты что – не слышал ничего? Этот кретин вчера вспорол себе вены… Кэркленд выронил трубку… Минуту, весь дрожа, не мог уцепиться ни за одну мысль… – Убью, – выдохнул он наконец. Хрустнули зубы, и соленая струйка крови обожгла рот. Артур выплюнул окровавленные осколки эмали, помотал головой, задыхаясь. – Убью, гадина!.. В девять часов вечера Артур натянул свою старую кожаную куртку – соучастницу всех его крупногабаритных драк, сунул в карман знаменитый кастет Рональда и нож с автоматическим зажимом. Совесть его была абсолютно спокойна: он шёл не на дипломатические переговоры и даже не на потасовку. Кэркленд шел убивать. Он мог простить и прощал Мокси многое: его грязные махинации, его поразительную нечистоплотность в достижении цели, абсолютно атрофированное чувство благородства, посягательство на его, Артура, честь и достоинство… Маленького Брэйкера Кэркленд простить ему не мог. Артур вспомнил, как два года назад Мокси устроил в честь его, новичка, банкет в «Блэйк казино». Компания ужралась и показала себя во всей красе. Артур уехал задолго до окончания. С ним увязался и Джэнки Брэйкер. Брэйкер пришел в команду Мокси всего за месяц до Артура. И тогда, сидя в его машине, он трещал без умолку: маленький, верткий, жизнерадостный, искренний до предела. «Ты и представить себе не можешь, Кэркленд, в какое дерьмо вляпался! - информировал он нового приятеля. – Я тут уже третью неделю: смердит – хоть нос затыкай! Да и ты не дурак – сам сегодня видел! Чего я тут? Ну, Мокси тоже башковитый парень, верно? Никто, кроме него, не умеет так гульнуть – от души так от души! На все вкусы кайф, каждому индивидуально поднесет… Я ведь, говоря честно, уже подзабыл, когда досыта дома ел… Ну и… жру пока от пуза… Да нет, чушь всё это!.. Бегемот мой тут уже полгода отирается, вот в чем загвоздка! Да братан! Ну, здоровущий такой бугай, Маркус, помнишь? Он всё стойку облизывал, шмоток! Я уж поздно вынюхал, где он влип! Ты представляешь, какая свинья – где лужа, так он туда по уши! У мамани на нас с ним – одна надежда, её ещё отчим, зараза такая, до припадков довел; уж если и мы погрязнем… Да нет, какой там! Я Маркуса отсюда за уши вытяну, найду лазейку, вот поверчусь тут ещё, все ходы разузнаю, и драпанем из этой поганой команды! Ясное дело! Веришь, Кэркленд?..» Ни Маркусу, ни Джэнки Эрик уйти уже не дал. Не таков был Мокси. Не на том держал он свою команду. Щедрыми угощениями, неограниченным кредитом, «дармовыми» наркотиками, скользкой паутиной «доверительных бесед», виртуозным шантажом вгонял он в грязь долгов всех наивных, отчаявшихся, доверившихся, скучающих, зарвавшихся… Долги Мокси платили пожизненно. Сначала – ему, потом – его отцу, всё глубже и глубже оседая в болоте мафии. Не было лазеек на этом дне. Поздно понял это отчаянный, жизнерадостный Джэнки! Единственный, на ком Мокси споткнулся в самом начале, был Артур Кэркленд. Слишком озлобленный, чтобы кому-либо довериться, перенявший от Макса железное отвращение к выпивке и наркотикам, слишком гордый, чтобы принимать от кого бы то ни было «товарищескую помощь» в любой её форме, слишком обжегшийся на девчонках, он стал первым, к кому хитроумный дьявол Мокси не смог подобрать ключика. Первым и, пожалуй, единственным. Два раза Эрик крепко расшибся об этот бастион: первый раз – когда попытался обманом сделать Артуру укол кокаина, второй – когда рискнул подсунуть ему в постель свою подружку Вилли. Никогда ещё Эрика так страшно не били! Даже его отдрессированная команда оказалась бессильной помочь своему главарю!.. Заинтересовался Мокси этим «сфинксом», потянулся к нему с нездоровой, болезненной симпатией, в которой воедино сплелись ласка кобры, злоба, ревность, извращенные наклонности, собачья преданность и оскорбленное самолюбие. В последнее время он, некоронованный король Мокси, соглашался принимать от Кэркленда даже пинки, до полусмерти боясь потерять его. Но Артур уходил… И Мокси мог пойти на крайнюю меру. Смерти Артур не боялся. Он давно уже относился к собственной жизни со стойким равнодушием, видя, как дешево ценится в этом мире любая жизнь. И Кэркленд был почти убежден, что умрет сегодня: Мокси он прикончит, избавит мир от ещё одной ядовитой змеи. Но клан Мокси ему этого не простит. Всё было просто, ясно и абсолютно бескомпромиссно. На войне – как на войне… Артур собрался, привел в порядок свою комнату. И вздрогнул… Он увидел на подоконнике розовую заколку Элис! Артур сел… потер руками виски. На лбу, возле шрама, отчетливо забилась жилка… Элис… об Элис-то он не подумал!.. Господи, как просто быть одному!! А теперь… Артур почувствовал, как страшно, неотвратимо испаряется недавняя холодная решимость. Что будет с Элис, если Артура убьют? Что будет с собакой, которую он приручил? Брэйкера не вернуть. Макса не вернуть! Кому станет легче дышать, если сдохнет маленький червячок преступного мира? Ведь это же конвейер, который не остановится и после смерти Мокси!.. Артур ошалело потряс головой. Нет, поздно… поздно думать, взвешивать, искать разумные комбинации! Поздно прибегать к услугам философии… Пол-десятого. Рядом с Кэрклендом до конца пойдет только его совесть. Без одной минуты десять. Артур вышел из-за угла и пересек улицу возле сквера. Он знал, что Мокси ждет уже не менее двадцати минут и клянет Кэркленда за его «идиотскую пунктуальность». Но Артуру всегда нравилось видеть взбешенные глаза Эрика, нежели убийственно-холодные, как у манекена. Взбешенный Мокси не так опасен, потому что горяч и невыдержан, а у психа всегда меньше шансов на победу. Поэтому Артур не торопился. Он никуда уже не торопился: и голова, и руки его были спокойны и холодны. Сегодня он владел собой как никогда. У входа в скверик – Говард; рассеянно покуривает, рассматривает световые рекламы магазина напротив. Точно только сейчас заметил Артура: – А-а… салют, старик! Держишь марку, да? – он кивает в сторону магазина: в десять ноль-ноль на витринах снаружи падают пёстрые жалюзи. Говард первым вступает на аллею сквера и словно нечаянно толкает Артура бедром. – Не валяй дурака, – сквозь зубы цедит Кэркленд. – «Кольты» в карманах – для таких слабонервных маньяков, как твой Мокси. Говард хмыкает и, не отвечая, ускоряет шаги. Артур идет спокойно, он знает, что ребята Эрика на спину из-за кустов не прыгают: Мокси почему-то считает, что это – «некрасиво». Они ждут его в глубине сквера, удобно расположившись на скамейках возле чугунной ограды, опоясывающей искусственный водоем с бронзовой скульптурной группой в виде птичек и ангелов. Идиллический пейзаж. Мокси любит почудить. Его ждут только двое: сам Мокси и Гарни на противоположной скамье. Домашняя сцена… – Я пошел? – говорит Говард. – Да, свободен, детка, – добродушно отмахнулся от него Мокси. Артур почувствовал, как на его скулах заходили желваки… Стерва! Это новинка. Свеженький сценарий аутодафе. Мокси расцвел улыбкой: он добился, чего и добивался – Артур растерян, озадачен, а следовательно – наполовину обезоружен. – Садись, Артур! – гостеприимно пододвигается Эрик. – Ребята что-то задерживаются… (Уж его-то «волкодавы» задерживаются! Один раз Чинчилла попробовал задержаться…) Впрочем, надеюсь, мы обойдемся и без них: лишние уши – лишние языки… Ой, да вынь ты ладошку из кармана – ни кастет, ни ножичек тебе сегодня не пригодятся! Уж я-то знаю, Кэркленд, напасть на безоружного и не сопротивляющегося ты не сможешь, а уж я – будь уверен! – эту роль выдержу до самого конца. Я буду просто пай-мальчик! Мокси улыбается. Белозубый оскал его неотразим. Ослепительное дерьмо… – О чем мы?.. Ах да, Брэйкер, – моментом гасит улыбку он. – Ну кто мог подумать, Артур, что этот хлюпик был так дорог твоему сердцу? Знал бы я раньше, я бы за свой счет в клинику его уложил, виллу ему подарил, пороги цветами усыпал… Ты сам прохлопал его, Кэркленд! Ты знал, что он перебирает через все края, что он кокаином уже и блюет, и срет; где же ты был раньше, сердобольный Кэркленд?! Молчишь? Нечего сказать? Эрик достал сигареты. Рядом тут же вырос с зажигалкой Гарни. – Ты втянул его, – холодно сказал Артур. – Глупости, – фыркнул Мокси. – Щенок был слишком самонадеян, да к тому же в силу своего темперамента всегда безбожно увлекался рискованными экспериментами. Вот, Гарни может подтвердить: это же он при тебе заявил, что «сильный человек всегда может сам кончить то, что сам начал»? Вот он и пытался состроить из себя пример для своего толстокожего братца. Вот, мол, какой я герой: глотаю «колеса» наравне с тобой, а завтра возьму – и брошу! Учись, детка, гордись, с меня лепи себя, а не с этого слабовольного кайфомана Мокси! – Конечно, и ты от «широты души» вовсю подыгрывал ему! – зарычал Артур. – Раскачал наивного мальчишку, наплел ему басен о суперменах с железной волей… не забывая, что сумма, которую ты тратил на его эксперименты, всё растет!.. Ты дерьмо, Мокси, подлое, грязное животное, шваль!.. – Сядь, сядь, мальчик! – лениво сказал Эрик вскочившему было со своей скамейки Гарни. – Артур просто в скорбном исступлении, это понятно и закономерно… Но ведь это судьба, Кэркленд: так кончают все наркоманы – и Брэйкер, и Хач, и мы с Гарни когда-нибудь плохо кончим… как твой любимчик Макс Блэйшер! Артур кинулся на скамейку, на которой сидел Мокси, и чуть не своротил её. – Дрянь! Лжешь!! Не смей! Ты, сука, не смей марать Макса!! Мокси даже не шелохнулся под бешеными руками Кэркленда. Он потемнел от удушья, но улыбался, запрокинув голову. – Бедный ты мой крошка… – прошептал он. – Поделом тебе… Нет на этом свете кумиров.. Артур отскочил, растопырив пальцы, точно держал змею. – Лживая тварь! – крикнул он. – Этой грязи я тебе никогда… – А ты, случаем, не хочешь узнать, почему твой Блэйшер был в команде Бенфино? – с прежней холодной улыбкой невозмутимо перебил его Мокси. – Как он там очутился, это тебе твой святой и пречистый Блэйшер не рассказал? – Не смей… – прошептал Артур. – Заткнись! Заткнись – или я размажу тебя по скамейке… Дрянь… гадина… Он побрел прочь, споткнулся о скамью, упал на неё, закрыл рукой лицо. Мокси вытащил новую сигарету и спокойно закурил. – У тебя нет выхода, Кэркленд, – апатично произнес он. – Кроме дерьма кругом нет ничего. Просто ты ещё слеп и наивен, как щенок, и не хочешь этого замечать. У тебя был кумир. Верю. И мне очень жаль, что уже посмертно пришлось раскрыть тебе на него глаза. Но как же иначе сбить с тебя эти идиотские розовые очки? Ты ведь взрослый парень, а не живешь – витаешь где-то в облаках… Я люблю тебя – я должен был это для тебя сделать, пусть причинив боль… Артур вздрогнул. Медленно опустил руки, и, глянув на его лицо, Мокси замолк на полуслове. И весь собрался. – Любишь ты меня?.. – прошептал Кэркленд. Секунда, и он был уже на ногах, а ещё через секунду, взлетев над скамейкой Мокси, он со всей силы ударил его в подбородок. Перескочив скамейку, он встретил ударом в живот прыгающего следом за ним Гарни. Упали оба, Артур – снизу; и тут же затылок обожгла нестерпимая огненная боль, в глазах вспыхнуло – и он потерял сознание, ещё успев почувствовать тошнотворную нечеловеческую боль от удара в пах… Очнулся Артур от резких позывов к рвоте. Его тут же вывернуло. По затылку и за ворот куртки лилось что-то ледяное, а затем – теплое и липкое. Кто-то тронул его за подбородок, запрокидывая голову. Кэркленд медленно открыл глаза. В них всё плыло, колыхалось… Он опять уронил голову на грудь. Снова ледяной душ. Артур захрипел, изогнулся от боли. Вода плеснула в лицо. Теперь он начал видеть. Он сидел на асфальте, спиной на чугунной решетке пруда. Метрах в трех от него валялся лицом вниз Гарни. От ближайшей скамьи до ног Артура – смазанная кровавая полоса. И всё. Тишина в темном сквере. Ни души кругом… – Наклони-ка голову! – сказал кто-то рядом. Артур вздрогнул: Мокси! Резко запахло виски, адской болью рвануло затылок. У Артура потемнело в глазах – Мужественный мальчик, – донеслось, как сквозь слой ваты. – Ни единого стона… Ну вот… порядок, Кэркленд… Боль отступала. Осталась странная, парализующая всё тело слабость. – Дерьмо… – сказал Артур. – Слышу, – кивнул Мокси. – Значит, мозги не отшибло. Но я здесь не при чем. Ты свалился прямиком на декоративную пирамиду из булыжников; украшатели-модернисты, черт бы их побрал! И за Гарни можешь меня поблагодарить: как очнется, ещё раз его отделаю, уже при тебе – если пожелаешь насладиться. Бить в пах – за это же в помоях утопить мало! – Ты дерьмо, Мокси, – медленно проговорил Артур. – Не держи меня за кретина. Ты делаешь всё, чтобы убить меня… или свести с ума… Ты делаешь всё, чтобы я остался один… потерял всех своих друзей… Почему зарезали Макса?.. Кто довел до самоубийства Брэйкера?.. Ты ведь знал – знал! – что никогда, даже в наркотической коме, Джэнки не пойдет на убийство, тем более, если убить надо меня! И всё-таки ты приказал ему. У него не было выхода… И теперь ты собираешься прикончить Артура Кэркленда собственноручно! Ну, что же ты?! Вот я, слабый, беспомощный, не могу, как прежде, плюнуть тебе в лицо. Приканчивай меня, такой ведь удобный случай… Я всё равно говорю тебе, что ты дерьмо, помойная сука, я ненавижу и презираю тебя, Мокси! Своди же счеты, дрянь!.. Эрик засмеялся - тихонько, злобно и нежно одновременно. Сел рядом на асфальт, достал сигареты. Медленно покачал головой. – Нет, Кэркленд, я тебя не убью, – сквозь зубы, косо поглядывая на Артура, произнес он. – Я изломаю тебя – физически или морально. Но убить я тебя не убью. Как ты мог бы уже догадаться, это не в моих интересах. Ты мне нужен живой. Он курил жадно, мучительно, весь дрожа мелкой нестихающей дрожью, словно никак не мог согреться. Артуру хорошо было видно его лицо: красивое, худое, искаженное болезненной судорогой, щурящиеся как от косого ветра глаза, пряди белокурых волос, слипшиеся на лбу. – Я сломаю тебя, Кэркленд. Рано или поздно, но ты сдашься. Но сколько сил уйдет на эту идиотскую борьбу… сил, времени, нервов… Черт побери, я уговариваю тебя, как старую деву! Но той хоть есть, что оберегать… – А ты не боишься, что сломаешься раньше меня, Мокси? – усмехается Артур. – Ведь ты уже как повернутый. Эрик поднялся; раскинув руки, всем телом прижался к холодной ограде, почти повис на ней. Потерся щекой о шершавый металл. Усмехнулся. – Полгода, уточним, да? Отпрянул, подошел к Артуру и опустился на колени, не садясь, оперся на них напряженными руками. Теперь его лицо было совсем близко. Он горько усмехался: – Верно. Повернутый. У каждого своя страсть. У кого-то – машины, у кого-то – бабы… Наркотики… деньги… власть… А у меня – ты. Черт знает, почему… Но я хочу тебя, это всё, чего я ещё хочу, и я тебя добьюсь! Вот так. Он снова закурил, не сразу сумев справиться с зажигалкой. – Да, у тебя много власти надо мной. К чему лукавить – и тебе, и мне это давно ясно. Но любовь и ненависть – это две крайности, которые могут неожиданно поменяться местами. И тогда… не завидую я тебе, Кэркленд… Ты… многое знаешь обо мне… слишком много… такое простить или забыть нельзя… – Ерунда, – пожал плечами Артур. – Это о тебе знают все. Не прощает другое – оскорбленное самолюбие… но это уже твоя личная трагедия. – И твоя. Будет. – «Страшно» мне, Мокси… – Во-от ты как! – Эрик медленно выпрямился, окинул его звериным немигающим взглядом. Помолчал. – Не понимаю, – наконец произнес он, – не понимаю, какого черта ты брыкаешься! Ты всё обо мне знаешь… об отце моем… В общем, в Вест-Элленгейте я всесилен. А Бенфино… Да знаешь ли ты, что мы с Бенфино не только балуемся от скуки – морды друг другу бьем? Что я продаю его шайке опиум – это ты знаешь?! Он должен мне бешеные деньги, я в любой день могу кинуть спесивца Бенфино себе под ноги! Кэркленд, ведь у тебя ни гроша… А у меня – всё… Но у меня нет тебя… Я передам тебе опиумные трассы – это годовой доход 48 тысяч фунтов стерлингов! Я передам тебе весь Вест-Элленгейт и округ Хэбол!.. И тут Артур захохотал. Он смеялся до изнеможения, до слез. Даже адская боль в затылке не смогла остановить этот взрыв хохота. Артур закрыл лицо руками, согнулся, бухнулся головой о колени, разогнулся задыхаясь, снова согнулся, повалился набок на асфальт. – Богатая невеста… Мокси… – стонал он. – Но я недостоин вас, милорд… право же… я не стою так дорого… Слушайте – Макс! Джэнки!- какой сногсшибательный капитал дают за душу Кэркленда! Вас-то, небось, купили по дешевке, а?! А ну, кто больше, господа?! Делайте ваши ставки!!. О-о, я загоржусь, Мокси! Я предложу себя твоему папаше, мне мало твоих жалких тысяч… Эрик с проклятиями вскочил, со всего маху пнул Артура ногой. Покачиваясь, задыхаясь от бешенства, с трудом удерживаясь, чтобы не растерзать распростертое у его ног тело, Мокси хрипел: – Ты всё равно придешь ко мне, Кэркленд, придешь сам… на брюхе, как собака приползешь, потому что тебе некуда больше идти! Я сломаю тебя, тварь, сломаю, Богом или дьяволом клянусь!.. Артур нащупал бугорок звонка, потерял равновесие и едва успел ухватиться за косяк. Дверь открылась, и раздался изумленно-испуганный женский возглас: – Боже мой! Артур! Мальчик мой, что случилось?! – Извините, миссис Рэчуэл… Ничего страшного… там был камень… а я поскользнулся… Можно… я сяду?.. И Кэркленд медленно сполз по косяку вниз. Его тут же заботливо подхватили руки пожилой женщины, она помогла ему подняться и пройти в гостиную. Упав в кресло, Артур наконец позволил себе расслабиться. Он уже не интересовался, что с ним делают, почему звякала посуда, резко пахло спиртом и йодом, почему его раздевают и укладывают на нереально мягкий диван. Ему не нравился только нестерпимо яркий свет в комнате, но вскоре и он погас, уступив место теплым бликам далекой лампы. И тогда Артур совсем успокоился. … Очнувшись, он долго не мог понять, где находится. От задернутых штор в комнате царил густой зеленоватый полумрак, сглаженными контурами угадывалась мебель, но расположение её было совсем незнакомым. Мерно тикали огромные старинные часы. За плотными шторами что-то смутно светилось: день был, утро или вечер? Думать не хотелось. Голова была тяжелой, горячей, дремотно-бесчувственной. Но лежать было хорошо: тепло, мягко, удобно. Артур закрыл глаза… Он не знал, сколько прошло времени, когда почувствовал на своем лбу чью-то ласковую и очень мягкую руку, а потом её сменил тугой холодный компресс, принесший неожиданное облегчение. – Элис… – прошептал Артур. – Что? Что ты говоришь, мой мальчик?.. Постарайся-ка это выпить… вот так… так… хорошо… Ну, как ты чувствуешь себя? – Лучше. Спасибо, миссис Рэчуэл! Я причинил вам массу хлопот… простите… так нелепо вышло… – Ну что ты говоришь, мой мальчик! – строго и возмущенно сказала женщина. – Это сам Бог привел тебя ко мне. Страшно подумать, что было бы… в глухую ночь!.. Если хочешь знать, это и кара Божья: ты совсем забыл старую женщину, никогда не навестишь её, хотя отлично знаешь, что я всегда рада тебя видеть… Лежи, лежи!Тебе ни в коем случае нельзя ещё подниматься! Только покой и никаких потрясений! – Мою голову, миссис Рэчуэл, столько раз всячески «потрясали», – улыбается Артур, – что это для неё всего лишь очередной переворот мозгов на 180 градусов… – Как можно так кощунственно относиться к своему здоровью? – укорила женщина. – Лежи, и не думай мне вставать! Сейчас придет доктор! Артур улыбается. Залеживаться здесь он себе, конечно, не позволит, но, черт побери, как оказывается приятна эта настойчивая, трогательная забота чужого человека! И эти мягкие, ласковые женские руки легко, словно невзначай, поглаживающие его волосы, поправляющие одеяло и подушку… Он вздохнул. Он открывал их заново… После смерти матери – десять лет прошло с тех пор! – ни один человек на свете не ласкал больше Артура. Малейшее прикосновение к своей щеке он счел бы смертельным оскорблением. И только руки Элис сорвали этот табу, руки, которым он вдруг доверил себя, как маленький ребенок – объятиям взрослых… Элис… Артур затосковал – мучительно и безнадежно. Третий день… сегодня третий день! Она могла уже приехать, могла позвонить ему… и услышать не этот отчаянный крик-призыв, а гудки, гудки, гудки… – Миссис Рэчуэл, можно мне позвонить от вас? Его тело внезапно перестало повиноваться рассудку: кусая губы, вздрагивая, он весь потянулся с кровати… … Гудки в ответ… гудки… гудки… – А вот эта фотография – последняя. Это их выпуск в колледже. Узнаешь своего отца? О да, он всегда был заметным мужчиной! Не красавец, но девушки были от него без ума! Мы с ним были хорошими друзьями, и мой предмет – менеджмент – Стивен всегда знал отлично! Да, это было его призвание, его талант; я всегда говорила – впрочем, этого мнения придерживались все педагоги, – что Стивен Кэркленд в коммерческом деле пойдет далеко. И вот – я не ошиблась!.. Да, а о чем это я хотела рассказать? Ах, да! Как раз в том году твой отец познакомился с твоей матерью. Это была чудная история! До встречи с Сайрой Доббис ему нравились только дальние разъезды, а по возвращении – чашечка кофе в нашем уютном холле. Фрэнк… но ты его не знаешь, он умер, когда тебе было всего два года… так вот, Фрэнк, мой муж, был от Стивена без ума. Его любили все, даже наш спаниель Миттель. Он как-то незаметно и ненавязчиво умел покорять сердца. Чем? Огромным, богатейшим чувством такта, безукоризненной вежливостью, способностью помнить о привычках и милых слабостях всех, с кем был знаком, – а этот круг был необычайно широк! – и всегда естественно, мило и очень кстати стремился эти слабости удовлетворять. Например, он знал, что я люблю китайские камеллы. Бог весть, где доставал он это чудо природы, но ни разу в мой дом без цветов Стивен не приходил… Ах, да, о Сайре. Он увидел её на выпускном вечере в колледже – и влюбился в одну секунду. «Миссис Рэчуэл! – печально сказал он мне в тот вечер. – Вы научили меня справляться с цунами, смерчами и потопами, во мне столько силы, что я запросто могу поменять местами на небе луну и солнце! Но хоть вы, факир менеджмента, подскажите мне, где взять столько дерзости, чтобы я, глазом не моргнув, смог дать достойный ответ нахальной девчонке, заявившей мне, видите ли, что она «заранее соболезнует той несчастной особе, которая рискнет стать супругой такого напыщенного и самовлюбленного трепача, как я!» – «Предложите ей руку и сердцу, Стивен, – посоветовала тогда я. – Это кого угодно убьет наповал, и вы жестоко отомстите» – «Я уже сделал это, миссис Рэчуэл!» – мрачно промямлил он. «И что же?» – «Или я ничего не понимаю… или она действительно ответила «да»!..» Артур смотрел на фотографию, где молодой, лучезарно улыбающийся человек, являющийся его будущим отцом, элегантно поддерживал под локоток прелестную юную девицу, которую миссис Рэчуэл величала его будущей матерью. Он смотрел на это сияющее фото и никак не мог понять: каким же образом он-то появился на этом свете, почему, зачем? Сияющая молодая чета смотрела на Артура со страниц альбома, смотрела сквозь него и мимо него. Артур никогда не видел этих фотографий, ему никогда ни о чём подобном не рассказывали, его словно не было в жизни родителей! Откуда же он свалился им на голову, ненужный и, вероятно, совсем нелюбимый?.. Волчонок… – Я пойду, миссис Рэчуэл. Простите. – Артур… я… я чем-то расстроила тебя?.. Я так надеялась, что этот альбом доставит тебе хоть несколько приятных минут, расскажет… – Ни о чём новом он мне не рассказал, увы. Лишь подтвердил то, что я уже давно знал. И это обидно… немножко обидно. Я пойду. – Но… мы могли бы поужинать вместе?.. И потом – твоя голова… –… уже в полном порядке. Я узнал сегодня важную новость, миссис Рэчуэл. Я узнал, что вы любите китайские камеллы… Спокойной ночи, миссис Рэчуэл! Он должен быть сейчас в другом месте. В единственном месте, где он нужен – у себя дома, где его ждут – его некормленая собака. Всё остальное – чушь и бред. Пятый день. Телефон молчит. И молчит тёмный, покинутый хозяйкой дом на Кемпбелл-стрит сорок. Его молчание – единственно искреннее. Оно подтверждение того, что доверяться в этом мире действительно никому нельзя… Вчера он как одержимый вырвался из гостеприимного коттеджа миссис Рэчуэл, не веря никаким телефонам понесся на Кемпбелл-стрит, потом на автобусную станцию, где узнал, что всю эту неделю автобусы из Дарлингтона приходили строго по расписанию, без задержек и всяческих дорожных происшествий, что свободных мест в них хватало; потом побывал на городском телеграфе, где его твердо и жизнерадостно заверили, что «телеграфная служба – всегда к услугам клиентов» и что «всякий, кто пожелал бы сообщить кому-то в нашем городе о том, что задерживается по тем или иным причинам…» Невелика персона!.. Сообщать ему… Приезжать, когда было обещано, хорошо зная, как мучителен для него каждый час неопределенности… Вчера – он ненавидел весь мир, упорно сдирая с себя отросшие было розовые очки. Мокси прав – его предавали один друг за другим. Даже Макс… Макс!.. Бенфино вышел к нему из бликов цветомузыки и раскатов ресторанного джаза, со смехом отдирая от своих рукавов налипших, как пиявки, разукрашенных девиц. Изумленно расширил глаза. «Кэркленд?! Вот так штучка! Надумал?.. То есть как – «о чем»?.. Какой ещё разговор?.. Хм… ладно, ладно… не кипятись! Пошли в отдельную кабинку… Как я нашел Макса Блэйшера?.. Ну… сразу заприметил его… яркая личность… Да в этом кабачке, на Цветном Пятачке. Я заметил, что вечерами он постоянно там отирается, наберет бутылок, и – за персональный столик в темном углу. Раз я подсел к нему, сообщил, что помню его на ринге, в зените славы, поизумлялся, что вижу прославленного боксера в такой дыре, поинтересовался – могу ли чем помочь? Сначала он на меня так зыркнул исподлобья, что я не понял, просто он меня пошлет или лично посодействует… Ну, как выпил он – отошел немного. Сообщил, что вернулся из армии, не знаю уж как, но по-моему – явно досрочно… Работы нет, и всё такое… Я вызвался посодействовать – и через два дня устроил его барменом в «Стартовый колокол», а он согласился немного поднатаскать моих ребят… ну, вроде спортивного клуба, и он – тренером. Сначала взбрыкивал, что мы чистоганом платили… ничего, потом без звука стал брать, но тут уже и о дружбе заикаться перестал, понял, что затея деловая… Жил? – да, у меня… Чего?.. Ну, да платил за комнату, ясное дело… А чего ты дёргаешься-то?.. Да это и не мой почин был. С того дня, как за тренировки весь вал сгребать начал, так уж и всё остальное в фунты стерлингов перевел. Я считаю – правильно, дружба дружбой, а служба… Так что от нас зависеть он перестал, квиты стали, да только зависел он уже по-другому… мм… Видишь ли, тренировки эти с моими ребятишками для него – как допинг стали, тогда только он и оживал, когда перчатки натягивал. Таким и помню его: в глазах – сухой колкий огонек, весь – в азарте, а под конец – как наркотиков насосался, прямо в эйфории весь: ринг – соперник, вот всё, что он видит; летает из угла в угол, точно машина, без устали, без единого сбоя, классный был боец, точно! А как с ринга сходит - всё! Словно выключился, потух, сразу – спать… или пить. Пил он зверски. Либо – пьёт, либо – спит, как убитый, либо – дьявол на ринге, вот все его состояния. О себе он никогда ничего не рассказывал, тут – глухо. Казалось мне только… стыдился он чего-то в прошлом… что-то же поломало его… Не знаю. Врать не буду, Кэркленд. О тебе?.. Нет. Никогда не спрашивал… да и не рассказывал он ни о чем, я же говорю. Замкнулся в себе, как в нору забился. Ну, и я не лез, зачем мне? Наркотики?.. Не знаю. Я тут руку не прикладывал. Странный он был, это точно, а вот наркотики… Да может, и нет, с чего ты взял-то? По-моему, ему и выпивки за глаза хватало… Последний? Ну, давай свой последний… Чего-чего?!! Ну, вот что я тебе скажу, Кэркленд! Мои ребята на Макса руку не подняли бы – железно! Они к тому времени вообще молиться на него готовы были!.. Слушай, ты что-то зарываться начал, малыш! Я тебе на справочное бюро и не цыганка-гадалка! И вообще – пора мне! Да сказал тебе ясно: понятия не имею! Ну и всё, гуд бай!» Почти силком вырвался Бенфино. Струсил «дракон» Бенфино… Ну и черт с ним! Главное – ясно. Предал Артура Макс. Забыл о нем. Не нашел. Затаился. От единственного своего друга! И – как паровоз под гору помчался. Впрочем… его же слова… под гору… в обрыв… Ну и к черту! Трус! Дешёвка! «Нет на этом свете кумиров»… Прав, Мокси, прав!! Для всех в мире он только игрушка! Для отца, который признавал его только ради любимой женушки, а теперь – равнодушно отпихивает, как надоевшего щенка. Для миссис Рэчуэл – для которой он умильное воспоминание о любимом ученике, воплощенное в его отпрыске – и только! Для Элис… которая на минуту пожалела волчонка, а теперь наверняка уже раскаивается и боится прямо об этом сказать! Только Мокси – честно и по торгашески жестко – в глаза, заявил, что Артур для него – игрушка, да! - кукла, вещь, которую он хочет честно купить и позабавиться. За что же он презирает Мокси? За нелицемерие?!. И ещё – собака. Она тоже не лицемерит. Она любит Кэркленда. В чисто гастрономическом отношении: он её кормит. И это правильно. Чувство голода – единственное здоровое чувство в этом мире! Неожиданно Кэркленд резко остановился посреди улицы. Он понял, что плачет…