Ничего личного

Меня часто спрашивают: скажи, эта история о тебе? Или вон та, другая, тоже о тебе? И в ответ я лишь неопределенно пожимаю плечами, ни да, ни нет. Думаете, я скромничаю или привередничаю? Пытаюсь плести интригу вокруг собственной персоны, облако загадочности? Нет, отнюдь. Думаю, истинный ответ вас слегка разочарует, потому что, по правде говоря, я и сама не знаю толком, в каких моих историях оставила саму себя, а в каких затерялась среди посторонних выдуманных лиц. Наверняка вы до сих пор пребываете в смятении, задаетесь вопросом, да кто же ты такая? Так вот отвечу вам. Я писательница. Я пишу истории. В детстве мне мама всегда говорила: «Не выдумывай!» и «Хватит врать!» Мои истории, мои сказки, она называла ложью, сердилась, мрачнела, ругалась. Мы часто с ней ссорились, не понимая друг друга, и между нами образовалась глубокая пропасть. Ужасно обидно, просто чудовищно, что из-за «божьего дара» — а таким комплиментом меня увековечит жюри последней литературной премии, «молодое дерзкое дарование, глоток свежего воздуха в затхлом пространстве современной прозы», я потеряла самого важного и родного человека в моей жизни — маму. К сожалению, мы по-прежнему пребываем в трудных взаимоотношениях, когда все становится невозможным: и находиться в одном помещении, и быть вдали друг от друга. Что ж, бесценный и жестокий урок жизни, который я рано усвоила, не бывает находки без потери. Я потеряла маму, но обрела свой голос. Наверное, будет несправедливым не сказать, что многим в моем творчестве я обязана именно маме. Наши нелегкие взаимоотношения легли в основу не одного моего романа. Раз за разом я переписывала нашу с ней историю, в разных реалиях и плоскостях, рассматривала ее, как опытный ученый глядит в микроскоп на два противоположных атома и никак не поймет, отчего же они не притягиваются, анализировала, искала точку отсчета, когда все покатилось по наклонной. Неужели же во всем виновато исключительно мое фантазирование? Помню, как однажды я пришла в кафе, села за столик и, пока ожидала заказ, открыла книгу, роман знаменитой итальянской писательницы, между прочим, тоже об отношениях матери и дочери. Стоит заметить, это вечный конфликт, приносящий болезненные неудобства его участницам, но дарующий миру великие произведения искусства. Отчего-то в ту минуту внимание мое было рассеянным, взор блуждал поверх строчек, и никак не удавалось сконцентрироваться на сюжете. С большой досадой я отложила книгу. За соседним столиком сидел пожилой мужчина с газетой. Как странно! — подумала я. Человек, читающий газету, в то время как все остальные гости кафе не выпускали из рук модные телефоны, обновляя ленту новостей, либо же чьи-то умелые пальцы быстро стучали по клавишам ноутбука, высекая отнюдь не мелодичную трель, сплошные стаккато и пиццикато. Всем видом мужчина напоминал мне члена закрытого английского клуба, серебряная проседь, пышные усы, очки в строгой оправе, крепко усевшиеся на носу. Читал он «Литературный вестник». — Занятная рецензия! Это надо же так написать! — внезапно сказал он вслух. И, честное слово, меня охватил испуг, и лишь спустя мгновение сообразила, что его столь эмоциональное обращение направлено ко мне. — Простите? — Наверняка вы тоже заинтересовались этой желтой газетенкой в моих руках, да? — Совершенно верно, за что прошу меня извинить. Такое нетактичное любопытство с моей стороны, но, признаться, я удивлена… Газета в руках человеческих — редкое на сегодняшний день явление. — Пожалуй, соглашусь. И знаете, что тут пишут? Разумеется, я знала. Парочка статей о новинках, парочка о бессмертной классике, парочка о замечательной жизни и выдающемся успехе авторов бестселлеров. Все остальное же — желчные рецензии. Колкие, едкие, зубастые, так и норовят вцепиться в глотку молодого автора, чтобы как следует позабавиться. К тому же я знала, что в этом номере имелась, в частности, крайне негативная рецензия и на мой последний роман, и критик, захлебываясь злобой, в красках сравнивал мои тексты с фильмами Долана, и обоим настоятельно рекомендовал обратиться к психотерапевту, чтобы поскорее избавиться от мучительного Эдипова комплекса и перестать насиловать читателя и зрителя одной и той же тематикой. Впрочем, к негативным рецензиям я выработала иммунитет и научилась принимать хвалу и хулу одинаково равнодушно. — Вот, послушайте, сей джентльмен в рецензии пишет, что подобных матерей не бывает, и все это жалкие авторские выдумки в надежде выбить из читателя жалостливую слезу. Мужчина расхохотался. Громко, звучно, сочно, и его смех теплой волной разлился по моему нутру. — Вы только подумайте, он пишет, что, цитирую «…автор надеется, что его жалкая история про хромую одноногую собачку вызовет крокодиловы слезы…» Крокодиловы слезы! Подумать только! Ну, каков умник! А на самом деле вот что я вам скажу. Моя мать была та еще штучка, не чета той из книги. — Серьезно? — Совершенно точно. — Если вы никуда не спешите, то можете мне рассказать. Мне страшно интересно. — Я заметил, — его губы тронула лукавая улыбка, — значит, слушайте, внимательно слушайте. Мать моя была актрисой, неизвестной, но, по ее словам, невероятно талантливой, драматической актрисой. Зачитывалась английской и французской литературой. Мечтала играть Офелию и Анну Австрийскую, но вынуждена была перебиваться с одной второстепенной роли на другую. Отец ушел из семьи, и я, к счастью, не помню его лица. Но, к сожалению, заботы обо мне целиком и полностью легли на материны плечи. И, представьте себе, вздумалось ей воспитать во мне великого человека. Шахматы, рисование, балет, фехтование, музыка, театр, теннис. Всем этим я занимался с утра до ночи, ни минуты отдыха. Моя мать выходила во двор и кричала, чтобы все, абсолютно все услышали и запомнили, что ее сын — величайший человек на планете! Весь двор заходился в неописуемом порыве смеха, люди надрывая животы и глотки смеялись над матерью и мной, утирая слезы безумства. Мать же кидалась на толпу с кулаками, дралась, кусалась, не поверите, но разбила кому-то голову, бросив камень. Мой сын — это новый Станиславский, Нижинский, Чайковский! — кричала она. Великий Казанова, он соблазнит всех ваших жен, о, мой дорогой Д’Артаньян! Мужчина с тяжелым грудным вздохом откинулся на спинку, снял очки и устало потер пальцами переносицу. — Впервые мысль — покончить с собой, пришла мне в очень раннем возрасте, в младших классах. Жить с матерью, которая водила меня по подружкам в костюме маленького французского короля. По просьбе матери я закатывал глаза к потолку, чтобы подружки могли полюбоваться восхитительной синевой моих глаз… Обед, как и беседа, близились к финалу. Вдоволь наговорившись, мы пожали друг другу руки и распрощались. Из кафе я вышла абсолютно другим человеком. Вспомнила, как моя мать лепила из меня достойного человека, отчаянно выбивая дурь из моей головы, как она рвала книги, не позволяя читать, жгла страницы в медном тазу у меня на глазах. Она боялась, что вновь и вновь я убегаю из реальности в воображаемые миры, она боялась, что слова могут навлечь беду — сумасшествие. Все начитанные, говорила она, сумасшедшие. Ну, а когда она узнала о моей первой публикации… ладно, что уж говорить, кто старое помянет, тому глаз вон. Не воспитала она достойного человека, достойной женщины, что стала бы скромной, хозяйственной и верной женой и матерью, не подарила я ей внуков, не украсила ее тихую старость детским смехом. Зато есть я. Писательница. В тот день, сразу же после кафе, вернувшись домой, я села за рабочий стол, чтобы положить начало откровенному роману. Роману-борьбе, роману-противостоянию. О мальчике, юноше, мужчине. И его матери, чья удушающая безусловная, подменяющая плотскую любовь, подобно плетям ядовитого плюща, убила невинную душу. Всеми силами юноша пытается вырваться из цепких объятий, но мать следует по пятам. Ничто не способно разлучить их. И только война, она выстраивает стену между матерью и сыном на долгие-долгие годы. И вот сын уже достойный воин, чья широкая мускулистая грудь увешана орденами, великий писатель, что напишет мемуары, военную хронику, но несчастный мужчина, неспособный полюбить иную женщину, кроме матери. А тем временем она раз в три месяца шлет ему письма, любовные послания, полные девичьего трепета, и в конце концов он осмеливается навестить мать, увидеть ее помутневшие выцветшие глаза, прижаться к ее горячим иссохшим ладоням… Но находит смерть. Мать несколько лет как умерла, но завещала подруге отправлять сыну ее письма, каждые три месяца. Чудовищная новость о потере разбивает сыну сердце, и в отчаянии и рыданиях он кончает жизнь самоубийством, выстрелив в голову. Мой роман назовут лучшим. Даже экранизируют. И меня вновь будут спрашивать: скажите, есть ли в этой истории частичка вас самой? Эта история про вас? Она как-то связана с вашей матерью? Как и главный герой вы планировали когда-нибудь свести счеты с жизнью? Вновь появится капризная, из завитушек яда рецензия: «…Кажется, автору не помогла психотерапия, потому что опять перед нами мастурбация головного мозга, чего ждать дальше? Очевидно же, совместный проект с Доланом, пусть снимут очередную «Мамочку». Так кто же я? Я писательница. Моими персонажами управляю не только я, но и все те люди, что повстречались мне на пути, все те, что подарили свои улыбки, слезы, злость и отчаяние, мимолетную радость и многолетнее горе. Я что-то вроде белоснежной салфетки, которую то и дело прикладывают к разным поверхностям, чтобы впитать чьи-то излишки. Я — кровожадное сосущее существо, готовое прильнуть к мягкой теплой податливой человеческой плоти и пить, пить, пить, пока не заполню себя до краев, не разбухну. И, возможно, в сию минуту я наблюдаю лично за вами, чтобы однажды написать историю.