Ничего личного

Тише, тише, говорил он, шептал томным бархатным баритоном, тише, детка, тише, не обижу тебя, не сделаю больно, вот так, девочка моя, доверься мне, откройся мне, впусти меня, и Донна, тяжело всхлипывая, сглатывая боль и отвращение, пыталась расслабить нервное скованное тело. Что у нее есть тело, тело, живущее отдельно от нее по каким-то собственным непонятным законам, она узнала недавно. Донна стала гибнуть, чахнуть, гнить. Тело ее, до этого здоровое, гибкое, сильное, ловкое, юное, стало кровоточить. Раз в месяц. Раз в месяц оно выхаркивало из себя жизненные соки, и Донна слабела, бледнела, делалась какой-то вялой и подавленной. Надо бы матери сказать, признаться, попрощаться, что ли? Жалко маму, всю жизнь та искала счастья, то в шмотках красивых, то в мужчинах, и вот нашла та Андреу, обрела, поимела, вырвала из лапищ женских, отбила, послушай меня, Донна, говорила мать, Андреу — это тебе не просто так, поняла меня, Андреу — это золотой билетик, лотерея, пропуск, истинный кабальеро, поняла? Да чтоб мне пусто было. Андреу появился в их доме вечером, ухоженный, изящный, цветом вороного крыла, точеный профиль, пропитал их маленький домишко древесными оттенками. Ой, как закружил он маму. Кружил ее кружил, каждый вечер, каждую ночь, Донна слышала, не спала, стенки домишка их тонкие, хлипкие, прямо как ушастые стенки Лувра, да и мама та еще Королева Марго. И Донну он, кажется, полюбил, смотрел на нее так ласково всегда, перед мамой защищал, говорил ей, Эмма, ну, чего ты опять на Донну взъелась, она же еще ребенок, девчонка, что ты так требовательна к ней, а? И мама таяла, плавилась как кусочек солнечного маслица на раскаленной сковороде, глазки вниз, ну, Андреу, милый, не горячись, я же мать, в конце концов, имею право дочь родную пожурить. Имеешь, имеешь, ворковал Андреу, украдкой подмигивая Донне. А ты, Донна, не обижайся на маму, дай-ка я лучше тебя расцелую, ну, до чего же пригожая девочка, ну, ты посмотри, до чего же красивая, глаз не оторвать, прелесть, драгоценность, чудо, зацелую тебя, так бы и съел, ну до чего же хороша, ну ты подумай. А потом Донна увидела кровь на трусиках, сначала так, понемногу, а потом все больше и больше. Она умирает. Мам, нам надо поговорить, кажется, я… Донна всхлипнула, страхом в оковы закованная, она тащила слова свои до матери как каторжник ядро на цепи. Мам, послушай… Эмма скривилась, Донна, дорогая, не сейчас, сегодня у нас с Андреу праздник, сюрприз ему я готовлю, поняла? Поняла. А что за сюрприз? Беременная я, брат или сестра у тебя будет. И тут Донна поняла, что страшилась она напрасно, ну подумаешь, умрет, ну подумаешь, ее не станет, вон у мамы с Андреу будет новый ребенок, которого они будут любить гораздо больше ее, и как-то горестно ей стало, горько, жалостливо, бесприютно, бездомно. Несколько дней она проходила сама не своя, тень, бледное очертание. К смерти готовилась. А тут неожиданно Андреу застал ее врасплох, когда Донна слезы утирала да рыдания таила внутри себя. Эй, Донна, детка, ты чего? И прижал ее к себе, отчего Донна разрыдалась пуще прежнего, ну и призналась во всем, само собой, разумеется. А Андреу утешал ее, шептал слова приятные, ладони у него были горячие большие, Донне хотелось завернуться в них как в шаль пуховую, в настоящие отцовские ладони, те самые, которые не обидят, защитят, уберегут. Уже которую ночь подряд Андреу приходил к Донне, ладонью накрывал ее рот, тише, детка, тише, тебе понравится, я же тебе только добра желаю, тебе же хорошо со мной, да? И Донна мычала что-то невнятное в его большую твердую отвратительную ладонь. Моя красавица, моя самая красивая детка. А потом вдруг Донна перестала кровоточить. Выздоровела? Смерть отступила? Или лишь затишье перед бурей? Ты эти шуточки брось, вдруг раскричался Андреу, когда она ему поделилась новостью. Думаешь, ты меня этим купишь, да? Дурачка нашла, простофилю? И ладонь ей на живот, а живот-то уже припухший, наполненный, тяжелый. Ах ты, сучка, Донна, я думал, ты только моя, а ты еще с кем-то, тварь малолетняя, только попробуй рассказать про нас, я тебя придушу, поняла? И для верности кулаком ей в лицо, отчего Донна покосилась, рухнула на пол, зазвенели материны бутыльки с парфюмами, румянами, помадами, вся красота ее насмарку пошла, все осколками обрушилось на Донну, прямиком на лицо, рваными ранами. Зашили Донну тем же вечером, аккуратными стежками, стежок за стежком, но по всему лицу, как будто выкройка из модного журнала по шитью. Ночью Донна плакала, слезы крупные безостановочно катились по лицу, шее, стекали на грудь. Мать тоже плакала, говорила, ну и кому ты такая уродка теперь нужна будешь, а? Кто теперь тебя замуж возьмет? На нашей с Андреу шее сидеть будешь? А ночью опять Андреу приходил, извинялся, говорил, что дурак он был, что так с ней поступил, давай, детка, не обижайся, я же не со зла, от любви все, от любви к тебе голову потерял, ты меня заворожила, заколдовала, маленькая моя ведьмочка, давай, раздвинь пошире, Донна, не будь такой бессердечной, сжалься надо мной, раздвинь пошире, вот так, детка. И до Донны дошло, ведьма, точно. Есть в пригороде ведьма одна, поворот, отворот, приворот, порча, сглаз. Она пойдет к ведьме и попросит ее убить Андреу, наложить на него заклятие какое, чтоб скорчился, чтоб усох, чтоб сгнил заживо, падаль такая. Рано утром вместо школы Донна направилась до ведьмы, а у ведьмы народу видимо-невидимо, бабы плачут, слезы-сопли по щекам размазывают, и каждая стонет-страдает, ну, ты, Ведьмочка, дорогуша, будь ласковой, будь добра, сделай уж качественно, чтоб уж точно козломордый этот поплатился, чтоб хрен его отвалился поганый, чтоб сифилис его изъел, чтоб потаскушка его рассыпалась по костяшкам, а, Ведьмочка, подруженька моя, мы же обе с тобой бабы, давай по-женски удружи… Ой, девонька, а ты-то чего пришла сюда, в место это поганое, болотное, зачем ты хтонь эту на сердце решила взять, а? Это вы ко мне обращаетесь? — спросила Донна. К тебе, к тебе, девонька. Ой, девонька, да ты тяжелая… может, мамка твоя и не видит, что ты брюхастая уже, а я-то вижу все, глаз у меня наметан, я вон уже пятерых выносила, все разом уродились у меня, представляешь, пятеро из меня полезли, фильм ужасов просто, я уж, девонька, насмотрелась на глотки их ревущие да голодные, чем кормить-то мне их, пятерых, отец-то, сволочь такая, сбежал, ну ничего-ничего, я сразу к Ведьмочке, пусть она его прижучит, я ей говорю, ты, Ведьмочка, сил своих магических на него не жалей, чтоб скопытился он на рассвете, вот так, девонька, хожу уже сюда как к себе домой, если бы не Ведьмочка, то было бы у меня не пять, а шестеро, семеро и тд, а Ведьмочка даст мне бутылочку волшебную, выпей, говорит, на закате, попрыгай на левой ноге, правой рукой звезду в воздухе нарисуй, хворь-хворь, уходи долой, и все, девонька, я снова девочка. Вот так. И тебе даст бутылочку, корешков да вершков, и рассосется в тебе семя это проклятое. И, правда, рассосалось, Донна даже не ожидала, что так быстро все пройдет. Хворь-хворь. Из дома-то она сбежала, из-за Андреу-утешальщика, мать-то ей не поверила, как с размаху по уродливому лицу залепила звонко, хлестко, остро. У Донны чуть швы сросшиеся обратно не распотрошились. А Андреу за материным плечом скукожился от злости, позеленел, гадюка, правильно, Эмма, так ей, так ей, этой девчонке лживой, будет знать, как честных людей оговаривать. Вот Донна и сбежала из дома с одним рюкзачком, а куда бежать? Ну к ведьме, а больше и не к кому. Ведьма говорит, бесплатно, солнышко, ты тут не поживешь, не надейся, тебе тут не хоспис, поняла? Больных, серых и убогих я не пригреваю, у меня тут приличное заведение, между прочим. Ну, собственно, так Донна и оказалась на дороге, блудница вавилонская, сидит и ждет, когда в ее копилочку прохожий свою монеточку вставит. Несколько дней ждет, а незнакомцы сунутся к ней, а как увидят шрамы на личике, так писюн в трусы, ширинку на замок, и удирать…