Ничего личного

Разумеется, она знала, что на такие тесты на беременность, чтобы узнать результат, не писают. Такие тесты погружают в баночку с мочой, выжидают долгие мучительные минуты, но у нее совершенно не было времени, поэтому она по старинке помочилась на тест, и все. Там, за дверью туалетной комнаты пчелиным роем гудели людские голоса - гости, которых они с Марком пригласили на его тридцатый день рождения. Два десятка сраных ублюдков, которые изо дня в день лизали задницу Марку и которым изо дня в день лизал задницы Марк. Марк всегда говорил, что к тридцати станет заместителем директора, а к тридцати пяти займет директорское кресло, в лепешку разобьется, но исполнит задуманное. Вечерами они готовились ко сну, раздевались, ложились в холодную постель, привычным движением Марк гасил ночник и в кромешной темноте вскарабкивался на нее, вскарабкивался подобно огромной вонючей волосатой обезьяне. Наваливался всей тушей, прижимая ее тонкое и хрупкое тело к постели, с минуту целовал ее лицо, поцелуи Марка отвратительны, липкие, скользкие причмокивания, от которых ее с души воротило. Коленом он раздвигал ей ноги, ломал сопротивление, сильным нажимом разводил в стороны бедра, от чего женские мышцы после ныли дикой болью по несколько дней подряд, укладывался сверху и разом вставлял на всю длину свою мерзкую штуку, в то время как ее лоно было таким узким и сухим, из-за чего она вскрикивала от боли, а он хмыкал, нравится тебе, сучка, да? Нравится, как я трахаю твою узкую киску? Он долбил ее целую вечность, долбил и долбил, долбил и долбил, пот градом катил по его лицу, шее, плечам и спине, его горячая и потная туша пыхтела, свинья, какая же ты блядская, Марк, свинья, думала она, закусывая до крови губы, пытаясь сдержать нарастающий изнутри крик отчаяния. Но вот все, наконец-то, прекращалось, смрадной струей Марк кончал в нее, изливался, извивался, хрипел, застывал на мгновенье, даже дышать переставал, как будто сердечный удар хватил, и он вытягивался по струнке покойником, да чтоб ты сдох, Марк, чтоб ты сдох, шептала она про себя заклинания, чтоб ты сдох... Но он, падла такая, живучий, сползал с женского тела, перекатывался на свою половину постели, руки и ноги в стороны раскинув. Она знала, что он, подобно сытому коту, обязательно сейчас начнет довольно мять полуэрегированный член, свое достоинство, всегда он трогал себя там так, будто между ног у него не вонючая прокисшая колбаса, а сокровищница с изумрудами и бриллиантами, пока из нее вытекало его семя, которым Марк страшно гордился, заполняя ее до краев, да так, чтоб аж за края переливалось, а после собирал остатки пальцами и вставлял их обратно в ее измученное, искалеченное нутро, но она исторгала, как бы ему, этой мрази, ни хотелось, она исторгала его со всей силой, напрягая каждую мышцу тела, задействуя каждую клеточку, выталкивала из себя прочь подлеца... Марк мечтал стать отцом. Говорил, что к тридцати обязательно обзаведется домом, полным детишек. Вонючих сопливых детишек, маленьких мерзких гаденышей, потому что Марк мог породить только чудовище, ибо и сам был чудовищем. Мои дети будут то, мои дети будут сё, хвалился он вечерами перед тупыми и завистливыми дружками за стаканчиком виски. Марк обожал дорогой алкоголь. Этим элитным пойлом он хвастался перед дружками, что как зачарованные не мигая глазели ему в рот, подбирая за ним объедки да крошки, слетавшие с его жирных губ. Иди сюда, приказным тоном говорил Марк ей, иди сюда. Она шла на его приказ как собака и саму себя презирала, чтоб ты сдох, Марк, чтоб ты сдох, она смотрела на его красные, словно спелые ягоды, после алкоголя губы, его раскрасневшееся лохматыми пятнами лицо, морда, наглая морда, в которую она бы с удовольствием плюнула или ударила кулаком, но послушно она садилась к нему на колени и позволяла лапать себя грязными копытами, а Марк обожал лапать ее в присутствии пьяных дружков, у которых от подобного зрелища в штанах дымилось хоть водой поливай. Марк хватал ее грубо за волосы на затылке, смотрите-ка, какая у меня женщина, красотка какая и вся моя, мне одному досталась, что хочу, то и ворочу, и он запускал обнаглевшую руку в женское декольте, сжимал, стискивал, словом, хозяйничал, пока дружки слюну с пола подтирали да в штаны спускали. А потом, когда они оставались наедине, Марк тащил ее за волосы по ступеням наверх, в супружескую спальню, чтоб взять, чтоб поиметь, чтоб овладеть, чтоб ты, сука такая, падаль, шалава, знала место свое, знала, кто право имеет тебя трахать, шлюху такую, перед кем ты, блядь, сегодня разоделась, а? Перед кем ты, сука, сиськи вывалила? И хлесткой пощечиной он отправлял ее на постель. Она падала на спину, одновременно хватаясь за горящее от нечеловеческой боли лицо. Марк нависал над ней, сильный, широкоплечий, по рукам и набухшему члену змеились синие вены, он бил до тех пор, пока она не обмякнет, не станет чем-то легким, ватным, безжизненным, тогда она покорно, словно тряпичная кукла, открывала широко рот, и он трахал, трахал, трахал, хватаясь острыми пальцами за горло, наверняка ощущая, как кривой его член скользит прямо в глотке, царапая ее изнутри... И все же, как бы он ни старался, как бы ни выдавливал из себя все до последней капли, семя его не приживалось в ее утробе, такой неплодородной, бездетной. Бесполезной. Примерно в то же время они улетели в отпуск, к морю, к солнцу, к горластым чайкам. Днем светские рауты, на которых она блистала, увешанная словно новогодняя елка бриллиантами. Марк любил, чтоб супруга его выделялась из толпы, чтоб все у нее было единственным, уникальным, чтоб все завидовали ей, чтоб все за спиной шипели раздвоенными языками, что у Марка полные карманы золота да денег, хоть жопой жуй, чтоб они все от зависти сдохли, твердил Марк как заведенный, чтоб все сдохли, не дай бог, чья жена по роскоши перещеголяет его супругу драгоценную и любимую, то Марк наизнанку вывернется, раком встанет, жопу подставит, пусть его выебут, но он обязан быть лучшим, обязан, ты разве, дура, не понимаешь? И вот в тот вечер, когда Марк обхаживал очередных спонсоров компании, она вышла на задний дворик к бассейну под ясное звездное небо подышать свежим воздухом. Голова кружилась, к горлу тугой комок тошноты подкатил. Она напилась, впервые в жизни напилась, хватала будто оголодавшая все фужеры с подносов, которые разносили юные парнишки в черно-белом домино. Марк видел, как она откровенно напивается, как превращается в пьяную свинью, которая вот-вот блеванет на красную дорожку под ножки в дорогих туфельках. У Марка аж желваки от злости туда-сюда заходили, я тебя убью, тварь, говорил его взгляд, я тебя уничтожу, сука паршивая, я тебе шею сверну, только попробуй прием испортить. Да пошел ты, также ответила она ему взглядом, да пошел ты, козел, и хвать очередной фужер, одним глотком осушила... Эй, ты плачешь, что ли? Она встрепенулась, когда в темноте услышала чей-то голос. Кто здесь? Кто это? Это ты, Марк? А в ответ вода плещется, словно рыба играется, наверх всплывает и ртом кислород причмокивает. Кто здесь? Это я... И вдруг она заметила, на кромке бассейна в лунном сиянии бледнел силуэт юноши, молочные черты его тонкого аристократичного профиля: золотоволосый, голубоглазый, пухлый чувственный рот и губы винного оттенка, обнаженный торс, словно персик юным пушком покрытый. И глаза, такие большие невинные глаза... Иди ко мне, позвал он, давай вместе смотреть на воду. И она пошла. Как в тумане, ибо не разрешила бы себе вот так с незнакомцем болтать без опаски. Господи, что бы Марк подумал? А не все ли равно, что Марк подумает? А не пошел бы Марк ко всем чертям? Она приблизилась к воде, чистой, лазурной, но беспокойной, потому что юноша ее тревожил, опустив вниз ноги. Садись ко мне, не бойся. Я не боюсь. Он улыбнулся так, как никто и никогда ей не улыбался. И она улыбнулась в ответ. А потом он накрыл своей ладонью ее ладонь, и будто электрический ток по спине пробежал, от которого сердце замерло на мгновенье, груди набухли да между ног намокло. Я здесь тайно, сказал он шепотом, мне нельзя здесь быть. Запрещено. Почему? Потому что нельзя. Она не заметила, как первой поцеловала юношу, как первой откинулась на спину, как потянула его на себя, как спустила тонкие бретельки платья на плечи, отчаянно протянула к нему руки. Подожди-подожди, попросил он. Ты должна кое-что знать насчет меня. Ты женат? У тебя есть дети? Ох, нет, нет. Я не могу иметь детей. Почему? Потому что... И тогда она увидела это, что должно было изумить, удивить, повергнуть в ужас, но ее не испугало, ибо она видела настоящий ужас, познала его на собственной шкуре, ужас, что кулаками и пинками обрушивается на ее тело каждую божью ночь. Разве могло ее что-то испугать больше, чем злость Марка? Нет, не могло, потому как зачарованная восьмым чудом света она следила, как юноша демонстрирует всего себя, свою нижнюю часть тела, где вместо ног – рыбий хвост, живой, переливающийся золотой чешуей. Боже, стыд-то какой и позор, стыд и позор, нагая она словно нимфа лесная купалась в лунном море и море мужских ласок. Она задохнулась от того, насколько порочной себя ощущала, грязной, срамной, бесстыдной, будто девкой дешевой, отдающейся с жаром конюхам на заднем дворе, с какой силой она жаждала вновь и вновь его чутких и дразнящих прикосновений, какой жаркой и пульсирующей была ее промежность, плоть ее, которую он ласкал ртом, целовал, сосал, кусал, зализывал и снова кусал. Глубже и глубже рыбий язык погружался в женское лоно, и вот она закричала, содрогаясь мелкой дрожью. И сама себе поразилась, какой приветливой она была, мокрой и похотливой, как растягивались и смыкались складки ее вокруг плоти его. Она крепко обхватила рыбий хвост ногами, когда он покрыл ее, скользкий, гибкий, словно не рыба, а змей, тихо спустившийся с древа знаний, чтобы искусить ее, принудить согрешить, и пусть, ну и пусть. Она лишь шире развела бедра для него, любезно приглашая войти внутрь, скользнуть в ее райское место, так давно жаждущее чистой страсти, и он вошел, отчего она всхлипнула, задыхаясь от удовольствия, от яркого наслаждения, когда змей терся о ее влажные складки всем своим гибким, юрким тельцем, когда ублажал ее быстрым и ловким языком, и она умоляла остановиться, но не потому что было больно и страшно, а потому что чудесно, волшебно, и, наконец-то, внутри, в низу живота, что-то взорвалось, прокатилось волной по всему телу... И внутри что-то взорвалось, она очнулась от воспоминаний. Очередная бутылка шампанского. Наверняка Марк оприходовал тридцатую бутылку в честь праздника жизни. С днем рождения Марк, чтоб ты сдох, чтоб ты сдох... Она разжала кулак и посмотрела на тест. Две полоски. С днем рождения Марк, чтоб ты сдох.