Нарисуй (все версии)

========== Глава 1 ========== *** Работы на стенах распяты по безразличному бетону: оформленные полотна скованны массивными рамами, небрежные эскизы — пара черт брошена на лист впопыхах, а между студенческие этюды — еще не картина, но уже нечто большее, чем просто бумага. Стоит только переступить этот порог, и голоса заполняют собой весь объём, сливаясь в неразборчивый шум: а что мы сегодня делаем? будет новая работа? чем пишем? может мы сами поставим композицию? Подобно этим звукам яркие пятна слепят взгляд: щедро разбросанные то тут, то там, они словно обволакивают собой пространство. На стеллажах впритык к стенам гипсовые головы теснятся с восковыми яблоками. Кажется, они вот-вот начнут плавится, покрытые пылью, словно испаренной. Где-то на антресолях всевозможные лампы стоят рядом со стопкой бумаги, а с боку бесконечно длинные, тесно уставленные столы — пестрые лоскуты ткани, вазы и склянки. На подоконниках же томятся банки с карандашами, брошенные на произвол судьбы, стеклянные флаконы отбрасывают радужные кудри, а очередные засохшие цветы печально забыты в графине. Все сумбурно укладывается в уже привычный порядок вещей. — Всем тишина, — учитель повысил голос. Сложно говорить, аудитория заполнена людьми так, что те же восковые яблоки не нашли бы куда упасть. Мольберт стоит на мольберте в попытках найти обзор на постамент. Нет свободного места. Краской не пахнет. Не сегодня. Сейчас все начнется сначала: белый лист, простой карандаш, стерка. — Будем писать натуру, по плану у нас контраст текстур. Звучат привычные слова о сложности работы, о том, что нужно справиться, что нельзя затягивать сдачу — то, что всегда говорят студентам и что они никогда не слушают. — Подумайте над этим пару минут, возможно я учту ваши идеи. Стоит однажды сюда зайти, почувствовать эту атмосферу, и никогда больше не удивляться стеклянной колбе с мышами и чучелу чайки, грустно мучившейся в натюрморте. — Вот, кстати, и наш натурщик — мужчина показал на дверь, в проходе появился парень. Невысокий, тонкие плечи выпирают из-под одежды, узкие бедра, локоны темных волос вьются странными завитушками, вполне себе обычное лицо — не запоминается. Правильные черты и мягкие скользящие линии скрывают за собой все яркие детали. Когда глаза цепляются за особенности, рисовать их проще, живой и ясный образ считывается по двум линиями, но это не тот случай. Отчего-то преподаватели любили простые типажи, когда приходится часами смотреть на полотно, чтобы понять какая черта превращает человека в самого себя. — Пока он готовиться, обсудим с вами работу, — учитель кивнул на одинокий стул, стоящий сбоку, и продолжил общаться с группой: заинтересованные головы время от времени выглядывали из-за мольбертов, а иногда говорящие не удосуживались сделать и этого, — Контраст кожи и ткани. Кто-что может предложить? Что у нас есть в драпировках? Живое обсуждение захватило класс: мнимая свобода выбора будоражила головы раз от раза. — Может кожа? У нас есть кожа?! — Шифон? Ну тот розовый, прозрачный, — раздался чей-то голос с другого конца кабинета Каждую секунду кто-то придумывал новый вариант, пытаясь отстоять его в бесконечном споре. — Белая, натуральная такая, с рельефом, — около окна. И также каждую секунду находились недовольные. — Фи, та, которую моль проела?! К натурщику, казалось бы, потеряли интерес вовсе. Он аккуратно складывал вещи на стуле, то неуверенно переминаясь с ноги на ногу, то пытаясь разгладить несуществующие складки на своей одежде. Стоя вполоборота к группе, он изредка ловил чей-то взгляд, безразлично скачущий от его ног к рукам. Взгляд пропал, его обладатель нашел что искал: — Может, что-то из тех «ковровых» тканей? С восточными рисунками? Учитель остановил поток предложений на этой идее, и спустя несколько минут пара студентов неуклюже раскладывали ткань. Она была достаточно плотной и тяжелой, и все никак не хотела висеть над импровизированном постаментом, небрежно сколоченным из деревянных ящиков и досок. Учитель придирчиво смотрел на это, время от времени подходя, чтобы сформировать складки на драпировке. Часть ткани расположилась вдоль стены, практически прямая и разглаженная, чтобы показать всю палитру сложного рисунка, другая же была собрана в массивные острова, текстура ткани позволяла лепить из себя тяжелые волны. Парня пригласили на помост, тот колебался словно вовсе разучился сидеть, пытаясь не задеть столь старательно уложенные ковры. — Так-с расслабься, постарайся занять максимально естественное положение — голос педагога звучал непривычно спокойным и неторопливым, — Позировать надо долго, так что лишнего напряжения в мышцах лучше избежать. Он дождался пока парень прекратил возиться, пытаясь выбрать наиболее удобную позу: сгорбившись, обнял свои колени, на гладкой спине выступила цепь позвонков, он опустил голову и каким-то насмешливым взглядом смотрел в аудиторию, куда-то в глубь нее. — Сейчас я немного подкорректирую для кадра, дальше старайся меньше двигаться. Теперь одна нога выходила на передний план, вторая же была более расслабленной; ладонь обхватывала голень, вторая — колено. Голову пришлось опустить вниз, почти вплотную прижав к груди, чтобы еще больше подчеркнуть изгиб спины. Все это нужно было для того, чтобы добавить композиции больше воздуха и объема, заполнить весь постамент, расставить акценты, и не много усложнить для восприятия саму картинку. Мужчина еще пару раз вздернул ткань, пытаясь вернуть некоторые разрушенные складки. Затем поставил искусственный свет, провода удлинителя потерялись среди ножек мольбертов. Включил. Картина резко стала более контрастной, тени ложились пятнами по коже и ткани, а блики скользили плавной линией, подчеркивая анатомический рельеф тела. Прекрасная обнаженная кожа, тяжелые узорчатые ковры, словно кокон, и спрятанное в них сокровище шейха. — Все, приступайте, — учитель отошел к стене, чтобы не загораживать обзор. Все потихоньку стали высматривать ракурс, фиксировать небольшие детали, компоновать. Кто-то уже даже умудрился перекинуться парой слов о цветовой гамме. Словно дети, которые пытаются на кусочки разобрать только что подаренную игрушку. — Два часа на построение, там посмотрим, — провозгласил голос, а его обладатель скрылся в неизвестном направлении, оставляя студентов без присмотра. Кто-то тут же стал шкрябать карандашом по бумаге, другие перекидывались диалогами, третьи просто сидели в наушниках, забив на все вокруг. Только натурщик был неподвижен, как, собственно, ему и полагается, впереди его ждала пара бессмысленных, скучных часов. Впрочем, парень, тот самый, предложивший восточные ковры, тоже не двигался. Он что-то увлеченно рассматривал в постановке. Его взгляд скользил по складкам ковра, те утопали в резкой контрастной тени, за счет чего становились еще более монументальными. Узоры, казалось бы, сложенные в какой-то правильный рисунок, превращались в хаос, то скрываясь в причудливо смятой ткани, то споря на переднем и заднем плане. Мягкая бахрома бросала строгие тени. Упорядоченность во всем этом одновременно завораживала и пугала. Теплые цвета восточных ковров, твердость, строгость их рисунка, мерность линий и тяжелые волны ткани. Ворс, пропускающий сквозь себя воздух, аккуратно подсвечиваемый искусственным светом и грубый рельеф складок. Цвет и форма. Все это притягивало к себе, не смотреть было невозможно. И в тоже время это сочеталось с кожей, простой по-своему восприятию, идеально гладкой, практически белесой. Словно ребенок, раскрашивая картинку, потратил все цвета на фон и оставил фигуру нетронутой. Ковры оттеняли ее, прятали в своем объеме, яркий свет же выбеливал до предела, выбрасывая на передний план, будто говоря, кто здесь главный герой. Но это отталкивало, заставляя отводить взгляд: в отличии от драпировки, статной, самодостаточной, наполненной красотой истории, кожа казалась хрупким полотном, тонкой пленкой на теле, через которую время от времени проступали ниточки капилляров. Геометрия тела лишь усугубляла их контраст, уложенные величественные складки и неуклюжее угловатое тело, которое словно балансирует, пытаясь удержать себя от падения. — Кхай! — кто-то окликнул парня, — Ты что, ничего не начал еще? Почти час прошел. Он неохотно оторвался от созерцания. Кабинет вокруг него был наполнен шумом. Все бродили между мольбертами, что-то отмечали на работах, что-то обсуждали, и лишь он не нашел чем занять себя. Аудитория всегда оживала стоило преподавателю выйти за дверь, гул обволакивал: откуда-то доносили обрывки фраз о новых фильмах, с другой же стороны обсуждали ткань, юного натурщика и свет. Как только он мог пропустил этот момент. Парень повернулся на голос и зажмурился: — Что? Тэ? На кой черт ты встала против света, — он спрятал свое лицо за руками, яркая лампа нещадно жгла глаза. Перед ним стояла девушка, он не мог разглядеть ее лица, но четко помнил черты: забавная, пухлые губы, уши топорщатся, в каждом из них по два прокола, серебренные кольца наверняка бликуют под таким изобилием света и эти два выразительных глаза, смотрящие на него с усмешкой. — Это допрос с пристрастием, приготовьтесь — наигранная серьезность, широкие брови изогнулись змейкой. Он мог видеть ее даже через пелену слепоты. Но глаза уж слишком сильно болели, он опустил взгляд, ее кеды нашлись сами собой. Такие же как всегда — Что там у нас по работе? В руках она крутила какую-то тряпку, явно пытаясь оттереть с них карандашный грифель. Озорная улыбка пробежала по ее лицу. Тэ облокотилась на мольберт, тот в свою очередь, вяло скрипя старым деревом, склонился набок. — Диагноз: чистый лист — она провела рукой по бумаге, оставив серые следы пальцев — Был. В ответ последовал недовольный вздох, стерка перемещалась по листу, пытаясь убрать следы преступления. Парень молчал, время от времени возвращаясь взглядом к постаменту. Сосредоточиться на бумаге перед собой казалось невозможным. Тишина затягивалась, ничего не оставалось, кроме как сказать неразборчиво: не вдохновило. — Мммм? — ехидная ухмылка пробежала по лицу Тэ, она наклонилась ниже, пытаясь заглянуть в лицо, а заодно и перегородить обзор на постановку. Но подловить парня не получилось: около помоста что-то с глухим ударом упало, видимо натурщик случайно задел соседний натюрморт. Шепот извинений потерялся в общем шуме. Кто-то ему точно поможет вернуться на постамент, Кхай даже не сомневался, всегда находились любители раскладывать мальчишек по позам. Он хмыкнул, уже привычный сценарий. Кто-то рядом повторил его жест: Тэ что-то пробормотала себе под нос, но вскоре снова вернулась взглядом к парню, пытаясь понять, что происходит в его голове: — Итак, к нашему вопросу. Чудесного порыва искренности не случилось, он продолжил молчать, а она терпеливо ждать. Кому если не ей знать, что рано или поздно он позволит себе вырваться из порочного круга мыслей и даст знак, что все в порядке. Теперь даже быстрее чем могло бы быть: невозможно больше прятаться в постановке, смотреть на эту возню помощников около нагого мальчишки — ни за что. Он продолжал упорно делать вид, что стирает остатки карандаша с белого листа, а Тэ также упорно делать вид, что верит ему. — Ты… Влюбился в ковры? — спустя пару минут девушка тихо шепчет свою догадку. Ухмыляется. Мягко, даже с умилением. Раздражённое лицо Кхая, лишь подтверждает сказанное. Он всегда по-ребячески пытается скрыть свой интерес, но все уже слишком очевидно. — Не понимаю, о чем речь, — парень черкнул большую полосу через весь лист — Смотри. Центральная осевая линия, работа полным ходом! Тэ смеется, ее брови снова расслаблены, а морщинки на лбу сменились ямочками на щеках. Кхай видит это слишком четко, она больше не волнуется. — Ну тогда я умываю руки — девушка плавно скользит среди мольбертов, с поднятыми руками, словно и правда сдается. Вслед ей через весь кабинет летит ее же тряпка: — Засранка! Тяжелый выход. Словно все напряжение в Кхае покинуло его, вместе с этим воздухом. Он снова слишком забылся в своем желании что-то писать настолько, что потерял всякую связь с реальностью, снова напугал Тэ. Слишком зациклился, слишком увлекся этой навязчивой идеей. Слишком… Мышцы пронзило неприятной тягучей болью от нахождения в одном положении. Он наконец-то позволил себе расслабиться, и все что накопило его тело обрушилось разом. Он пытался сосредоточить все свое существование на одной точке. Точке, куда падал его взгляд. Опять. Теперь уже странное желание, что томилось в нем, можно было сменить на действие. Его карандаш зашкрябал по бумаге. Сначала набросок крупными формами: просто обозначить где и что. На листе появилась пара кругов и размашистыми движения набросок ткани. Тонко наточенный грифель карандаша выписывал аккуратные линии, иногда словно спотыкаясь о ровную бумагу, оставляя засечки то тут, то там. Можно ли добавить еще пару линий на ткани? И еще… Орнамент? Складки? Объём? Вопросы сыпались в его голове один за другим, соблазняя, заставляя выгладываться в натуру и искать те самые черты, что так цепляются за его взгляд. Но нет. Нет. Сначала аккуратно вычертить перспективу, найти осевые линии, направление сужения плоскостей. Затем акценты света и тени, построение формы. Неспешно вырисовывать фигуру: позвоночник, таз, плечи. Человек должен смотреться живым. И это лицо… Лицу нужно было больше внимания. Обозначенное учителем время подходило к концу, тот уже неспешно расхаживал между мольбертов. По классу стали летать привычные недовольные фразы, Кхай слышал их изредка, особо громкие доносили до него, словно через пелену: — Проработай руки! Набросай драпировку! — Не начинай прорабатывать мелочи, займись композицией! — О боже, Тэ! У тебя опять съехал композиционный центр! Что с твоей компоновкой?! Переправь. Ходьба туда-сюда с причитаниями о бренности этого мира и бездарности, сменялась вялыми окриками и размашистыми штрихами остро наточенного карандаша по работам, а затем очередным всплеском бодрости. Кхаю не нужно было даже отрывать взгляда от бумаги, чтобы знать, где сейчас стоит преподаватель и что скажет в следующей момент, в какую ошибку ткнет его грифель на этот раз. Привычный сюжет, который он уже заучил в своей голове, проигрывается снова и снова, даря странное умиротворение своей ритуальностью. — Проблемы с анатомией, ты сломал ему спину! — Хватит рисовать складки, возьмись наконец за фигуру! — Собери все детали вместе! — Работа перевешивает вправо, исправь! Время тянется безжалостно медленно, замечаний становиться все больше и больше, как будто сама аудитория состоит только из учительских возгласов, что повторяются по кругу. — Кхай, — строгий взгляд уперся в его затылок, — Придай лицу узнаваемости, найди отличительные черты уже наконец! Ничего не меняется курс от курса: одни и те же ошибки, одни и те же крики и интонации. Звуки грифеля, скользящего по бумаге, и желание убежать от скучных деталей не изменились. Обмануть самого себя, спрятаться в мелочах, словно не существует этого лица в принципе, влюбляться и писать то, во что влюбился, не обращать внимания. Замечания заставляют с головой погрузиться в работу, полностью игнорируя существования натурщика на полотне. Он снова сопротивляется очевидному: делает отметки на листе, аккуратно выводит линии и исправляет в попытках найти что-то, понятное только ему одному. Учительские фразы окончательно перестают долетать до его сознания, кроме одной. — На сегодня достаточно, начинайте собираться. Аудитория практически мгновенно опустела. Кхай слишком был увлечен чем-то своим, что не заметил этого, не помнит даже сказала ли Тэ напоследок какую-то гадость. Светло серые стены снова стали угнетать своим простецким цветом. Пока здесь мельтешат головы студентов, пестрые работы сменяются пестрыми пятнами на одежде это не так заметно. Но в пустоте кажется, что бесконечно высокие стены поглощают своей серостью. Брр… Что может быть хуже, чем полное отсутствие цвета и контраста. Давит. Конечно, абсолютно очевидно, что это лучший фон для натуры и постановок, но… Слишком давит. Кхай поспешил быстрее закончить с взваленной на него рутиной. Выключив искусственный свет для помоста, он отметил про себя, насколько темно на улице, практически ночь, но хмыкнув что-то себе под нос, стал собирать с пола какие-то обрывки. Выставил аккуратно все мольберты вдоль стены, стулья вдоль другой. Оглядел класс еще раз, чтобы убедиться, все ли убрано, и уже хотел было идти к двери, как его взгляд уперся в парня, стоящего у постамента. — Ты еще не ушел? — прозвучало с каким-то недовольством Натурщик лишь медленно стал застегивать пуговицы на своей рубашке. Тонкие непропорционально длинные пальцы неспешно скользили по телу. Снизу вверх. Один, два, три. Руки остановились, словно их владелец был в замешательстве и размышлял о чем-то. Достаточно. Кисти рук опустились вдоль тела, случайно задевая складки на джинсах, цепляясь ногтями. Еще столько же пуговиц остались не застегнутыми обнажая все: нежную светлую кожу, грудь, ключицы, тонкую шею. Правда и сама рубашка не настроена была скрывать хозяйское тело, безвольной тряпкой болтаясь на тонких плечах. — Поторапливайся, я закрываю кабинет, — сказал Кхай, вставляя ключи в замочную скважину, а в ответ получил какой-то странный взгляд, — Мне все еще некогда, давай-давай — А… — парень попытался что-то сказать, но строгие глаза вперемешку с злобой и усталостью выжидающе смотрели на него. Ничего не оставалось как подойти к двери. От уверенной плавной походки, остались лишь короткие прерывистые шаги. Глубокий вдох: — Переспи со мной! *** Снова шесть часов, еще толком не рассвело. Редкие холодные лучи света сквозь серые облака заползают в дом, разбрасывают свои светлые пятна по полу комнаты, но помещение остается в полумраке. Глаза слипаются, будто зазывая обратно в темноту сна. Все вокруг в апатичной серости раннего утра. Щелчок выключателя. Резкий теплый свет обволакивает пространство. Искусственность новой контрастной картинки раздражает не меньше, чем серость. Зябко. За ночь комната остыла, и теперь холодный воздух неприятно щиплет кожу. Кхай поморщился. Только что вскипевший чайник обжигает руки паром, кружка со знакомым журчанием наполняется водой. Отвратительное утро, и даже кофе не особо его спасает. Четыре часа сна казались огромной вечностью по сравнению с уже привычными двумя, только эффекта от них, кроме потраченного зря времени, не чувствовалось. Голова ныла, обезболивающее не спешило это исправить. Он стоял посреди кухни, мешая еще не растворившийся сахар. Вчерашние так и недорисованные эскизы лежали кипой макулатуры на столе, смотреть в их сторону не хотелось. Вечер всплыл в памяти: стол, включенная лампа, карандаш шоркает по бумаге и… Абсолютно ничего не выходит. А даже если и выходит, то ровно настолько отвратительно, насколько возможно. Все попытки что-либо исправить лишь усугубляли, искажая, полностью извращая задумку до непотребства. Это удушало. Истерзанный мозг уже не находил сил сопротивляться. Ничего не оставалось, кроме как закрыть глаза и наконец-то позволить себе отключиться. В комнате потихоньку становилось все светлее, воздух нагревался и мурашки больше не бегали табунами по обнаженной коже. Кажется, действительно начался новый день, времени на утреннюю рутину оставалось все меньше, но Кхай не спешил, горячий кофе обжигал губы, стекал по горлу и недовольно бурлил где-то в пустом желудке. Так привычно. Он замер, чтобы запомнить этот момент мнимого спокойствия, словно вчера ничего не происходило, словно это такое же обычное утро, как и все другие в его жизни. Но взгляд скользил по квартире, словно нарочно цепляясь за бессмысленный бардак: бумага разбросана по полу, банка с практически черной водой забыта у двери, кисти рассыпаны, одежда лежит рядом со шкафом, так и не дождавшаяся пока Кхай развесит ее по вешалкам, рядом со столом сборище немытых кружек, брошенных там догнивать до очередного прихода, в раковине посуда, прикасаться к ней нет никакого желания. Кажется, зародившаяся в ней жизнь вполне может захватить самого Кхая. Он бы не сопротивлялся. Прошлая неделя мучила его эскизами, в ответ он истязал свою квартиру. Первые пару дней он не хотел даже вспоминать о работе, любые мысли о ней приводили в одну и ту же точку кипения: сначала он думал о коврах, завораживающая геометрия рисунка, текстура ворса, объем тяжелой ткани — все восхищало и будоражило кровь, хотелось искать цвет, строить и выписывать детали. Но за этой мыслью приходила следующая, кожа, тело, натурщик — и всё, листы, смятые в порыве, разлетались по комнате, так и не дописанными. Хотелось выжечь себе память и утопиться в ванной одновременно, чтобы отмыться от этого чувства, что обволакивало его и пожирало. Мерзкое, страшное. Но больше его ужасало то, что ковры так и не будут написаны, эта мысль тревожным маячком бегала по его голове, заставляя возвращаться к блокноту и снова пытаться что-то нарисовать, и снова разочаровываться. Чуть позже он ляпнул пару капель краски как цветовые эскизы, но не более. Любой шаг в сторону работы возвращал его в исходное состояние. Все это лишало сил, невозможность рисовать удушала, а невозможность рисовать работу, которую он так жаждал — вдвойне. Хотелось забиться в угол, но… Новая пара была уже сегодня. Кхай торопливо забросил зарисовки в рюкзак, пытаясь лишний раз не думать и не вспоминать о них, туда же полетели пара карандашей, кисти, краски, какие-то непонятные листы вперемешку с еще более непонятной изрисованной бумагой. Нужно было спешить. Дорога слилась в какой-то неразборчивый миг: дома, машины люди, ничто не смогло зацепить его взгляд, ничто не смогло остаться в памяти, как будто и не существовало этого в принципе. Кхай с нечеловеческим усилием пытался оставить голову пустой, оттого не одна мысль не смогла сохранить в себе это время. Теперь же его встречает привычно неинтересное здание универа, он не задерживает на нем своего взгляда. Входная дверь. Лестница. Под ногами серая плитка, уложенная одинаково скучными рядами: тут такая, и через сотню метров ничего не поменяется. Людей вокруг, кажется, это не особо волновало, они куда-то спешили, как и принято в буднее утро, один только Кхай цеплялся взглядом за каждую неровность, пытаясь разглядеть в этом что-то сакральное. Тэ ждала его и тихо хихикала над тем, как сфокусировано он рассматривает пол. Кажется, они были уже достаточно давно знакомы, чтобы это стало чем-то обыденным, но ее по-прежнему забавляли такие моменты. Кхай не мог не ценить эту легкость в ней. — Как тебе ощущение от нулевой пары? — спросила она, протягивая руки для неуклюжих утренних объятий: их тела неторопливо двигаются, храня в себе остатки недавнего сна. — И тебе недоброе утро, — Кхай хмуро буркнул в ответ, садясь рядом с девушкой на скамейку. Подол ее юбки распластался между рейками, создавая забавные волны, он невольно рассматривал борьбу света и тени на этих складках дольше, чем нужно было. Оттого резко поднял взгляд вверх, пытаясь скрыть свой интерес, но Тэ уже улыбалась. Вокруг все еще было пусто, здание не спешило оживать, медленно наполняясь сначала звуком глухих шагов, затем еле слышными сонными разговорами студентов, разбросанных то тут, то там по паре штук. Кто-то рядом неспешно зевал, кто-то материл всё вокруг — все были безмерно счастливы быть здесь. — Умираю с недосыпу, но… — Кхай запнулся, не зная озвучивать ли то, что крутилось на языке. Он пытался собрать из слов что-то, что смог бы объяснить Тэ. Его взгляд зацепился за нее. Все началось с подготовки к вступительным экзаменам. Они сутками сидели в мастерских друг на против друга: вымучивали то построения, то баланс света, сколачивали подрамки, натягивали и перетягивали холсты. Тогда еще казалось, что у этого места есть особая магия, проникающая под самую кожу и кипятящая кровь. Что-то, что делало их любовь к краскам значимой. Объединённые этим чувством они проводили бессонные ночи одна за другой под запахи растворителей. Экзамен был сдан, феерия длилась недолго — волшебный блеск этого места затерся за пару дней, а они так и остались рядом. Рядом. — Дай угадаю, — она замечает его паузу, и решает не ждать, пока Кхай сможет подобрать нужные слова, ее голос звучит слишком бодро для раннего утра, — Восточные ковры тебя манят! Парень кивает, слегка улыбается, перед глазами мелькают яркие пятна восточных узоров, но он не пытается вглядываться в несуществующие линии, хотя и хочется в них повязнуть. Только легкость, только незатейливое течение мысли, не надо копаться в себе, надо дышать. Дышать этим мягким неторопливым утром. Глаза сами собой находят окно. Наконец распогодилось, от мерзко серых туч не осталось следов, и простецки голубое небо заполнило весь горизонт собой, позволяя лишь солнцу портить свою однотонную гладь яркими лучами. Тэ притягивала людей, уставших от бездыханной серости, и он притянут к ней этой сверхчеловеческой силой. Майское солнце. Солнце, насыщающее истлевшую зимнюю картинку цветом. Она еще что-то говорила про арабскую ночь, волшебный восток, пески, Кхай же просто наслаждался этим моментом, когда голова не сводила его с ума. Когда он просто самый обыкновенный человек, глупо улыбающийся очередной шутке. Дышалось легко. Мыслей практически не было, лишь пара пролетела незамеченными об облаках. Они ему нравились, возможно даже чуть меньше, чем писать. Хотелось замереть под ними, пока твое сердце не бьется, и умирать раз за разом пока эти огромные массивные клубы пара, поглощают тебя. Возможно, это была бы самая сладкая смерть. — Что там по парню в коврах? Нашел? — Тэ наклонилась, чтобы заглянуть ему в лицо, практически касаясь его лба своим. Кхай отшатнулся не то от того, что непослушные прядки волос Тэ пытались выколоть ему глаза, не то от поднятой темы. Мысли суматошно забегали по его голове, как тараканы от выключенного света, все мельтешило, он пытался что-то сказать, но Тэ уже вертела в руках его блокнот для зарисовок, неспешно переворачивая страницы в поисках нужной, одна, две, три. Словно отсчитывая время до… — Еп, твою ж мать, Кхай! — Тэ не смогла сдержать эмоций, но уже через секунду прикусила язык между передними зубами, с осторожностью следя за реакцией. Парень молчал, лишь сдвинув брови к переносице. Беспомощен перед самим собой, он не смог сбежать, снова сдаваясь той обреченности, что была с ним с утра, вчера, и всю эту неделю. Он ссутулился, словно пытаясь спрятаться в самом себе, сцепил пальцы в замок, крепко сжатые губы вытянулись тонкой полоской на лице. Тэ переводила взгляды с блокнота на него, пытаясь все это уложить в своей голове. Страница начиналась вполне пристойно: лицо парня на коленях, в том же положении, что и на работе. Но потом… Чем дальше, тем более развязным становилось личико, пошлым, низким, практически до блевотины омерзительным. Кто угодно мог это нарисовать, но не Кхай! Их молчание прервал звук открывающейся двери. Кхай резко встал. Вздохнув, четко произнес «предложил переспать» и практически тут же скрылся в кабинете. Тэ шла за ним, в ее голове все вопросы свалялись в какой-то неразборчивый ком из формулировок и ее собственного удивления, но теперь были другие заботы. У него. Надо было вспомнить, где сидел в прошлый раз и восстановить ракурс, поставить мольберт, попутно сталкиваясь с другими такими же потерянными студентами, разложиться, забросить рюкзак на стул, найти работу в папке на шкафу, рядом с чей-то гипсовой головой, прикрепить ее, вздохнуть и писать, долго упорно вглядываться в то, что есть на листе, и снова писать. Между этой суетой Тэ лишь на секунду успела поймать его внимание, дёрнув за рукав. Пока он перебирал палитры, она неловко спросила «А ты сказал ему тогда?» и, поймав краткий кивок, снова позволила ему раствориться в желанной им рутине. В отличии от прошлой утренние пары были тихими, малочисленными и медлительно пустыми. Казалось, весь мир одновременно замедлился в своей утренней дремоте: все лениво идут, стоят, думают, пишут. Полупустой кабинет пугает своим эхом, таким же неторопливым и плавным. Звуки карандашей, скрип мольбертов и тяжелые вздохи, раз за разом неспешно ударялись о стены. И снова возвращались. Снова. Все тонули в своих работах, вязли, словно кисти в засохших красках, лишь изредка возвращая взгляд к постаменту. Даже появление натурщика в этот раз было таким же тихим, словно аккуратно вписанным в эту тишину. Поднимаешь взгляд и вот, он молча снимает одежду, даже звуком не выдав своего прихода, в следующий раз уже расплавляют складки на ткани около него, затем свет и вот блик тянется по его гладкой коже, бросая грязные рыжие отблески на ковер. И вот снова поднимаешь взгляд, ещё раз, еще раз, еще — ничего не меняется, как будто человека такого больше нет. Не двигается. Замер. Лишь грудь вздымается время от времени. Впалый живот. Ребра. Даже мышцы у него не сводит от напряжения, как бывает у позирующих. Окончательно затерялся в постановке тонкий декантер, только вместо вина, в нем полощется кровь. Ближе ко второму часу преподаватель привычно курсирует между ними, только ради приличия: никаких серьезных правок, лишь придирчиво смотрит со стороны, допивая свой утренний кофе. Звуки грифеля, бегающего по бумаги, заполнили класс, утро не располагало к шумным разговорам, и все неторопливо достраивали свои рисунки, внося правки, ставят мелкие акценты то тут, то там, чтобы потом в цвете вернуться к ним. В целом все ничем не отличалось от предыдущих работ. Наметить, эскиз, построение, эскиз, цвет и опять тоже самое. Кхай что-то скрупулезно выписывал на драпировке, буквально поглощенный ей. Он боялся лишний раз взглянуть на натуру, боялся утонуть в бессмысленной борьбе с отвращением. Руку трясло, пока он выводил пару черт на лице. Хотелось быстрее закончить с этим, черкнуть и забыть, но тремор заставлял лишь сильнее концентрироваться, чтобы ровная линия выходила из-под его карандаша. Казалось, каждая из них выжжена в его памяти этими мучениями. В конце концов он сдался, оставив тело на картине без правок, позволяя себе снова сбежать. Ковры. Мягкие, неопасные, сложные в своем построении, но такие простые для осознания: с ними понятно, что делать. Нестрашно. Они спасали его, укутывая измученное тело теплым ворсом. Он решил не ждать, пока его эскиз одобрят, и мазнул пару капель на холст. Главное начать. После первой кляксы можно набирать фон, класть цветовые пятна, выписывать, уточнять, лепить свет и тени, искать цветовые отношения, жить и дышать этой картиной. Погрузиться в это. Холст огромен, ткани много, можно писать и не думать. Писать и не думать. Не думать. Место предостаточно, лишь бы не возвращаться к натурщику. Влюбленность в эти ковры и отвращение к телу сплелись в нем необыкновенной жадностью, каждый штрих, мазок, кантик, все необходимо было ему нарисовать и вымучить до идеала. Казалось, не было преподавателя, что разбрасывал замечания направо и налево, не было студентов вокруг, даже Тэ. И шума перерыва между парами не было тоже. Кхай писал достаточно живо, даже через чур, чуть ли не в два раза быстрее прочих. Он влюблялся. Любил свои картины. Жаждал их писать. Это было сложно объяснить, еще сложнее было понять. Поток эмоций к простому холсту и паре красок нельзя рационально познать. — Все свободны! — учитель напомнил о конце пары, за дверью слышался гам, следующая группа уже нетерпеливо стояла в коридоре, подпирая стены. Четыре часа прошли. Кхаю нужно было остановиться. Он отошел от мольберта и смотрел перед собой. То, что он видел не радовало его. Ковры были выписаны, практически законченными, лишь фигура осталась цветовым пятном. Нетронутая, залитая тонким слоем блеклой краски. Словно прокажённая. Если не начать писать сегодня-завтра, натурщик выпадет из картины стилистически. Все распадется, все будет зря. Какой смысл был в любви к коврам, если все развалится из-за парня по центру! Ужасно. Кхай быстро загорался вдохновением и так же быстро вяз в нем: чем дольше писал, тем большая разница настроений и ощущений превращала картину в платочный ковер из разных несклеивающихся заплаток. Стиль, цвет, штрих — все это менялось, неизбежно нарушая целость картины, буквально разрывая ее хаосом изнутри. Все уже привыкли: он пишет, не отрываясь часами, а потом не появляется в аудитории вовсе. Но сейчас спасение ему нужно гораздо раньше, чем следующая пара. Лишь бы не отличалось, лишь бы… — Когда будешь заканчивать? Вроде осталось не так много, — Тэ подошла рассматривать то, что получилось набрать в цвете. Ее взгляд плавно скользил по полотну, но она молчала. Комментарии излишни. Кхай уже собирался ей ответить, как споткнулся на полуслове. Тэ смотрела не на него, она оттирала с рук пятна, а ее взгляд сосредоточился на постаменте. Натурщик слез с помоста и неспешно натягивал белье. Джинсовые шорты обнажали белые мягкие бедра. Его пальцы бегали по коже, словно играли на клавишах. Он не спешил, знал цену своему телу. По два разреза прям под ягодицами, разрезы вместо карманов, точенные подвздошные кости. Белая рубашка на голом теле. Пуговицы, одна за другой, снизу, как в тот раз. Портупея плотно обхватила грудь, на секунду показалось, что он застонал, затягивая ремни все туже. Черные кожаные полосы сжимали рубашку, собирая в массивные складки. Пряжка на ремне закрылась с металлическим звоном. В одежде он был желаннее. — Воскресенье — сказал Кхай, не желая тратить ни одного лишнего слова. — Я ухожу. Тэ лишь кивнула, не отрывая своего взгляда от натурщика. Кхай направился к выходу. Воздух стал тяжелее. Мысли, которые всегда наполняли его голову, сжирали изнутри, вязли в нем и умирали там же, так и не найдя выхода, Тэ могла заставить замолчать. Словно их нет, словно он нормальный. Как будто можно жить не только, когда рисуешь. Но сейчас, сейчас единственное, что ему нужно, это оставить ее. Оставить и уйти. Он не может сказать, не может. Она нее в состоянии понять. Нет, нет. Нет. Наслаждается! Все в голове путается, слова смешиваются, так и не составив предложений. Тяжело. Чтобы не повязнуть окончательно, он ускоряет шаг. Дверь закрывается с характерным хлопком и вот уже Кхай, сжав губы в тонкую полоску, притискивается через толпу студентов. Коридор. Его ноги несутся по все той же серой плитке. В ушах стучит. На стенах мелькали какие-то картины, сосредоточиться невозможно, они остались лишь размазанными пятнами где-то на периферии сознания. Все силы уходили на то, чтобы идти. Неважно куда, лишь бы… Кхай сбегал. Он мог сказать себе, что это лишь быстрый шаг, но… Необходимость исчезнуть из того места была физически ощутима, она сжимала на горле свою ладонь, лишая кислорода. Он судорожно сглатывал, пытаясь как можно больше захватить воздуха при каждом вздохе, но чувствовал лишь как пересыхает во рту, язык медленно вязнет и тело отказывается двигаться даже ради вдоха. Страшно. Пульс ускоряется, судорожно напрягаются мышцы. Он пытается взять себя в руки, но тело, словно нарочно, на все попытки контролировать это страшное разрастающееся чувство лишь с удвоенной силой продолжало душить его. Кислорода перестает хватать, и мозг в предсмертных конвульсиях исходится галлюцинациями. Кхай пытается зажмурить глаза, чтобы не видеть. Но теперь виски пульсируют жуткой болью от напряжения. Картинки не пропадают. Тело. Хрупкое тонкое тело изворачивается в судорогах на его глазах. Длинные ноги, пальцы на ступнях сжимаются в приступах. Позвоночник натягивает струнной. Грязно. Язык выводит мокрую полосу на полу, оставляя жирный блеск. С влажного высунутого кончика стекает тонкая нить. Обнаженная грудь елозит по полу, натирая бледную кожу до кровоточащих ссадин. Пальцы не дают рту закрыться, фиксируя челюсти. Немой крик застывает на губах. Он видит, как сокращается кадык в этом беззвучном плаче, слюни стекают из истерзанного рта по голой шее вперемешку со слезами. Нужно остановиться. Он вжимается спиной в стену, словно пытается слиться с ней. На секунду, кажется, что с другого конца коридора Давид осуждающе смотрит, тело резко передёргивает от этой мысли. Порочно. Кхай старательно мотает головой из стороны в сторону, пытаясь прогнать эту абсурдную идею. Он окончательно сползает на пол. В голове только одно. Дышать. Дышать. Взгляд натыкается на серую притку. Ровная. Она ощущается холодной. Он совсем забыл, что вещи обладают чем-то по мимо цвета и фактуры. Кончиками пальцев он водит по гладкой поверхности, старательного избегая швов. Новая игра неожиданно успокаивает и грудь уже сам самой вздымается на вдох-выход. Вдох-выдох. Становиться легче. Он поднимается с пола. Ноги не слушаются, все еще исходя мелкой дрожью, но нужно уйти из этого места. Все рушится. Ближайшее кафе. Он смутно понимает, как оказался тут. Здесь просто, уютно, не слишком серо. Есть пара карандашей и стол. Есть время. Здесь ему должно быть спокойно, но странное ощущение что что-то не так гложет, заполняя собой все пространство в его голове. Не удается внятно вспомнить что было несколько минут назад. Сколько он уже сидит здесь? Мысли рассыпаются, никак не выстраиваясь в логические цепочки. Это действительно случилось? Та тревога была? Руки сами собой находят карандаш. Бесформенная абстракция темного грифеля тянется через лист: один, второй, третий. Штриховка рванная и жесткая, он не может разжать пальцы, все сильнее и сильнее вдавливая податливый материал в жирные черные пятна на листе. Страшно. Беспроигрышная формула — рисовать и не думать — дает сбой раз за разом. Вот он выводит черту к черте, но вместо того, чтобы забыться, падает в бездну собственного смятения. Бумага в его руках — единственным метод выбраться, который он знает, единственный шанс. Он цепляется изо все сил, все еще судорожно пытаясь спастись, но пропасть под ним пожирает его вместе с рисунками. Если он может рисовать все хорошо? Хорошо? Все правда хорошо?! Он спрашивает себя это раз за разом, но обмануться этими мыслями не получается. Он не может дать ответ, так зачем, зачем он продолжает мучить себя этими вопросами?! Карандаш с жестким хрустом ломается, серые блестящие крошки разлетаются по столу, вынуждая Кхая замереть. Он выдыхает. Искать первопричину не хватает сил, голова, переполненная постоянными тревогами, изводит его, и он наконец позволяет себе на секунду остановится. Он как обычно за маленьким столиком у окна. Свет падает на бумагу под нужным углом и не заставляет грифель блестеть. Это радует?.. Странная, неподходящая мысль. Но он соглашается с ней, какое-то теплое чувство, совсем чуть, где-то в глубине него трепетом отзывается на это. Так странно. Ему стоило бы начать искать лицо натурщика, те самые черты, больше эскизов и поисков, но… Он не мог себя заставить, не мог вернуться к блокноту. На столе стоял кофе. Он заказал торт. Что угодно, лишь бы не живопись. Казалось, переверни чистый лист и рисуй, ищи, делай. Нет. С белого листа на него смотрели те два глаза, пожирая его своим несуществованием на бумаге. Он не мог к ней прикоснуться. Страшно и одновременно так пусто в голове, хочется удержать себя от отвращения. — Я подсяду? — раздался голос из-за спины: тихий, но слышимый. Шепот практически интимен, совсем осторожный, словно его хозяин выверяет каждый звук, чтобы не спугнуть Кхая. Но тело реагирует раньше, чем мозг успевает осмыслить это. Он дергается, резко выпрямляется. Смотреть в одну точку теперь кажется сродни непотребству, и он отводит взгляд в сторону. Все ощущается ярче, чем обычнее. Чувства обнажены до предела, любой шорох воспринимается остро. Любое действие рваное и скомканное: решительность путается с настороженностью. Он выдавливает из себя нечеловеческим усиление согласие, губы еле двигаются, пересохшие от долгого молчания. Раздается едва заметный скрип стула напротив, но уши продолжают гореть, все еще ощущая на себе чужое дыхание. В попытках развеять эту иллюзию Кхай смотрит на человека перед собой. Хочется нырнуть в собеседника, ловить его жесты, черты, рассматривать складки на одежде, занять мозг чем угодно, только не самим собой, но… Он спешно переворачивает страницы в блокноте, постыдно пряча свои зарисовки. Парень-натурщик, наоборот, не спешит, поудобнее располагая себя на новом месте: одна его нога закинута на другую, тонкие икры аккуратно перекрестились, расположившись рядом с ногами Кхая. Движения выверенные и плавные, изящен в своей расслабленности. Лишь изредка смотрит из-под опущенных ресниц, но не прячет взгляд, позволяя всмотреться в него, привыкнуть к его присутствию. Кхай пользуется этой возможностью так, как умеет. Следит за каждым движением, будто пытаясь найти хоть что-то, что скажет ему «беги!». Любой флаг, любая неточность, любой предлог. Но вместо этого он находит взглядом ложку, что слегка больше обычной, и причудливо контрастирует с аккуратной рукой. Шоколадную полосу крошек, что тянется за отломанным кусочком торта. Крем, неосторожно размазанный по губам. Воздушный, мягкий. Язык собирает остатки и сладость исчезает во рту. Кхай с ужасом поймал себя на этой мысли. Он не мог представить себе просто сидеть рядом с этим человеком, а сейчас его собственный взгляд ползает по его телу, ластиться к светлой коже, вылавливая наиболее вкусный кусочек один за другим. Что происходит?! От осознание этого его передёрнуло: напряжение в теле дошло до новой критической отметки, нога отстукивает по полу рваный рисунок. Он крепче сживает карандаш в правой руке, вторая же до синяков стискивает бедро, в попытке остановить тремор. Он силой прижимает ногу к полу, но все что получает в ответ это боль. Мышцы сводит. — Ты рисовал ту девушку у окна или мужчину? — Парень делает первый шаг навстречу, улыбается. Аккуратные зубки появляются из-под мягких губ. Так легко, ему так легко дается этот жест! Как? Как он делает все это, пока Кхая корёжит от простого «да», пока возможность держать карандаш в руках забирает все его силы. Почему ему так легко?! В голове продолжает звучать лишь одно: схватить вещи и уйти, сопротивляться, перестать здесь быть, но тело не слушается. Он сидит и смотрит своему страху в глаза. В его прекрасные мягкие человечные глаза, которые искрятся от каждой, даже самой легкой, улыбки. Что его пугало? Что в это человеке могло его пугать? Время для того, чтобы ответить заканчивается, но Кхая не находит в себе силы сказать прямо и говорит ровно то, что крутится у него на языке. — Хотел бы переспать и с ними? — прозвучало резко. Он словно отрезал эти слова, не давай себе шанса передумать. Жесткость в них компенсировала неуверенность. Как только эта мысль была озвучена, внутренняя пружина разжалась и тело опустило все зажимы. Выстрел. Он практически не дышит, ждет пока пуля достигнет мишени. Попадет или нет? Что он скажет, что сделает, признает это? Что? Теперь его стянет такой же судорогой? — Ха-хах, если так выбирать, я сначала назвал бы тебя, — он рассмеялся практически беззвучно. Легкий, звонкий смех казался самой нежной лаской для ушей. Не подавайся ему, нет!.. Кхай пытался бороться с этим чужим, пугающим покоем внутри себя, но в этой мягкости невозможно было уловить ни одной насмешки. Истерзанный мозг беззаботно тонул в ней, словно жаждущий упивался спасительной водой. Этому нельзя противостоять. Когда смех окончательно растворил в тишине, парень посмотрел на него с по-детски искренним любопытством и подмигнул. Кхай замер не зная, как реагировать. Это ощущалось до безумия странно: сердце забилось еще быстрее, словно норовило разбить вдребезги свою клетку из ребер, на секунду показалось, что его снова душит, что снова будет страшно и больно, но мозг лишь трепетал в эйфории. Все внутри горело, теплая волна обволакивала тело с головы до пят и где-то в районе груди вскипала. Вот он эпицентр безумия. Кхай опомнился лишь, когда понял, что снова слишком долго молчал, опять увяз в своих раздумьях, так и не дал ответа, так и не вступил диалог. Он одернулся себя и собирался уже выдавить слова извинений, но… все было в порядке? Натурщик улыбался, как будто Кхай не заставлял его ждать в принципе, как будто и не требовалось ответа. Эта была странная мысль. Но он не желал соглашаться с ней, не желал признавать, что сдался этой легкости, разливающейся по его телу, и неразборчиво буркнул что-то в ответ. Кхай следил за человеком напротив, ловил каждое движение, но единственное, что выдавало хоть какое-то неспокойствие — его пальцы, стучащие по столу, перебирающие какой-то выдуманный ритм. Перед глазами вспыхивали куски из картины, они казались настолько неуместными, искусственными, что это противоречие раздирало изнутри, сбивало с толку. Разве может картина отвращать? Его картина… Он то и дело отводил взгляд к своей кружке кофе, пытаясь перестроиться, но выходило так себе. Мыслей было много. Через чур. Они роились странными глыбами, изворачивались, но не пугали… Такое бывает? Он мог думать и не сбегать, думать и не причинят себе боли? Это было такое невообразимо странное чувство, что он забылся, пока ловил свои ощущение в этом момент. Оказалось, что больше не надо стискивать до боли карандаш, не надо пытаться рисовать, чтобы избежать этого страха внутри себя. Его руки сами собой разжались, освобождая все тело от этой пытки. Натурщик улыбнулся снова, кажется, заметив этот жест. Умилился? Кхай не понимал, физически не мог понять. Но как только он поймал эту улыбку взглядом, захотелось ответить взаимностью, как будто вся тревога, что он испытывал, прекратила существовать. Сейчас существовать. — Будешь рисовать отдельно? — спросил парень, пока последний кусочек торта исчезал с тарелки. Кхай запрокинул голову назад, закрывая глаза, не позволяя себе проникнуться этим момент еще больше. Эта сладость заканчивалась. Он кивнул, повторив вслух дату. В этот раз слова давались ему легче, он не спешил и не сопротивлялся себе. Все хорошо. Он почти отпустил улыбку на свое лицо, но в последний момент опомнился, прикусив губу. — Я приду, — послышалось мягкое, снова не требующее ответа. Он придет. ***