Нарисуй (все версии)

Страдания, сомнения и самокопания преследовали художника всегда. Нормальный ли он? Есть ли эта нормальность? Стоит ли стремиться к ней, если все это противоречит сути? Ответы на эти вопросы были простыми. Кхай ответил на них давно, но каждый раз, стоило разуму отвлечься от красок на полотне, он задавался ими снова и снова, лишая себя покоя. Поможет ли ему до конца разобраться в себе новый натурщик, всеми силами стремящийся влезть в его устоявшийся быт или разрушит все окончательно? ========== Часть 1========== Работы на стенах распяты по безразличному бетону: иногда в рамах, оформленные по всем правилам, иногда натянутые на подрамники, а нередко и просто эскизы — пара черт брошена на лист впопыхах. На стеллажах гипсовые головы теснятся с восковыми яблоками, кувшинами, стопкой бумаги. Яркие пятна то здесь, то там. — Учитель, что мы сегодня делаем? — Будет новая работа? — голоса, привычно встречают только вошедшего мужчину. С боку от него табуреточки, ткани, вазы со сколами, трещинами, разводами. Засохшие цветы, печально забыты в очередном резном графине. — Может мы сами поставим композицию? Где-то в углах томятся банки с карандашами и кистями, брошенные на произвол судьбы. Всевозможные лампы пылятся на антресолях вместе с ещё одной стопкой бумаги. Если постараться, в шкафу можно найти кожаные сапоги и плёночный фотоаппарат. — Всем тишина, — учитель повысил голос. Сложно говорить, аудитория заполнена людьми так, что те же восковые яблоки не нашли бы куда упасть. Мольберт стоит на мольберте в битве за открытый обзор на постамент. Нет свободного места. Краской не пахнет. Не сегодня, сейчас всё начнется сначала: белый лист, карандаш, стёрка. — Будем писать натуру, по плану у нас контраст текстур, — звучат уже привычные слова о сложности сего действа, о том, что лучше бы всем справиться, и всё то, что обычно говорят студентам — Подумайте над этим пару минут, возможно я учту ваши идеи. Стоит однажды сюда зайти, чтобы почувствовать эту атмосферу, и никогда больше не удивляться стеклянной колбе с мышами, и чучелу чайки, грустно мучившейся в натюрморте. — Вот кстати и наша натура подоспела — мужчина показал на дверь, в проходе появился парень. Невысокий, тонкие плечи, узкие бедра, темные волосы, вполне себе обычное лицо — незапоминающийся. Когда же глаза цепляются за особенности, рисовать их проще, образ ярче, но это не тот случай. Отчего преподаватели любили такие простые натуры, когда приходится часами смотреть на работу, чтобы понять какая черта превращает человека в самого себя. — Пока он готовиться, обсудим с вами концепт, — учитель кивнул мальцу на одинокий стул, стоящий сбоку, и продолжил общаться с группой: заинтересованные головы время от времени выглядывали из-за мольбертов, а иногда говорящие не удосуживались сделать и этого, — Контраст кожи и ткани. Кто-что может предложить? Что у нас в драпировках есть? Живое обсуждение обхватило класс: мнимая свобода выбора будоражила кровь, а молодые разгорячённые ей головы то и дело норовили устроить маленькую революцию. — Может кожа? У нас есть кожа?! — Шифон? Ну тот розовый, прозрачный, — раздался чей-то голос с другого конца кабинета Каждую секунду кто-то придумывал новый вариант, пытаясь отстоять его в баталиях. — Белая так, натуральная такая, с рельефом, — около окна. И также каждую секунду находились недовольные. — Фи, та, что ли, которую моль проела?! К натурщику, казалось бы, потеряли интерес вовсе. Он аккуратно складывал вещи на стуле, то неуверенно переминаясь с ноги на ногу, то пытаясь разгладить несуществующие складки на своей одежде. Стоя вполоборота к группе, он изредка ловил чей-то взгляд, безразлично скачущий от его ног к рукам. Взгляд пропал, его обладатель нашел что искал: — Может, что-то из тех «ковровых» тканей? С восточными рисунками? Этой идеи и не суждено было утонуть в других, учитель прекратил балаган. — Так-так, хватит перепалок. Думаю, восточные ковры должны выглядеть занятно. Посмотрю на ваши мучения после греческий простыней. Несите давайте их, — он окликнул двух студентов, что сидели у двери. Спустя какой-то время они неуклюже раскладывали ткань. Та была достаточно плотной и тяжёлой, и всё никак не хотела висеть над импровизированном постаментом, небрежно сколоченным из деревянных ящиков и досок. Учитель придирчиво смотрел на это, время от времени подходя, чтобы сформировать складки на драпировке. Часть ткани расположилась вдоль стены, практически прямая и разглаженная, чтобы показать всю палитру сложного рисунка, другая же была собрана в массивные острова, текстура ткани позволяла словно лепить из себя тяжёлые волны. Мальчика пригласили сесть на помост, тот колебался словно на ветру, пытаясь не задеть столь старательно уложенные ковры. — Так-с расслабься, постарайся занять максимально естественное положение — голос педагога звучал непривычно спокойным и неторопливым, чтобы успокоить, а может и не вспугнуть мальчишку, — Позировать надо долго, так что лишнего напряжения в мышцах лучше избежать. Он дождался пока парень прекратил возиться, пытаясь выбрать наиболее удобную позу: сгорбившись, обнял свои колени, на гладкой спине выступила цепь позвонков, он опустил голову и каким-то насмешливым взглядом смотрел в аудиторию, куда-то в глубь нее. — Сейчас я немного подкорректирую для кадра, дальше старайся меньше двигаться. Теперь одна нога выходила на передний план, вторая же была более расслабленной; одна ладонь обхватывала голень, вторая — колено. Голову пришлось опустить вниз, почти прижав к груди, чтобы ещё больше подчеркнуть изгиб спины. Все это нужно было для того, чтобы добавить композиции больше воздуха и объёма, заполнить весь постамент, расставить акценты, и не много усложнить для восприятия саму картинку. Мужчина ещё пару раз вздёрнул ткань, пытаясь вернуть некоторые разрушенные складки. Затем поставил искусственный свет, провода удлинителя потерялись среди ножек мольбертов. Включил. Картина резко стала более контрастной, тени ложились пятнами по коже и ткани, а блики скользили плавной линией, подчёркивая анатомический рельеф тела. Прекрасная обнаженная кожа, тяжёлые узорчатые ковры, словно кокон, и спрятанное в них сокровище шейха. — Всё, приступайте, — учитель отошёл к стене, чтобы не загораживать обзор. Все потихоньку стали высматривать ракурс, фиксировать небольшие детали, компоновать. Кто-то уже даже умудрился перекинуться парой слов о цветовой гамме. Словно дети, которые пытаются на кусочки разобрать только что подаренную игрушку. — Два часа на построение, там посмотрим, — провозгласил голос, а его обладатель скрылся в неизвестном направлении, оставляя студентов без присмотра. Кто-то тут же стал шкрябать карандашом по бумаге, другие перекидывались диалогами, третьи просто сидели в наушниках, забив на всё вокруг. Только натурщик сидел неподвижно, как, собственно, ему и полагается, его ждала пара увлекательных часов. Впрочем, парень, тот самый, предложивший восточные ковры, тоже не двигался. Он что-то увлеченно рассматривал в постановке. Его взгляд скользил по складкам ковра, те утопали в резкой контрастной тени, за счёт чего становились ещё более монументальными. Узоры, казалось бы, сложенные в какой-то правильный рисунок, превращались в хаос, то скрываясь в причудливо смятой ткани, то споря на переднем и заднем плане за внимание зрителя, мягкая бахрома бросала строгие тени. Упорядоченность во всем этом одновременно завораживала и пугала. Теплые цвета восточных ковров и твердость, строгость их рисунка, мерность линий и тяжёлые волны ткани. Ворс, пропускающий сквозь себя воздух и аккуратно подсвечиваемый искусственным светом, и грубый рельеф ткани. Их цвета и форма притягивали к себе, невозможно было не смотреть на них. И в тоже время это сочеталось с кожей, простой по-своему восприятию, почти идеально гладкой, практически белесой, словно ребенок, раскрашивая картинку, потратил все цвета на фон и оставил фигуру нетронутой. Ковры оттеняли ее и прятали, но яркий свет просто выбеливал ее до предела, выбрасывая ее на передний план, будто говоря, кто здесь главный герой, но отчего это только отталкивало. В отличии от драпировки, статной, самодостаточной, наполненной красотой истории, кожа казалась хрупким полотном, тонкой пленкой на теле, через которую время от времени проступали ниточки капилляров. Геометрия тела лишь усугубляла их контраст, уложенные величественные складки и неуклюжее угловатое тело, которое словно балансирует, пытаясь удержать себя от падения. — Кхай! — кто-то окликнул парня, — Ты что, ничего не начал ещё? Полчаса прошло. Парень, неохотно отрываясь от созерцания, резко повернулся на голос и зажмурился: — Что? Тэ? На кой чёрт ты встала против света, — он спрятал свое лицо за руками, — Или это меня слепят твои новые серьги? Озорная улыбка пробежала по лицу. Перед ним стояла девушка, забавная. Пухлые губы, уши топорщатся, в каждом по два прокола. Черные джинсы. Кеды. В руках она крутила какую-то тряпку, явно пытаясь оттереть с них карандашный грифель. — Но-но-но! Без посягательства на святыни! — наигранная злость, широкие брови изогнулись змейкой — Что там по работе? Тэ облокотилась на мольберт, тот в свою очередь, вяло скрипя старым деревом, наклонился набок. — Диагноз: чистый лист — она провела рукой по бумаге, оставив серые следы пальцев — Был. В ответ ей последовал недовольный вздох, стёрка перемещалась по листу, пытаясь убрать всё это безобразие. — Как-то не вдохновило, — сказал Кхай, одним глаза то и дело возвращаясь к постаменту. — Не вдохновило? — ехидная улыбка, — Точно? Тэ наклонилась ниже, пытаясь заглянуть в лицо другу, а заодно и перегородить обзор на постановку. Но подловить его не получилось: из-за соседнего мольберта вытащилась чья-то рожа, недвусмысленно ухмыляясь и закусывая карандаш меж передних зубов: — Как такая кукла может не вдохновить! Да ещё и обнаженная Тэ выпрямилась, мучительно закатив глаза. — О боги, заткнись — подзатыльник отправился незваному гостью в их диалоге, тот отвернулся, что-то бурча себе под нос, явно продолжая раскладывать мальчишку по позам в своей голове. — Итак, к нашим баранам, — она обратилась к Кхаю, выжидающе смотря на него — Как это тебя не вдохновила собственная идея? Да ты уже на этапе мысли о ней безбожно влюблен. — Не понимаю, о чём речь, — парень черкнул большую полосу через весь лист, не желая обсуждать что-либо — Смотри, вот она центральная осевая линия, работа идёт полным ходом! — Ну тогда я умываю руки — Смеясь, Тэ замельтешила среди мольбертов, с поднятыми руками, словно сдаваясь, иногда лучше промолчать, всё понятно и без слов. В след ей через весь кабинет полетела ее же тряпка. — Засранка! Карандаш Кхая зашкрябал по бумаге. Итак, сначала набросок крупными формами: просто обозначить где и что. На листе появилась пара кружков и размашистыми движения набросок ткани. Можно добавить ещё пару скромных линий на ткани. И ещё. Может стоит наметить орнамент? Нет, слишком рано… Дальше аккуратно вычертить перспективу. Найти осевые линии, направление сужения и расширения плоскостей. Хм, узоры, хочется, но сначала акценты света и тени, затем построение формы. Неспешно вырисовывать линии фигуры, позвоночник, таз, плечи. Должен смотреться живым. Затем складки на драпировке, и опять надо строить, понять механику ткани. Мелкие детали? Можно сильно не вдаваться в подробности, потом всё равно выписывать в цвете. Но вот лицо… Стоило бы уделить ему больше внимания. Обозначенное учителем время вышло, тот уже появился, неспешно расхаживая между мольбертов. По классу стали летать недовольные фразы, замечания, ошибки: — Проработай руки! Набросай драпировку! — Не начинай прорабатывать мелочи, займись композицией! Энергичная ходьба туда-сюда с причитаниями о бренности этого мира и о бездарности, сменялась своеобразной «летаргией», вялыми окриками и размашистыми штрихами остро наточенного карандаша по работам, а затем очередным всплеском бодрости. — О боже, Тэ! У тебя опять съехал композиционный центр! Что с твоей компоновкой?! Переправь. — Проблемы с анатомией, ты сломал ему спину! Остановился слегка с боку от мольбертов, сложил руки на груди, придирчиво высматривает следующую жертву. Обычно в такие моменты он излишнюю критичен. — Хватит рисовать складки, возьмись наконец за фигуру! — Ошибки в перспективе, передняя и задняя плоскость разъезжаются в разные стороны! — Собери все детали вместе! Можно подумать, что это и удачное сочетание своеволия, коварства и цинизма алкоголика, то и дело замышляющего что-то вероломное. — Работа перевешивает в право, исправь! — Нью! Ты опять рисуешь что-то другое вместо работы! — Те, кто сидит в фас, проработайте перспективу, сужение к верху. Снова убрал руки в отстроченные карманы, ритуально неторопливо высматривает огрехи в очередной работе. Точно найдет к чему придраться: — Кхай, хватит следить за мной и думать гадости, — строгий взгляд упёрся в его затылок, — Придай лицу узнаваемости, найди отличительные черты. Под разочарованный вздох, парень что-то начала выводить на листе. Всё как всегда, ничего не меняется курс от курса. Одни и те же замечания, одни и те же ошибки, одни и те же крики и интонации. Даже же звуки грифеля, скользящего по бумаге, и те не изменились. Работа кипела, кто-то ругался себе под нос, получая одну за одной правки от учителя. Кто-то забился в самый угол, не желая исправлять наброски. — Мы сегодня до скольки пишем? — раздался чей-то голос с галерки — Вот ж, не терпится им уйти, — немного недовольного учительского ворчания, — На сегодня достаточно, начинайте собираться. Все вокруг замельтешили, складывая в сумки карандаши, грифели, наброски. Кто-то сворачивал работы, убирая в тубус, видимо из желания доправить потом. — Пока вы все не разбежались, — учительский голос снова вклинился в эту суету, — Подумайте над цветовыми эскизами. Я хочу видеть плюс-минус родственную гамму, ограниченное количество цветов. У кого есть возражения, пожалуйста всё в эскизах, по штуки три минимум. Он собрался к двери, чтобы выйти первым, пока его еще не задавили вечно спешащие студенты, но обернулся: — Кто закроет класс? — он пробежался взглядом по аудитории, все прятали глаза, делая вид, что безумно чем-то заняты. Лишь парень по центру, что-то увлечённо заканчивал на работе. — Кхай? Ты и закроешь, заодно приберись, выставь мольберты и выпроводи мальчика, — тот кивнул на натурщика и пропал из зоны видимости. Отказать, как всегда, не представлялось возможным. Аудитория практически мгновенно опустела. Светло серые стены снова стали угнетать своим простецким цветом. Пока здесь мельтешат головы студентов, пёстрые работы сменяются пёстрыми пятнами на одежде, оживленная борьба за свое виденье наполняет кабинет это не так заметно. Но в пустоте кажется, что бесконечно высокие стены поглощают своей серостью. Брр… Что может быть хуже, чем полное отсутствие цвета и контраста. Давит. Конечно, абсолютно очевидно, что это лучший фон для натуры и постановок, но… Слишком давит. Кхай поспешил быстрее закончить с взваленной на него рутиной. Выключив искусственный свет для помоста, он отметил про себя, насколько темно на улице, практически ночь, но хмыкнув что-то себе под нос, стал собирать с пола какие-то обрывки. Выставил аккуратно все мольберты вдоль стены, стулья вдоль другой. Оглядел класс ещё раз, чтобы убедиться, все ли убрано, и уже хотел было идти к двери, как его взгляд упёрся в парня, стоящего у постамента. — Ты ещё не ушёл? — прозвучало с каким-то недовольством Паренёк лишь медленно стал застегивать пуговицы на своей рубашке. Тонкие непропорционально длинные пальцы неспешно скользили по телу. Снизу вверх. Один, два, три. Руки остановились, словно их владелец был в замешательстве и размышлял о чём-то. Достаточно. Кисти рук опустились вдоль тела, случайно задевая складки на джинсах, цепляясь ногтями. Ещё столько же пуговиц остались незастёгнутыми обнажая все: и нежную светлую кожу, грудь, ключицы, тонкую шею. Правда и сама рубашка не настроена была скрывать хозяйское тело, безвольной тряпкой болтаясь на тонких плечах. — Поторапливайся, я закрываю кабинет, — сказал Кхай, вставляя ключи в замочную скважину, а в ответ получил какой-то странный взгляд, — Мне все ещё некогда, давай-давай — Но… — парень попытался что-то сказать, но строгий взгляд вперемешку с злобой и усталостью выжидающе смотрел на него. Ничего не оставалось как подойти к двери. От былой уверенной плавной походки, остались лишь прерывистые шаги. Глубокий вдох: — Переспи со мной! ========== Часть 2 ========== Снова шесть часов, ещё толком не рассвело. Редкие холодные лучи света сквозь серые облака заползают в дом, разбрасывают свои светлые пятна по полу комнаты, но помещение остаётся в полумраке. Глаза слипаются, будто зазывая обратно в темноту сна. Всё вокруг в апатичной серости раннего утра. Щелчок выключателя. Резкий теплый свет обволакивает пространство. Искусственность новой контрастной картинки раздражает не меньше, чем серость. Зябко. За ночь комната остыла, и теперь холодный воздух неприятно щиплет кожу. Кхай поморщился. Только что вскипевший чайник обжигает руки паром, кружка с привычным журчанием наполняется водой. Отвратительное утро, и даже кофе не особо его спасает. Четыре часа сна казались огромной вечность по сравнению с уже привычными двумя, только эффекта от них, кроме потраченного зря времени не чувствовалось. Голова ныла, обезболивающее не спешило это исправлять. Он стоял посреди кухни, мешая ещё не растворившийся сахар. Вчерашние так и недорисованные эскизы лежали кипой макулатуры на столе, смотреть в ту сторону не хотелось. Именно они стали причиной столь непривычно длинного сна. Вечер всплыл в памяти: стол, включенная лампа, карандаш шаркает по бумаге и… Абсолютно ничего не выходит, а даже если и выходит, то ровно настолько отвратительно, насколько возможно. Это душило, сил сопротивляться этому не было, и он просто забросил всё это, закрыв глаза, позволяя себе наконец-то отключить и не о чём не думать. В комнате потихоньку становилось всё светлее, воздух нагревался и мурашки больше не бегали табунами по обнажённой коже. Кажется, действительно начался новый день, времени на утреннюю рутину оставалось всё меньше. Вместе с вечером всплыла и вся прошлая неделя, мучимая этими эскизами. Первые пару дней он не хотел даже вспоминать о работе, любые мысли о ней приводили в одну и туже точку кипения: сначала он думал о коврах, завораживающая геометрия рисунка, текстура ворса, объём тяжёлой ткани — все восхищало и будоражило кровь, хотелось искать цвет, строить и выписывать детали. Но за этой мысль приходила следующая, кожа, тело, натурщик — и все, листы, смятые в порыве, разлетались по комнате, так и не дописанными. Хотелось выжечь себе память и утопить себя в ванной одновременно, чтобы отмыться от этого чувства, что обволакивало его и пожирало. Мерзкое, страшное. Но ещё больше пугало то, что ковры так и не будут написаны, эта мысль тревожным маячком бегала по его голове, заставляя возвращаться к блокноту и снова пытаться что-то нарисовать, и снова разочаровываться. Чуть позже он ляпнул пару капель краски как цветовые эскизы, но не более. Любой шаг в сторону работы возвращал его в исходную точку. Это всё лишало сил, невозможность рисовать удушала, а невозможность нарисовать работу, которую он так долго ждал — вдвойне. Хотелось забиться в угол, всё отвращало, но… Но новая пара была уже сегодня. Кхай торопливо забросил зарисовки в рюкзак, пытаясь лишний раз не думать об этом и не вспоминать, туда же полетели пара карандашей, кисти, краски, какие-то непонятные листы вперемешку с ещё более непонятной изрисованной бумагой. Нужно было спешить — Тэ ждала его в сквере перед универом, выслушивать ее нотации не хотелось, хотя возможно они бы и помогли отвлечься. К моменту как Кхай добрался до того самого парка распогодилось, от серых мерзких туч не осталось и следа, простецки голубое небо заполняло весь горизонт, солнце просто светило, не особенно ярко. Тэ уже ждала его, искренне улыбаясь. Неуклюжие утренние объятья, тела неторопливо двигаются, храня в себе остатки недавнего сна. — Как тебе ощущение перед утренними парами живописи? — раздалось у него над ухом, — Давно тебя на них не было, ты как закончил предыдущую работу, так раньше полудня в универе не появлялся. Под их ногами мельтешила серая плитка, уложенная одинаково скучными рядами: тут такая, и через сотню метров ничего не поменяется. Людей вокруг, кажется, это не особо волновало, они куда-то спешили, как и принято в буднее утро, один только Кхай цеплялся взглядам за каждую неровность в тротуаре, пытаясь разглядеть в этом что-то сакральное. — И тебе не доброе утро, — хмуро буркнул в ответ, — Не напоминай мне о тех прекрасных дня, умираю с недосыпу. С удовольствием променял бы пары на пару кружек кофе в постель, но… — Дай угадаю, — Тэ была в прекрасном настроение несмотря на довольно ранее время, ее голос звучал предательски и не по-товарищески бодро — Восточные ковры так и манят тебя. Сколько раз ты пытался впихнуть их в наши натюрморты? Вот-вот, бессмысленное количество раз, а тут такая удача! — И как ты только догадалась, — Кхай лишь наигранно закатил глаза — Ара-а-а-а-абская ночь, да-а-а-а-а-алекий восток. Здесь чары и месть, отвага и честь. Дворцы и песо-о-о-к, — в отличии от тяги к искусству, голосом Тэ был явно обделена, Кхай поморщился утренняя головная боль снова вернулась, напоминая о прошлой ночи и под этот душераздирающий крик подруге прилетело по голове: — Блять, перестань паясничать, всё во имя искусства! — парень оторвал взгляд от дороги, чтобы посмотреть на нее, и улыбнулся, всё было как всегда и это радовало. — И вообще, восток был волшебным, не знаешь азов. — Разумеется, — слишком уж быстро согласилась Тэ, ловко меняя тему, закрывая глаза на свою ошибку — Что там по мальчику в коврах? Нашел свои «отличительные черты»? Настроение Кхая мгновенно устремилось к абсолютному нулю, будучи и так не самым радужным с самого пробуждения. Недавний эпизод непроизвольно всплыл в голове. Казалось бы, чему там всплывать? Сказали друг другу по паре фраз, но … — Еп, твою ж мать, Кхай! — выкрикнула Тэ, вертя в руках блокнот парня для зарисовок. — Какого черта?! Это, по-твоему, поиски портретного сходства? — Цыц, не ори, — они только прошли пост охраны, привычно светя фотографией из студака перед женщиной средних лет, не обделённой жадности к слухам и злорадству, не хотелось становиться звездой универа раньше времени — Люди кругом. Но в ответ ему лишь беззлобно хмыкнули и тыкнули в лицо страницу. Начиналась она вполне пристойно: лицо мальчика на коленях, в том же положении, что и на работе. Но потом… Чем дальше, тем более развязным становилось личико, пошлым, низким, практически до блевотины омерзительным. — Тэ, не смотри, — он отобрал блокнот и захлопнул его, обречённо вздохнув. Они расположились на скамейке перед кабинетом, ожидая пока препод соизволит приползти в столь ранний час. Тот тоже особо не горел энтузиазмом зависать в пропахшем краской кабинете в восемь утра, и нередко просто приходил к концу пары, критикуя направо-налево всё, что успели и не успели нарисовать. Староста материла его в такие моменты на чем свет стоит и сама открывала кабинет. Одним словом, все были безмерно счастливы. — Что тебе сделал этот ангелочек? — вопрос повис в воздухе, Кхай молчал, Тэ же терпеливо ждала ответа. — Не люблю, когда сексулизируют мое отношение к картинам, — буркнул тот про себя, Тэ даже и не смогла расслышать ответа. — Что? — Предложил переспать, — он повторил, но тут же дёрнул девушку за руку к только что открытой двери, — Забей. Пошли, тебя ждут ковры! — Это всего лишь ковры, а не спасения мира, не тащи меня так! — жалобно проскулила Тэ, еле поспевая за Кхаем. Теперь в их головах были другие заботы: надо было вспомнить, где ты сидел в прошлый раз и восстановить ракурс, поставить мольберт, попутно сталкиваясь с другими такими же потерянными студентами, разложиться, забросить рюкзак на стул, найти работу в папке где-то на шкафу, рядом с чей-то гипсовой головой, прикрепить ее, вздохнуть, что-то поправить на листе. Дел немерено. Когда Кхай уже был готов что-то править на своей работе, Тэ видимо только закончившая с основными приготовлениями к этому священному обряду искусства, подошла к нему. — Кхай, а ты сказал ему тогда? — в отличии от прошлой пары, эта не пользовалась таким спросом, полупустой кабинет пугал своим эхом. — Да, — прозвучало лаконично в ответ. Тэ было хотела что-то еще спросить, но в класс зашёл мальчик-натурщик и вопросы отпали сами собой, а вскоре, через полчаса, пришёл неспешно и препод. Все уткнулись в свои работы, изредка возвращая взгляд к постаменту. Преподаватель так же привычно курсировал между ними, в начале пары это было так, для приличия: не делал никаких серьёзных правок, лишь придирчиво смотрел со стороны, допивая свой утренний кофе. Звуки грифеля, бегающего по бумаги, заполняли класс, утро не располагало к шумным разговорам, и все неторопливо достраивали свои рисунки, внося правки, ставят мелкие акценты то тут, то там, чтобы потом в цвете вернуться к ним. Кхай очень формально поправил пару черт на лице, не желая затрагивать тело на картине, и выписывал что-то очень скрупулёзно на драпировке, буквально поглощённый ей, он боялся лишний раз взглянуть на натуру и утонуть в своей бессмысленной борьбе с отвращением. Вскоре учитель неспешно вышел, оставляя всех студентов один на один с собой. Как будто только что воспрянувшие от сна, все зашебуршали, что-то обсуждая с другу другом, где-то мелькали в руках цветовые эскизы, кто-то искал взгляд со стороны. Кхай решил не ждать, пока на его эскиз взглянуть, и мазнул пару пятен на холст. Главное начать, затем набирать фон, класть цветовые пятна, выписывать уточнять, лепить свет и тени, искать цветовые отношения, жить и дышать этой картиной. Он слишком погрузился в это, что казалось и не было преподавателя, что разбрасывал замечания направо и налево, критиковал кого-то за плохие домашние поиски и цвета, не было студентов вокруг, даже Тэ, шума перерыва между парами не было тоже. В целом всё ничем не отличалось от предыдущих работ. Кажется художникам стирают память после каждой законченной картины, иначе как объяснить их рвение каждый раз рисовать одно и тоже? Наметить, эскиз, построение, эскиз, цвет и опять тоже самое. Замкнутый круг. Натурщик ничем не отличался от гипсовой вазы, кстати такой же белой: стоял в композиции, не выдавая в себе человека ни взглядом, ни дыханием, даже мышцы его не сводило от напряжения, как часто бывает у позирующих. Кукла или человек? Кхай писал достаточно живо, а если работа его занимала и цепляла, то чуть ли не в два раза быстрее прочих. Тэ иногда даже завидовал такой влюбленности в картины, это было сложно объяснить, ещё сложнее было понять. А если вы никогда до этого ничего не писали, то это становилось и вовсе невозможным: этот поток эмоций человека к простому холсту и паре капель краски невозможно рационально познать. Оставалось просто принять, что он такой, что он так пишет и так чувствует. В этот раз казалось очевидным, что за вдохновение словил Кхай: к концу пар ковры были выписаны, практически законченными, а фигура так и оставалась цветовым пятном, нетронутым, залитым тонким покрытием разведенной блеклой краски в один слой, словно прокажённое. Неудовольствие учителя можно было понять, но парень откровенно забил на это. — Кхай, я все понимаю, ты безмерно увлечен, — учитель обречённо вздохнул, уже смирившись с выходками парня, — Но, если фигура выпадет из картины стилистически, ты получишь неуд, без возможности пересдачи. Постарайся добрать ее сегодня-завтра, чтобы не сильно отличалось по настроению. Парень слабо кивнул в ответ, мысленно пытаясь найти время для этого неблагодарного занятия. — Так, всё. Все свободны, вы тоже, — учитель кивнул мальчику на постаменте, четыре часа прошли. Здесь начиналось другое представление. Натурщик неспешно слез с помоста, так же неспешно натянул белье, джинсовые шорты, что обнажали его белые икры. Пальцы бегали по его коже, словно играли на клавишах свой вальс. Он не спешил, знал цену своему телу. По два разреза прям под ягодицами, разрезы вместо карманов акцентировали внимание на тонких берцовых костях. Он словно статуэтка из стекла, с трудом вылепленная из сахара и слез своего мастера. Дальше укороченная футболка, открывающая плоский живот, пупок, аккуратно выгнутую поясницу. Черные подтяжки. В одежде он был еще желаннее, чем когда позировал оголив себя. Но несмотря на всё это мальчик не выглядел пошло, скорее это остальные сходили с ума по нему, а он просто существовал. — Кхаааай! — голос Тэ разлетался по коридорам, — Какого я опять тебя догоняю?! Почему не подождал? — А? Разве ты не со мной пошла? Где застряла? — абсолютно невинный взгляд, настолько что таких не существует в природе, удивлённо уткнулся в запыхавшуюся подругу. — Не делай из меня дурака, — Тэ вернула Кхаю его утренний подзатыльник, — То, что тебе не возбуждают эти представления, не значит, что ты их не понимаешь — Ну блин, какой смысл тогда смотреть, — парень потёр ушибленное место — Перформанс, — многозначно проговорила Тэ, они остановились возле головы Давида. Тот то ли осуждающе смотрел на них, то ли просто уже измучился позировать всякому сброду. — Когда будешь заканчивать? Тебе вроде осталось не так много, — Тэ что-то увлечённо искала в папке с рисунками, видимо в попытках приготовиться к следующей паре и успеть на обед. Кхай быстро загорелся вдохновением и так же быстро вяз в нем, чем дольше писал, тем большая разница настроений и ощущений превращала картину в платочный ковер из разных несклеивающихся заплаток. Оттого все уже привыкли, что он пишет, не отрываясь часами, а потом вовсе не появляется на парах, пока остальные размеренно выписывают свои работы. — На выходных, наверное, приду, — тихо хмыкнул в ответ, находя мельтешащую девушку забавной. — В воскресенье? — с сомнением переспросила она, довольно улыбаясь найденному листу. — Ага, думаю профессор будет не против. И вообще, хватит говорить со мной только о живописи, других что ли тем нет? — недовольно буркнул Кхай, пытаясь сбежать от собственных мыслях о ней. — А о чем с тобой говорить? Больше общих пар практики у нас нет, — непроизвольно пожала плечами Тэ, они шли по направлению к столовой, на стенах мелькали какие-то картины, то ли дипломные работы, то ли очередная незатейливая выставка, они насколько часто меняются, что уже перестаешь замечать. Обыденность. Такая же, как белые статуи разбросанные то тут, то там, по всему корпусу. Разве в этом есть что-то удивительное? Только не для них. — Разве я виноват — Кхай сдался, выгоняя из своей головы все мысли, о которых он только успел подумать — Давай, иди на свои пары графики. — Окей, — Тэ махнула ему рукой и поспешила дальше по узким витиеватым коридорам. Кхай остался в одиночестве перед дверьми столовой, отчего-то смотря вслед подруге дольше, чем требовалось. С Тэ они познакомились перед первым курсом, на подготовительных к экзаменам. Сложно сказать, что их зацепило в друг друге, но с ней Кхаю было легко, та понимала, а если и не понимала, то принимала, всё что творилось и в голове у парня, и между ними. Он заглянул в столовую, как всегда переполненная до отвала: люди толпятся сначала в очереди, потом неуклюже ищут себе место, где съесть пару булок с чаем, все вокруг пестрит разномастной одеждой и смешивает в бесформенное нечто, взгляд скользит по этой массе, и так и не находит, за что зацепиться. Идти туда совсем не хотелось, и он побрел к выходу, всё ещё перебирая свои мысли в голове. Наверное, в первый семестр их с Тэ сложно было увидеть не вместе, но чем дальше заходила учеба, тем сильнее их разбрасывало: учебный планы, кафедры, научные руководители, какая-то общая теория. За всем этим ворохом всего ненужного, казалось, терялась та самая дружба. Но каждый раз, когда он видел Тэ этот страх куда-то исчезал, видимо заражался ее инфантильностью и взглядом на мир. Он и был не против быть переносчиком этой заразы, но от своей натуры не спрячешься. Ворох мыслей наполнял его голову, сжирал изнутри, и казалось только когда он пишет, он может не задуматься обо всём, что вязнет в его мыслях и умирает там же, так и не найдя выхода. Ностальгия по-прежнему одолевала его, стоило остаться одному, он скучал по этим дням учебы, когда они просто сутками сидели в мастерских с Тэ на против друг друга, и что-то беспечно обсуждали, вымучивая то построения, то баланс света. Бессонные ночи перед просмотром, проколотое ухо Тэ после первой закрытой сессии, вот они пьют где-то, а вот обсуждают новую композицию разбирая виденье друг друга по косточкам, тут они сколачиваю подрамки, там натягивают холсты. И всё это под запах краски. Снова та же серая плитка под ногами, и вот Кхай уже скрылся в ближайшем кафе. Оно было простым и уютным: геометричная мебель и планировка, базовые цвета, не слишком серо и блекло, но в тоже время не кричит своей яркостью. Современные кафе все были такие, и с одной стороны это огорчало, сложно найти что-то вдохновляющее, необычное, то, что бы закрутило мысли только на себя, но с другой такие пространства прекрасно подходили пока он был в процессе, тут нет места что-то влюбиться в новую работу, но есть пара карандашей и стол, чтобы подумать об уже существующей. Он по привычному расположился за маленьким столиком у окна. Свет падал на бумагу под нужным углом и не заставлял грифель блестеть. Это радовало. Сейчас в планах у него были проработка лица мальчика, подготовка к парам теории, кофе, ещё один кофе, и может быть парочка зарисовок людей с такими же кружками, как у него. Теплый напиток задымился в руках Кхая, торт стоял рядом, есть его не хотелось, но его набросок уже красовался в блокноте, как и парочка посетителей. Для теоретических пар повторять оказалось надо не так уж и много, да и не особо интересно. Он пробежался глазами по конспектам, пару раз уточнил информацию, и уже минут 15 просто сидел, смотря в одну точку. Рядом лежал карандаш, блокнот, открытый на странице зарисовок к живописи. Прикасаться к ним совершенно не хотелось. — Тортик можно? — раздался чей-то голос над ухом: кто-то подошёл со спины и наклонился, практически касаясь самого Кхая — А? — он не сразу понял смысла фразы, бегло отводя взгляд от точки, куда только что смотрел, как будто его застали за чем-то странным, — Конечно, угощаю Он передвинул торт за второю половину стола, приглашая сесть неожиданного собеседника напротив. Студгородок располагал к таким маленьким незнакомым встречам, смесь странно творческих людей порождала что-то удивительное простое и открытое, и Кхай не хотел искать первопричину этого, его голова и так переполнена постоянными тревогами, он просто позволил себе доверять этому месту, где он рисует, где каждый второй рисует. Так он оказывался то музой для зарисовок и скетчей, то моделью для фотопортретов, а время от времени и незатейливым критиком. Его подкупала эта простая искренность, и в ответ он пытался овладеть ей тоже: почему бы не порадовать человека, если тебе это не в тягость. Раздался еле заметный скрип стула и Кхай поднял глаза на человека перед собой: — Мда, — только сказал он, спешно переворачивая страницы в блокноте. Казалось бы, в этих рисунках нет ничего такого, но показывать их другим, хотелось ещё меньше, чем себе. — Что? — мальчик-натурщик смотрел на него, аккуратно отломив кусочек торта ложкой. Она была слегка, больше обычной и причудливо контрастировала с его аккуратной рукой, Кхай засмотрелся, но тут же одёрнул себя. — Ничего, — он отпил кофе, но тут же поморщился: холодным он был уже не таким вкусным, — Ешь-ешь, если тебе нравится В голове пронеслись кости, выпирающие из-под тонкой кожи: ключицы, ребра, позвонки, маленькие синевато-фиолетовые капилляры и вены, что исчерчивали кожу там, где она была особенно тонкой, пару родинок и еле заметных шрамов, разбросанных хаотично по рукам и ногам. Чёрт бы побрал эту зрительную память. Мальчишка же ничего не ответил, они продолжили молчать. — Скольких людей нарисовал? — спросил тот, словно ему наскучило сидеть без слов — Восемь, — прозвучало холодно, но парень не находил в себе сил ответить как-либо по-другому. — Ммм, — ещё одна ложка отправилась в рот, Кхай опустил взгляд на бумагу, стараясь развеять образы, вспыхивающие перед глазами. — Давай попробую угадать кого. Тот. Этот. Вон тот, что у окна. Рядом с витриной. Девятый столик, третий, пятнадцатый. И мужчина, что сидит к нам спиной. — Понятно, — всё также без эмоций. Из-под полуоткрытых глаза он следил куда показывает собеседник, он в его голове звучало лишь одно: схватить вещи и уйти, не сопротивляться, перестать здесь быть. Но отчего он этого не делал. — Что? — мальчик спросил с интересом, заметив странную перемену на лице Кхая. — Не выбирай тех, с кем хотел бы переспать, — наверное прозвучало чрезмерно резко, но как-только эта мысль была озвучена, стало легче, бегство сменилось в голове заинтересованностью: что он скажет, что сделает, признает это? Какая в этот раз у него уловка в кармане? — Ха-хах, если бы я так выбирал, в первую очередь назвал бы тебя, — он звонко рассмеялся, искренне, чисто. — Глупо отрицать, что все они тебя привлекают, — парень внимательно следил за ним, пытаясь понять откуда эта неожиданно появившаяся лёгкость в нём, но не цепляться за его черты не получалось: перед ним всё ещё был натурщик из картины, и это сбивало с толку. Он то и дело отводил взгляд к своим листам, пытаясь перестроиться, но выходило плохо. — Ну да, — он легонько качнул головой, — Так сколько? — Что? — каждый его новый вопрос выводил Кхая из состояния равновесия, общался ли он до этого со своей натурой? Вот так, вне мастерских? Кажется, с прошлой девушкой, что позировала в греческой туре, он здоровался, и всё было обычно, но в этот раз что-то не так… — Скольких я угадал, — мальчик улыбнулся, и парень поймал эту улыбку взглядом. А на постановке он не улыбался, пронеслась глупая мысль. Захотелось ответить взаимностью, как будто это странное напряжение, что он испытывал до этого, прекратило существовать. — Одного, — ответил парень, отмечая реакцию, — Тот мужчина с вьющимися волосами и глубоко посаженными глазами — О, недурно, — парнишка улыбнулся. Снова как-то естественно. Кхай следил за ним, ловил каждое движение: отчего он казался живым. Румянец на щеках. Подвижная мимика. Таким его хотелось рисовать куда больше, чем того, из аудитории. Он взял в руки блокнот, стал черкать линии лица. Но уже по первым штрихам стало понятно, что ничего не выйдет, человек перед ним и тот, что был спрятан в коврах, чем-то отличались. Дурацкая идея поймать в парнишке, только то, что нравиться ему самому. — Что рисуешь? — без особого любопытства спросили его. Кхай вдохнул, снова откладывая блокнот. — Готовился к завершению работы — слегла преувеличил свой прогресс, «поиск узнаваемых черт» всё ещё жег ему руки, стыдно немного, но не более. — Как так? — в голосе слышно удивление, смешанное с чем-то непонятным, — Ещё же как минимум три дня — Думаю, завершу без общих сетов, — выплескивать наружу весь свой уклад работы с картиной не хотелось, но в этот раз слова звучали просто, возможно, потому что он перестал сопротивляться человеку напротив себя. — Отдельно будешь рисовать? Когда? — по-детски невинные заинтересованные глаза смотрели на него, и Кхай не мог не смотреть в них. — В воскресенье. А что, хочешь прийти? — Да. — Я пошутил, — сказал Кхай, начиная что-то штриховать в своем блокноте, просто чтобы что-то штриховать, бесформенная абстракция передавала то его смятение, то резкость прямых линий мягкого темного карандаша. Только даже сам парень не мог разобрать этого в каракулях на бумаге, они просто давали какое-то особое умиротворение. — Разумеется, — мальчишка положил ещё одну ложку торта за щеку, — Кстати, то, что ты мне сказал в прошлый раз… Это правда или ты просто хотел отвязаться от меня? — Правда, я асексуален, не испытываю влечения, — он на секунду прекратил что-то рисовать, окинул взглядом мальчика, — Меня не возбуждают ни твои разрезы на ягодицах, ни этот короткий топ, ни то, что ты позируешь нагим — То есть у тебя никогда не было отношений? — Я этого не говорил, — твердая темная линия протянулась через весь лист, слишком резко сказано, хоть и без прошлого отвращения. — Тогда как? Тогда зачем ты отказываешься от этого удовольствия? — мальчик с любопытством посмотрел на собеседника, его пальцы от нетерпения стучали по столу, перебирая какой-то выдуманный ритмический рисунок. Кхай не хотел смотреть, но глаза сами находили его — Ведь давно понятно, что миром движет секс. — Может кому-то и понятно, меня не волнует — глаза спокойно вернулись к блокноту, от чего-то теперь общество мальчика не раздражало. На эти вопросы он отвечал уже сотни раз. — Серьезно, как можно не хотеть?! — он закатил глаза, явно что-то припоминая, и облизнув губы, вернулся взглядом к Кхаю — Или ты хочешь? Он соблазнительно закусил губу, чуть ли не раня себя острыми белыми зубками, явно ожидал какой-то реакции. Но собеседник лишь снова уткнулся в свой исчёрканный лист. Тот выглядел как маленький ребенок, не получивший конфетку, это забавляло, слишком наивная попытка. Неожиданно пришло осознание: он никакой не антагонист, не надо пытаться побеждать или спасаться от него. Просто мальчишка, столкнувшийся с чем-то новым, что он должен или понять, или сломать. Пятилетка. Стало ещё проще, Кхай почти выпустил улыбку на свое лицо, но мальчик явно недовольный отсутствием внимания, повысил голос, вскочив на ноги: — Блять, в конце концов секс — это часть биологии! Как ты собираешься плодить детей?! — Хех, — Кхай лишь криво усмехнулся, одной рукой притянув к себе разбушевавшегося парнишку за воротник, возможно, чуть ближе, чем требовалось — А что? Ты мне их подаришь? Он посадил на место своего крикливого собеседника, неспешно собрал свои вещи и направился к выходу, как будто между прочим заметил: — Думаю, здесь теперь лучше не появляться. ========== Часть 3 ========== Машина такси неспешно подъезжает к дому, в ночи она выглядит грязным пятном на фоне серых многоэтажек, не нравится. Уже давно за полночь, вокруг умиротворённая тишина спящего города. Фонари слепят своим теплым светом, пытаясь выдать свою жалкую пародию за день, но Кхая не провести, ненатурально, не греет, чрезмерно контрастно. Топорная подделка. Глаза упрямо смотрят в асфальт, ловя блики света на каждой неровности. — Кхай, ты уверен, что не хочешь поговорить о том парне? — Тэ смотрела на друга из автомобиля, явно намекая на случай с натурой, слова звучали мягко, словно она пыталась уговорить ребенка — Я могу остаться у тебя, выпьем ещё. Время от времени они собирались небольшой компанией: поговорить об учебе, вылить и залить свои жалобы на весь этот несправедливый мир, и взамен получить немного алкоголя и поддержки. Всё как у всех. Фары машины вели какой-то неведомый бой с уличным освещением, пытаясь выяснить чья тень ярче. Кхай слишком увлекся этим, что даже не смотрел подруге в глаза, а может просто не желал смотреть. — Нет, не хочу, езжай домой, — он махнул рукой, то ли прогоняя от себя навязчивые мысли, то ли саму девушку — Всё хорошо. Тэ лишь грустно усмехнулась, слишком очевидно, что ничего не «хорошо», но убеждать друга не стала. Верить можно даже в самую очевидную ложь, лишь бы тебе самому хотелось этого, вера иррациональна. Он улыбнулась Кхаю и махнула рукой на прощание, прежде чем хлопнуть дверью авто. Парень же продолжал стоять перед домом, смотря в след машине, пока та не скрылась за поворот, увозя с собой через чур яркий слепящий свет. Стало чуть-чуть темнее, Кхай закинул голову назад, пытаясь рассмотреть звёзды, но уличные фонари по-прежнему гасили их своим светом, он что-то пробурчал про ненависть к ним и направился к двери неспешно перебирая ногами. Конец рабочей недели пролетел незамеченным, неожиданная лёгкость в мыслях и теле: он снова спал свои два часа, и чувствовал себя так, как будто спал два часа, снова что-то рисовал в блокноте, снова ходил по серой плитке, думаю лишь о серой плитке. Словно гигантский маятник прошёл свою максимальную точку и вернул его в хрупкое недолгое равновесие. Пары теории, какие-то лекции заполнили собой его голову, всё казалось максимально простым, хотелось одновременно остановить и дышать, и бежать сломя голову, и писать, и смотреть на все вокруг, вылавливая взглядом каждую пылинку, что покажется ему привлекательной. Было легко на душе. В один из вечеров он просто сел за свой стол и нарисовал эскизы к живописи: просто пара черт, выведенных с осторожностью, но поражающие своей точностью. Личико было слегка излишне мягким, словно детское, но это было не страшно, он смотрел на свой набросок и узнавал человека с натуры. Это не тяготило и не мучило, всё казалось чрезмерно простым, что неожиданно в голове возникал вопрос, а были ли все эти часы мучений правдивыми? Он действительно это чувствовал или игры разума придумывают ему новые вселенные? Но искать ответ на это вопрос, как и на другие не было времени. И это радовало. Кхай стоял перед своей дверью, ключи в его руке привычно звенели, он неторопливо крутил их, будто растягивая этот момент, жмурясь на каждый звон. Взгляд время от времени упирался в дверь. Знакомая, шершавая. Там, за порогом его наконец-то ждали выходные: можно не спешить, можно действительно позволить себе никуда не спешить, упасть в кровать, налить кофе, ничего не делать. Просто существовать, и ворох планов и расписания не поглотит тебя. Хотелось верить этому наивному чувству, но завтра его всё так же ждала живопись. Останется ли это чувство лёгкости, когда он снова сядет за холост? Погладит ли его отвращение, пока кисть на холсте будет выписать бледное тело? Будет ли стилистическая пропасть между коврами и натурой? И что куда более волнительное, сможет ли он писать в принципе? Дверь захлопнулась за его спиной, ботинки аккуратно уместились на полке, а рюкзак на вешалке. Все вроде бы было так же, как обычно, но чуть-чуть медленнее, словно он вяз в чем-то, руки и ноги слушались через раз. И хотя казалось, что эти дни дали ему отдых от бесконечного бегства, только приходя в дом он действительно ощущал, что здесь его место: мозг позволял ему расслабиться, вся та усталость, что он отсрочивал, навалилась скопом, придавливая к кровати. Осталось просто закрыть глаза. Голова гудела, все выпитое в этот вечер с Тэом возвращалось к нему, подступая комом к горлу. Было тяжко, хотя все мышцы одновременно расслабились, позволяя телу чем-то бесформенным распластаться на горизонтальной поверхности. Только глаза все ещё никак не закрывались, он смотрел в потолок, пытаясь ни о чем не думать, но мозг был достаточно пьян, чтобы наконец-то позволить себе искренность. В голове засвечённой старой киноплёнкой всплывали какие-то события, где-то герои прям в центре кадра, а где-то солнечный свет размыл их лица и мир вокруг них, оставались лишь чувства самого Кхая, что смотрит этот забытый фильм в пустом кинотеатре: детство, тепло и ярко, краски, юношеская любовь, и снова краски, больно, замкнуться и нарисовать то-то, страшно, тревожно, помехи на экране, ничего не разберешь, и снова краски, бумага, краски, краски… Ещё пару недель назад он был уверен, что он наконец-то обрёл свое равновесие, что вся жизнь разгадана: все просто и понятно. Он просыпается по утрам, идёт рисовать, затем спит и опять наступает утро, когда он может рисовать. Все было решено и спланировано, этот размеренный и понятный уклад не пугал своей однообразностью. Он не боялся не чувствовать того же, что и люди вокруг него, не боялся не любить так как они, не боялся не желать — будто все уже решил для себя. Но каждый чертов раз, когда его спрашивают об этом, он может уверенно ответить им, что он такой, а потом тревожно перебирает мысли ночами, пытаясь понять, а действительно ли все так. Сколько раз ему нужно проанализировать и понять это? Сколько раз он должен сомневаться в том, что чувствует? Когда уже он сможет не тонуть в этой тревожности?! Когда он уже будет уверен, что не обманут самим собой?! Глухой рык сорвал со рта, от своего собственного бессилия хотелось рыдать в голос, но даже пьяным он не мог себе этого позволить. Почему все они так уверены в своей партии и игре, а он, оставаясь самим с собой один на один, каждый раз убеждает себя, что имеет право существовать таким, как он хочет? Голова разразилось новой болью, он зажмурил глаза, утыкая нос в подушку, будто пытаясь слиться с простыней, и исчезнуть вовсе. Цветные мушки заметались по глазам, ещё больше раздражая, чем белый потолок до этого. Это состояние выводило его из себя слишком сильно. Казалось, этот момент поиска и сомнений он уже прожил, он твердо уверен, что он такой, он не боится признать другим, но самого его каждый раз скручивает в узел. Разве он был чем-то хуже? Не желать тела нормально, Кхай, повторял он себе, но каждый раз всё меньше в это верил. Кажется, они говорили, как-то об этом с Тэ, она слишком тонко чувствовала тот беспорядок что был заварен в его голове, но Кхай… Возможно он даже был готов признать, что Тэ в чём-то права, но это было слишком сложно. Это значило полностью разобрать и пересобрать себя, снова пережить и перечувствовать всё то, что он не хотел бы вспоминать уже никогда. Это было бы слишком больно и сложно, он не хотел этого в своей жизни. Гораздо удобнее жить по тем правилам что ты уже себе придумал. Да и разве он так сильно обманывал себя? Он не хотел тела, и не понимал как можно их желать, весь мир плотского был для него чужим и непонятным, в отличии от картин, их любить было просто и ярко, их он чувствовал и создавал, создавал и чувствовал вновь, не с одним человеком в мире не может сравниться эта любовь к цвету, фактуре, мысли, контрасту… Это было в принципе невозможно. Казалось, он вот-вот заснёт, но новый поток мыслей выдёргивал из дремоты, он не мог сопротивляться, не мог не думать, лишь бессильно метался по кровати, пытаясь успокоить разбушевавшуюся внутри него тревогу и сомнения. Мысли упёрлись в мальчика, конечно, он был началом всего. Опять вернувшаяся тревожность, невозможность рисовать желанную картину — слишком много означали для него. И этот парень как олицетворение всех этих проблемы, возвращался в его мысли петлей, то затягиваясь туже на шее, то превращаясь в бесконечность. Пиши свою картину, пиши ее, пиши меня, люби каждый сантиметр полотна, влюбляйся ярче, тони во мне! Но потом опять, мерзко и грязно, противно и пошло — хотелось забросить воображаемые краски, и разорвать холст, спрятаться. Теперь уже он действовал на него иначе, уже не пугал, но… Что-то значил в голове Кхая. Что-то в нем притягивало, эта искренность, с которой он говорил, эта странная прямота своих желаний, он не пытается спрятать их, не стыдиться, искренен. Искренен! Эта искренность, как будто ластик, стирала всё резкие линии карандаша, брошенного на бумагу с отвращением. Оставляя лишь тень того безумия за собой. Но в отличии от стреки, Кхай не знал ничего подобного до этого, ещё ничто в мире не будоражило его чувства и не путало его мозг в собственных мыслях. Это заинтересовывало и, возможно, даже пленяло, хотелось открыться взаимностью, хотя все вокруг кричало спрятаться и не вылазить. Даже его детское непонимание и злоба, казались искренними. Свой интерес к человеку пугал его рациональную часть познания, и восхищал второю. С этой мыслью он наконец-то смог уснуть, проваливаясь в сон под самый рассвет. ========== Часть 4 ========== Вся утренняя рутина пролетела незамеченной, Кхай смутно помнит, как проснулся, что ел на завтрак, бросил ли он листы для зарисовок в рюкзак. Как будто он очнулся сразу перед университетом и только-только пытался упорядочить свои сонные мысли. Вчерашняя ночь оставила после себя смутные отпечатки: внутри таилось странное, едва уловимое, предвкушение и одновременно с этим снова не было сил осмысливать это. Кхай так и стоял пред входом, решиться сделать шаг казалось чем-то невозможным, и он просто продолжал скользить взглядом по зданию. Оно тонуло в белых облаках, практически сливаясь с ними и, несомненно, уступало тем по красоте. Нельзя было назвать это утром, время неумолимо клонилось к обеду, от того яркое солнце подыгрывало неземной красоте этого неба. Наверное, он мог стоять так целую вечность, наблюдая как медленно сменяются одни массивные волны другими. Хотя нет, вряд ли. Вряд ли бы он смог провести столько времени, не пытаясь это запечатлить, это было невозможно. Но первый шаг был неизбежен, Кхай это знал, картина ждала его, она создавалась чтобы быть написанной, иначе быть не могло. Ещё сложнее было от того, что он точно понимал, другого времени для нее не будет: никогда его хрупкое равновесие не совместиться с этой скоротечной влюбленность, ещё пара дней, и полотно обречённо, тревожность раздавит его окончательно, все мысли принадлежащие картине займёт она, не будет ресурсов писать и заплатки нещадно поползут по всей картинке, удушая ее. Металлическая дверь захлопнулась за ним. Студенческий, попросить ключ. Женщина недовольно смотрит на него, хотя и знает, что он должен был прийти, и все рано с недоверчивостью и неразборчивым ворчанием протягивает ему ключ. Отчего-то сердце странно колотиться, неужели он так волнуется снова писать… Воскресная атмосфера всегда пленяла его: никто не спешит, потому что рядом никого нет, в соседней мастерской преподаватель тихо шуршит, расставляет свои табуреточки, ткани, вазы со сколами, обречено вздыхает и выбрасывает очередные засохшие цветы из натюрморта. Где-то парочка студентов досдают свои долги, выводят уже надоевшие гипсовые головы и восковые яблоки. И никто не нарушает этот покой — легко дышать, легко писать и любить. Потрясающе, только вот не в этот раз. Было странно, что-то в этом одиночестве его неожиданного сковывало, тяготило своей неразрешенностью. Неужели его собственный мозг цеплялся за ту глупую шутку мальчишки, что тот придет… Зачем? Чего он ждал, в чем хотел удостовериться? Кхай пытался разобраться в себе, странный комок ощущений, что он никак не мог распознаться, настораживал не меньше самого натурщика. Он уже собирается повернуть к лестнице, как глаза сами находят знакомую фигуру. — Доброе утро, — мальчишка улыбается, отчего-то переминаясь с ноги на ногу. Хочется улыбнуться в ответ, но Кхай лишь плотнее сжимает губы, не давая завладеть собой этому непрошенному желанию. — Пришёл, — не вопрос, констатация факта. Он задержал взгляд на парне, может решал был ли тот его галлюцинацией после вечера с алкоголем. Тот странно выглядел и Кхай скользил по нему взглядом пытаясь понять, что не так. — Ты выглядишь не так как в прошлый раз, — произнес он, перешагивая сразу через несколько ступеней, самых обычных серых, с мелкой крошкой камней и жирно блестящей полоской маслянистой краски по бокам. — Да? — мальчик удивился, попытался заглянуть в глаза парню, но тот шёл слишком быстро, ему ничего не осталось как засеменить следом. Лестничные пролеты сменяли друг друга. — Да, — уверенно, он замолчал, пытаясь собрать все слова вместе и найти сил говорить вслух то, что он хочет, — Твоя одежда массивнее, словно ты прячешься в ней. Что на этот раз задумал этот ребенок, хочет ли он по-прежнему переломать хребет новой игрушке или. Сколько раз он не возвращался к его лицу, все равно не видел в нем ни коварства, ни замысла, лишь странная открытость что пробирала его до костей, обезоруживала, пугала тем, насколько она интересна ему самому. — Ну, так выглядит приличнее, — Кхая по голосу слышал, что губы растянулись в полуулыбке, картинки мелками в его голове, он слишком хорошо помнил всё, слишком детально. Теперь он хочет притвориться, что играет по правилам, думает, что может резко стать белой овечкой. Кхай не верит. — Приличнее? — переспросил парень, он старался сказать это как можно более безразлично, но не смог скрыть своего ехидства. — А когда тебя волновало приличие? Они стояли у двери к аудитории, Кхай возился с ключами в двери. Ещё одна проверка, когда он уже вскроется, когда оступиться и покажет свое искусственное личико, в желании угодить ему?! Немой крик звучал в его голове, перебиваемый звоном металла. Этого же он хочет? — Никогда. — было сказано четко, парень на секунду даже перестал прокручивать ключи в замочной скважине. Недоумение растеклось по его лицу, но вскоре опять скрылось за напускным спокойствием, — Подумал тебе так будет комфортнее. Но мне всё равно раздеваться, так что нет разницы. Он безразлично пожал плечами, проходя в наконец-то открытую дверь, Кхай зашёл в след за ним. Повисло молчание, оно не казалось неловким, скорее наоборот напоминало ту изоляцию от звука, когда парень что-то увлечённо писал. Всевозможные лампы на антресолях, бумаги, розетки — он опять цеплялся за них, будто был здесь впервые, одновременно неспешно раскладывая мольберт, доставая из рюкзака что-то. Как будто он был один. Прикосновение к краскам давало умиротворение, он забывал о всех мыслях, что наполняли его голову. Но в этот раз сопротивляться им было сложнее, причина всего это буквально была выписана его красками на холсте. Ему не удастся сбежать. Всё уже было готово и разложено по местам, пришло время поднять глаза на постамент. Его словно пригвоздило к реальности, пропала та возвышенность, та влюбленная лёгкость, с которой он смотрел на весь мир вокруг себя, каждый взгляд давался с усилием, он буквально заставлял себя, чтобы продвинуться выше и посмотреть на натуру. Все страхи накатили новой волной, руки исходили тремором, а надо было всего лишь посмотреть вперёд… Резкий вдох, Кхай зажмурил глаза, поднял рывком голову и так же резко открыл глаза, не давая себе ни секунды на раздумья. Поздно бояться. Солнце неожиданно ослепило, будто до этого он никогда не видел дневного света. Теплый и яркий, он заполнил собой весь воздух в кабинете, скользил по полкам и постаменту, делал больно своей яркостью, но топил каждый предмет на своем пути в бескрайнем нежном огне. И его натуру тоже. Не хотелось отрывать от нее глаз, хотелось стать тем самым светом из окна и обнимать, все что попадается тебе на пути. Солнце подсвечивало каждый волос на теле натурщика, словно обволакивало его свечением, словно мальчишка сам светился изнутри. Ноги, руки, длинные пальцы, свет плавно скользил по ним, будто лаская, и также плавно топил в мягкой тени. А ковры… Ковры, заглушенные теплым светом, сливались в коричневое пятно без массы и характера, словно все складки, узоры резко перестали существовать, оставляя вместо себя, бесформенную тряпку. Кхай резко встал, отворачиваясь от постамента. На это было нельзя смотреть, нельзя запечатлить новую композицию пока не закончил старую, нельзя влюбляться в этот естественный свет, в эту плавность линий и теней, в тело на этот постаменте. Он закрыл плотные шторы, оставляя солнце за окном, включил искусственный свет для помоста и сел за мольберт. Все вернулось обратно. Контрастный холодный искусственный свет, геометрия ковра, узоры и парень, который был частью этого, не более. Страх и волнения стали отступать. Кисть выписывала новый мазок за мазком, казалось, голова наконец-то пустела. Грудь медленно вздымалась — он дышал, и никуда не собирался сбегать. Все получается, новые акценты разбросаны по драпировке, подчёркивая ее колорит, сложность и стать. Пара штрихов по плоскостям, крупной кистью, и ещё, больше объёма, больше воздуха полотну. Картина снова обретала жизнь, и он жил, пока писал ее. Почему он так старательно ищет подвох в этом человеке напротив, почему не работает его правило довериться ситуации и верить во все, что тебе говорят. Почему он не может не думать и отпустить ситуации пока он тут. Боится поддаться, проиграть? Но что это за игра? Казалось, он только переставал в себе копаться и начинал снова. В голове роились вопросы, но было спокойно, краски дарили необъяснимую уверенность в себе и гармонию, кисть без его ведома выписала стопу, которая выходила на передний план, тени, сладки, маленькие капилляры, теплые отблески от ковров на белоснежной коже, затем голень, что была обхвачена длинной ладонью, оставляя на коже углубления, будто утопая в мягкости, спина, цепь позвонков, ребра. Нелепое нагромождение пятен на холсте превращалось в человека, а он даже не успел заметить этого. Пришло время прикоснуться к лицу, он снова взглянул на постамент: мальчишка устало вел глазами по кабинету. Кхай последовал за его взглядом, ничего не мог с собой поделать, он точно знал, что сейчас мальчишка смотри на гипс, забытый на верхней полке шкафа, теперь стеклянная ваза с цветами, а дальше гора ткани для фонов. — А мыши в колбе, это так и должно быть? — неожиданно раздается голос, Кхай вздрагивает, словно испуганный ребенок, пойманный на поедании конфет. — Что? А, это, — он кивает сам себе, уткнув глаза обратно в холст и что-то продолжая выписывать, — Да, это нормально, иногда мы сами ставим этюды, здесь нет ограничений. — Тебе не будет мешать то, что я говорю? — спросил мальчик, все по-прежнему не двигаясь, маленькая статуэтка. Натурщикам нередко разрешали о чем-то болтать в процессе, сидеть часами утомляет, да и студенты были не прочь развлечься какой-то беседой. В этой просьбе не было ничего страшного, но Кхай сделал усилие над собой, чтобы сказать да. — Только не постоянно, мне надо будет писать лицо, — он отчего-то схмурил брови и снова спрятался за мольбертом. Вокруг было огромное пустое помещение, серые стены уходили в высокий потолок, и только они вдвоём, один на один. Кошка с мышкой. С каждым выписанным элементом становилось легче, будто бы появлялась уверенность что картина будет дописана, Кхай сам для себя незаметно стал тонуть в полотне, погружаясь в него полностью, лишь изредка возвращаясь в реальность, но сразу падая обратно в пучину цвета и формы. Увлеченный своим занятием парень мало разговаривал, но зато отвечал не задумываясь, чем маленький натурщик умело пользовался, чередуя вопрос с тишиной, позволяя Кхаю дышать от раздумий. Сначала это были вопросы о погоде, делах, настроении, затем про любимые цвета, книги, торты, серые стены, гипсовые головы, про кофе по утрам, учебу. И только после всего этого: — Кхааай, — протяжный звонкий голос, — Почему тебя не возбуждают люди? — Сложный вопрос, — Кхай что-то опять подправлял на полотне, пытаясь вписать бледное тело в массивный кокон ковров, казалось, вот-вот и можно будет отойти от мольберта, посмотреть со стороны, и это чувство лишь подхлестывало его писать ещё живее — Просто есть два типа людей: которых я хочу нарисовать, и которых нет. Тела, линии лиц, глаза, мускулы, кости, складки, румянец, руки, пальцы — все это не даёт какого-либо желания обладать людьми, любить их, спать с ними, вжимать в постель собственным весом, метить губами. Я всего лишь хочу их нарисовать. Не больше, не меньше. Я люблю картины, а не людей на них. Практически всегда. Спать с людьми, как спать с Моно Лизой — кощунство… Он резко замолчал, пытаясь осмыслить, что сейчас сказал. Кисть выпала из рук, пачкая краской пол. Кажется, вот она, его доверчивость вернулась к нему, он снова открыт к тому, что ему говорят и так же открыто отвечает, но Кхай уже не был уверен, рад ли этому чувству. — Чёрт, — он выругался, наклоняясь, чтобы убрать с пола яркие кляксы. А когда выпрямился в рост, поспешил сменить тему: — Я закончил, — его руки неспешно собирали исписанные палитры, закрывали краски, — Где ты получил пропуск на сегодня? Кхай спросил это, между прочим, направляясь к старой раковине в углу кабинета. Надо было отмыть кисти и руки от запекшихся на них цветных пятен. — Я просто сходил вчера к преподавателю, — мальчишка спрыгнул с постамента, Кхай слышал глухой хлопок, ноги ударились о пол, — Он такой забавный, постоянно ходит туда-сюда с причитаниями о мире. Рассмеялся, опять искренне. Но Кхай не успел насладиться этим моментом, как и не успел понять, как сказал совершенно не то, что собирался: — В том шлюшем наряде? — холодная вода, струилась по его рукам, как будто вместе с ними замораживая его осознание происходящего. — Да, — каким-то странным голос произнес натурщик, парень развернулся к нему, собираясь вернуть к мольберту и дособирать вещи, но заметил странное поведение мальчика. — Что? Прости, я не имел ввиду ничего такого, — его взгляд замельтешил, он пытался подобрать нужные слова, все те мысли, что томились в его голове эти недели, нашли свой выход, но теперь он совершенно не хотел ни слышать их, ни знать на них ответа, — Я не хотел называть тебя шлюхой или что-то в этом роде, просто твой наряд. Он немного развратный… Слова застряли где-то в горле. Мальчик уверенными шагами подходил к Кхаю, смотря ему прямо в глаза. Что было у него на лице было сложно различить, и оставалось лишь ждать, ждать что он сделает и скажет. Опять всё тело охватывало то напряжение, что Кхай не умел не переживать. — Немного? — он облизнул пересохшие губы, — Да, я развратный мальчик, да, шлюха… Он аккуратно провел руками по своему телу, задевая вишенки сосков, тонкие пальцы, цеплялись за выпирающие кости. Он вплотную подошел к парню, его руки обвили сильную шею. Футболка Кхая упала на пол. Он наклонил голову впиваясь зубами в шею, теплые маленькие пальчики скользили по крупному телу, то царапая кожу, то щекоча. Он стал зацеловать крепкие плечи, постепенно спускаясь ниже. Грудь. Ребра. Пупок. Бедренные выпирающие кости. Бархатная теплая кожа словно была создана для поцелуев, согревала искусанные губы, и снова и снова соблазняла на прикосновения. Две маленькие ладошки сжали упругие ягодицы. Лоб уперся в живот. Глубокий вдох. Учащенное сердцебиение. Поцелуй между бедром и лобком. Одна ручка пощекотала внутреннюю сторону бедра. Ближе. Ближе. Еще один укус. Еще одна метка. Еще ближе. Теплое дыхание обожгло нежную кожу. Он потянулся… Кхай взял его лицо своими руками, вынуждая посмотреть в его глаза. Потянул на себя, заставляя подняться и вытянуться во весь рост. — Хех, — мальчишка резко выдохнул, улыбнувшись, — Впервые меня так отчаянно не хотят Вот оно время истины. Осознание. Сколько людей сбегало от Кхая в такой момент? Сколько делали вид, что их неудачи не было? Отводили взгляд? Притворялись незнакомцами? Кто-то заливался слезами. Кто-то крыл его матом, другие крыли себя. Захлопни дверь. Уйди. И больше не приходи никогда. Однако мальчик, лишь крепче прижался к Кхаю, прильнул кожа к коже, словно пытаясь насладить этим коротким моментом, когда парень позволяет к себе прикоснуться, не щетинится и не шипит на него, он словно пытается кожей впитать в себя этот миг, сохранив хоть маленький кусочек тепла чужого тела. Мальчишка снова опустил руки на ягодицы, сжал, ещё чуть-чуть, чуть-чуть и будут синяки. Нежно погладил. Поддел руками резинку трусов, и вернул ее на законное место. Затем джинсы. Застегнул железную молнию. Пуговицу. Поднял футболку с пола, протянул ее Кхаю, попутно и сам одеваясь. Он неспешно натянул свои джинсы, завязал шнурки, поглядывая на парня из-под полуопущенных ресниц. Но тот так и не сдвинулся с места, лишь снимал ткань в руках. — Хочешь, чтобы я и ее надел на тебя? — искренняя нежная улыбка, неуместно теплая. Он снова подошёл к Кхаю, забрал футболку, парень послушно поднял руки вверх, мягкая привычная ткань снова была на нем. Мальчишка похлопал его по животу, будто восхищаясь своей проделанной работой, и снова улыбнулся. Опять. Кхай смотрел на него, следя за каждой черточкой на лице, но ничто не выдавало неискренности, никакого намека на ложь, жалость, притворство. Лишь какая-то невообразимая забота — Что ты хочешь? — Кхай неосознанно повторил свою фразу с первой встречи — Просто позволь мне побыть рядом, — раздалось около двери, мальчик вышел из аудитории. Пустой кабинет. Кхай остался один, он впервые так отчаянно хотел хотеть. ========== Часть 5 ========== Парк. Тихо. Грёбаное утро. Все блеклое, как будто кто-то нарочно выключил насыщенность картинке, оставляя весь мир зависнуть между серостью и редкими пятнами кричащих рекламах вывесок. Людей совсем нет. Кхай сидит на скамейке, закрыв глаза. Нет сил смотреть вокруг, пытаясь выцепить сюжет. Кажется, что его здесь нет: он ничего не видит и не воспринимает, мир никак не может дотронуться до него. Нет серой плитки, с которой он почти смирился, нет света солнца, нет мягкого цвета утренней листвы, все это далеко, словно и не существует вовсе. Образы, вдохновение, картины, — все, что он черпал в этом мире нет. Если закрыть глаза он перестанет существовать, и все вопросы в его голове решаться сами собой. Но сквозь утреннюю тишину, до него доносится, как птицы что-то неразборчиво бормочут на своем птичьем. Он всё ещё жив… Голова наполняется всеми вопросами, что его уже мучали до этого. Опять… Сколько раз за этот месяц он уже говорил себе, что ничего не понимает? Аргх… От бессилия он запустил пальцы в волосы, сжимая их, пытаясь заставить свою голову работать. Что теперь? Почему его опять что-то волнует, почему он не спит третьи сутки? А под глазами синяки, он случайно заметил их вчера, пытаясь отмыть кисти в ванной. Когда он в последний раз доводил себя до такого состояния? Кожа словно стекала по его лицу, собираясь странными складками, от переутомления глаза дёргались, а лопнувшие капилляры пестрили по глазным яблокам, руки время от время сводило судорогами, словно он рисовал все эти сутки без остановки, а не просто думал. С каких пор мысли стали настолько мучительными? Что он опять сделал не так, что пропустил? Слишком сложно, в этот раз, наверное, настолько, что он в сам не в силах переварить то, что с ним происходит. Глаза открываются, по пустой аллее к нему идёт Тэ, становиться чуточку легче, просто от того, что она есть. — Сразу предупреждаю, я здесь с корыстной целью, — заявила она, сонная и слегка злая, опустившись на деревянную скамейку рядом с Кхаем. — Могло ли быть иначе? — ироничный смешок разлетелся по пустому парку, немного смазанный и неловкий, словно Кхай пытается выдать себя за живого. Людей не было, между деревьев мягкой дымкой стелился утренний туман, слегка пасмурно и серо. Грёбаное серо. — Могло-могло, — утвердительно кивнули ему, — Если бы ты как нормальные люди звонил в полдень, а не в пять утра Теперь Кхаю было не спрятать от визуального мира за закрытыми глазами, и тот, казалось, решил отыграться: ощущался резко, словно царапая кожу, хоть и был по-прежнему отвратительно серым. Парень всматривался в подругу, цепляясь за нее взглядом, как за последнюю соломинку. Тэ была обыденно приевшейся, такой же, как и всегда, в этой стабильности было что-то успокаивающее, лишь пару черт выдавали в ней, только проснувшегося человека. — У тебя зубная паста на щеке, — парень не сдержался, улыбнулся. Рядом с Тэ все казалось простым, будто он персонаж сериала по телевизору: шутки, беззаботная юность, лёгкость и дружба. — Да, блять, действительно, из-за кого же, — очень-очень недовольно прозвучало в ответ. Тэ оттёрла белое безобразие со своего лица, заодно протирая заспанные глаза и зачёсывая взлохмаченные волосы назад. — Что там по твоей корысти? — спросил Кхай по-прежнему улыбаясь, становилось проще, и вот глаза уже сами нашли на скамейке под ними причудливый узор трещин, пытаясь распутать его на маленькие картины. Забавные артерии. — С тебя зарисовка, будем извлекать хоть какую-то пользу из этого утра, — она зевнула, пытаясь наконец- то уже проснуться окончательно, — добавлю ее к просмотру как домашнюю, а потом подарю Оли, отчего-то нравиться твой стиль. Тэ хмыкнула, словно не могла представить такого, чтобы картинки Кхая кому-то да нравились, затем неспешно развалилась на скамейке, откинул голову назад, наблюдая за утренними облаками, такими же ленивыми, как и она сама. — Оли? — задумчиво протянул парень, доставая из рюкзака блокнот и карандаши, его сложно застать без них. Он торопливо переворачивает листы в поисках чистого, ненадолго останавливается на последних: резкие линии мягких карандашей, темно и мрачно, но быстро их пролистывает. Сейчас главное не задумываться ни о чем. — Оли, — утвердительно повторила девушка, так и не открывая взгляда от неба. Утренняя тишина располагает к созерцанию, хотя больше все же ко сну. — Чёрт, постоянно забываю, что ты в браке, — Кхай почесал голову, парочка клоков волос слиплась, он слишком торопился кем-то заглушить свою бессонницу, что забыл расчесаться. И снова что-то продолжил выводить на листе, — Всегда хотел узнать, зачем ты это сделала, вы же об сущие дети, сколько вам там, вся жизнь впереди. — А почему нет? — ответили ему, даже не открыв зажмуренных глаз, — У нас общая квартира, общий кот, общие планы на будущие Кхай остановился на секунду штриховать поверхность, отрывая карандаш от бумаги. Вот так просто? Просто почему бы и нет? Люди действительно что-то совершают просто потому, что они этого хотят? Не топят себя в первопричине и тревожности, просто делают… Им не надо в этом сомневаться? Почему тогда его жизнь квест из доказательств и ложных выборов, почему он сам себя загоняет в ловушки. — Но ты же вообще никогда о вас не говоришь, — Кхай снова стал что-то поправлять на бумаге, отодвинул работу на вытянутую руку, прищурился, пытаясь найти неточности, этот привычный порядок действий успокаивал мысли, словно его мозг мог функционировать только когда он что-то рисует — Даже я, находящийся с тобой постоянно, и то забываю об этом — Личное пространство, — Тэ высказала какую-то свою абстрактную мысль. Кхай, как всегда, не особо улавливал ход ее раздумий, той же это казалось лаконичным и не требующим более пояснений, но заметив непонимающий взгляд она продолжила, — Искусство и все что связано с ним — только мое. Работа Оли — только работа Оли. Мне не надо постоянно повторять имя на каждому углу, словно я могу забыть. Не могу. Оли это все что мне нужно для жизни. — Хм, — что-то неразборчивое помычали ей в ответ, погружая их обоих в тишину раздумий. Если Кхай мог что-то ещё спросить он бы спросил, чтобы отсрочить момент истины, но в голове, как назло, было пусто. И что обиднее, Тэ бы даже ответила. Она без какого-либо труда посвящала Оли теплые мысли, выверенные и мягкие, как узор на вязанной шали: можно было укутаться и сладко спать, не тревожась. Мысли о сне исчезли так же, как и появились, оставляя после себя лишь неприятное послевкусие бессонницы. Ты ложишься в кровать закрываешь глаза, но не можешь уснуть, ворочаешься пытаясь задушишь себя одеялом, но сознание все еще при тебе, только раззадоривая все твои чувства, и это бессилие сводит с ума. Ты как зритель у огромного экрана, которого привязали ремнями к креслу до конца фильма, вынужден смотреть пленку, что прокручивают перед тобой снова и снова, не в силах выбраться, не в силах что-либо изменить. Неужели я не достоин сна, почему, почему я не могу закрыть глаза и сбежать от всего происходит здесь, почему… — Кхай, не делай вид, что безумно занят, ты можешь и с закрытыми глазами рисовать. Давай-давай, говори зачем позвал меня в такую рань, а я, так и быть, сделаю вид, что не заметила твоих расспросов о своей жизни. Что там с мальчишкой? — Мальчишкой? — глаза странно забегали, будто пытались вовсе раствориться, карандаш в руке крепко стиснут, словно Кхай опасается его побега, слова даются с трудом. Опять его поймали, не прилагая никаких усилий. Но даже так, уже будучи взятом с поличным, он тратит огромные силы, чтобы признаться в этом, чтобы произнести вслух. Губы сжались в тонкую полоску, кажется, он вот-вот что-то произнесет, но лишь быстро утыкается обратно в рисунок, не силах совладать с собой. — Ты думаешь я не понимаю? Ты в пять утра зовёшь меня чуть ли не в слезах в парк, потому не спишь сутки за сутками — Тэ укоризненно смотрит на него, пытаясь заглянуть в глаза, но тот, как всегда, уворачивается, не давай читать своих мыслей, даже когда все казалось уже очевидным. Тягучее молчание затягивается, хриплый осторожный скрежет карандаша, который делает мелкие неуверенные штрихи, линия дрожит, придется стираться и переделать. Тэ продолжает: — Я видела картину. Это звучит как магическая фраза, словно выключатель сменяет темноту ночи, на искусственный свет. Кхай резко вскидывает голову, впиваясь глазами в друга. Картина. Так просто заставить его говорить и чувствовать, все всегда сходится в одной точке. Кхай даже проклинает себя за несдержанность, понимая, что уже проиграл эту молчаливую волну. Соблазн сильнее, и он не в силах ему противостоять. — Сильно заметно? — кто-то передвинул рыле, и теперь вместо бесконечной тревоги, только картина занимала его. — Не особо, я с трудом понял, что в ней меня смущает, — Тэ на секунду задумалась, что-то вспоминая. Кхай, не отворачиваясь, смотрел на нее, потеряв к зарисовке у него в руках всякий интерес. Он пытается уловить любую морщинку на лице Тэ лишь бы знать, что там с работой. — Я не добрал по цвету? Слишком контрастирует? Много заплаток? Фигура выпадает? — И все же он не смог подождать ответа, судорожно начал перечислять все то, что волновало его самого на полотне, лучше любого критика зная, где самое слабое место. — Ты, как всегда, — девушка же только рассмеялась в улыбке, — Картина волнует больше, чем собственное состояние. Успокойся, ты справился Тэ одобрительно похлопала его по плечу, снова успокаивая, словно укачивая разбушевавшееся в Кхае волнение. — Ты же знаешь, — Кхай виновато потупил взгляд, пытаясь подобрать слова. Объяснять все что он чувствует, каждый раз было больно, сложно и страшно. Невозможно выразить все то, что кипело в нем, подобрать какой-то словесный эквивалент своему чувству к картине, это все пугало и одновременно с тем запирало все страхи и переживания в его черепной коробке. Никогда никто не поймёт его, никто в не силах совпасть с его мыслями, если не может этого даже он сам: открываться другим людям нельзя, только непонимание, непонимание, непонимание! Но Тэ… Тэ обладала какой-то магией принятия. — Да-да, не переживай. Картины ты понимаешь, они просты. А то, что ты не можешь осознать, даётся тебе в сотни раз тяжелее. Я знаю, без паники. Кхай улыбнулся, стало легче, когда его чувства и переживания низлагают до таких простых слов, кажется, что нет смысла волноваться. Картина в порядке. Он аккуратно продолжил штриховать что-то на листе бумаге, практически машинально. — Все, рассказывай давай. Хватит волноваться, вон сейчас превратишь подарок Оли в одно жирное грифельное пятно, перестань. Тэ забрала у Кхая из рук рисунок, те же оказавшись пустыми вмиг сплелись в какой-то ком из пальцев. Кхай начал медленно что-то говорить, больше нервничая, чем действительно излагая складный текст, но с каждым предложением становилось легче. Легче думать, легче дышать, как будто все накопленные за это время мысли наконец-то нашли выход и оставили его голову пустой. Тэ слушала. — Таааак, — девушка протянула, пытаясь переварить услышанное — Давай тезисно. Он предложил тебе переспать. Ты сказал, что асексуал. Потом начались проблемы с поисками? — Да — Кхай коротко кивнул, он чувствовал словно израсходовал все свои слова и переживания за этот монолог. — Хм, ну это более-менее понятно, думаю ты и сам догадался. Ты и так сложно воспринимаешь сексуальные отношения, а тут это буквально задело твои картины, резкий диссонанс. Сильно же тебя прокатило — Да, но потом же я нашёл его лицо. Это отвращение отпустило, и мне показалось, что все опять нормально. В голове непроизвольно мелькали картинки, думать образами казалось сущим наказанием, что могло быть только доступно. Кхай едва ли не задыхался под нахлынувшими картинами, что придавливали к скамейке своим весом. Воспоминания всплывали яркими пятнами, словно кляксы на палитре, от неожиданно смешавшихся цветов. — Это когда ты угостил его тортом? — Тэ задумчиво хмурила нос, выпуская колечка дыма в воздух. Она всегда курила, когда Кхай приходил к ней со своей головой вывернутой наизнанку и никак не мог понять, что делать. Кольца плавно исчезали в воздухе оставляя за собой мутноватый шлейф. Ответа на вопрос не было, молчаливое «да». — Показался тебе человечным? Разрушил свой образ «злодейского зла»? — И улыбался искренне, и не прятал свои желаний, не стыдился, не пытался оправдаться, и потом опят улыбался… — Кхай не мог удержать язык за зубами, выплескивал яркий образ, что таился у него в голове словами как мог, но тут экспрессию странного неожиданного чувства Тэ улавливала без ошибочно. Улыбнулась и продолжила спрашивать. — Хм, засчитано. Дальше. Ты постоянно искал в нем подвох, а самого неимоверно тянуло к нему, ждал его, радовался и предвкушал, почти влюбился в неканонную постановку со светом — Да нет, не было такого, нет — парень замотал головой, словно пытаясь прогнать все то, что уже происходило в его голове — Кхай… — Мягкий неторопливый голос обволакивал собой не хуже дневного света, и Кхай действительно чувствовал себя тем самым беспомощным яблоком в постановке, что утопает в теплом солнце. Никуда не деться, — Кому ты врешь? Ладно бы ещё если мне, но себе — Да… — Кхай сдался все эти странные чувство снова пронесли в его голове, только теперь не смешанные все вместе, восхищение и внимание отделилось от смешанного чувства к плоти. Как будто молнией пронзило насквозь, он вспоминал те светящиеся волосы в теплом свете, улыбку, твердость с который мальчишка говорил о своих желаниях, и длинные пальцы, которые подрагивали от волнения, что-то выстукивая по столу. — Мелькали картинки? По глазам виду, что да. И сколько из них было с постановки? Молчишь? Не одного узора ковра и тяжёлого ворса? Задумайся Ждать ответа с каждой секундой становилось все бесполезнее и бесполезнее, как будто Кхай проигрывал сам себе эту игру и опять же была ли игра. Теперь он точно знал, что нет. Здесь нельзя выиграть. — Сейчас аккуратно, не торопись, — Тэ внимательно смотрела на него, он будто чувствовала, когда в Кхае зарождается это странное чувство бегства, — Ты уверен, что не влюбился? — Но я не могу, не могу в него влюбиться, — Кхай опять упрямо замотал головой из стороны в сторону, — Он же… хочет секса, понимаешь? Наслаждается им…. Ты бы видела, как он, а руки… Он так, а. — Слава богам, что не видела, — Тэ усмехнулась и резко поднялась с скамейки, — Слышишь меня? Пошли в жопу свои правила игр и тревогу, ты уже влюбился — Что? Тэ неожиданно обернулась, чтобы заглянуть другу в глаза: — Одно твой мальчик сделал правильно. Он дождался завершения работы. Перестал быть частью картины. «Теперь тебе не сбежать» эти слова не были сказаны вслух, но Кхай чувствовал их каждой клеточкой своего сознания. Теперь это все нельзя свалить на отношения к картине, теперь это нечто больше, не просто полотно, что ему надо написать. Картина закончена, его не должно больше ничего волновать, он должен забыть о ней и влюбиться в новую как было всегда. Но сейчас он сидит в этом чёртовом парке в шесть тридцать утра и думает об этом парне. — Чтобы ты сделала на моем месте? — На твоём месте? — Тэ злобно кашлянула, — Я бы пришла с ним в кабинет, часиков так в восемь вечера. Опустилась перед ним на колени. Расстегнула штаны. Вобрала в рот. Так, чтобы слюна забрызгала его дорогие модные штаны с разрезами… — ТЭ! — Кхай воткнул резко карандаш в скамейку, тонко наточенный грифель распался. Отборный мат с причитаниями, сменились смехом. Стало легче, Тэ снова превратилась в такого весельчака компании что и прежде, воздух будто стал весить меньше и Кхай вдохнув этой лёгкости, мог жить дальше. — И знать не хочу от твоих фантазиях! — Нечего будить меня ни свет ни заря, — девушка зло усмехнулась — А если серьезно, подойди к нему и скажи, что надумаешь. Только думай не так усиленно, как обычно, дай себе сил хотя бы на сон. — Так просто? — удивлённо спросил Кхай — А что, тебе больше первый вариант понравился? — Тэ мстительно усмехнулась. — Нет, — они пошли в сторону выхода из парка. Их ноги перебирали по серой плитке, солнце стало усиленно ползти к зениту, оставляя за движущимися яркие тени. Окончательно проснулся город. Люди мельтешили туда-сюда, и они разговаривающие о чем-то менее значительно слились с ними. Вряд ли Тэ рассчитывала, что Кхай действительно с кем-то заговорит по доброй воле, это знал и сам парень. Но возможно, сейчас он хотя бы теперь сможет спать время от времени. ========== Часть 6 ========== Какой-то звук еле слышно достает до ушей. Навязчивый. Кхай прячет голову в подушку с желанием спать дальше. Он наконец-то чувствует тепло от кровати, и может наслаждаться утренней неспешностью, когда в полудрёме не вылезаешь из-под одеяла, в попытках растянуть это тепло. Последнюю неделю, он позволял себе это чувствовать как можно дольше, в попытках компенсировать ночи без сна. Звук повторился. Кхай продолжал делать вид, что этого не было, лишь покрепче прятал в одеяло руки и ноги, которые нещадно царапал утренний холодный воздух. Делать ничего не хотелось. Трель звонка настойчиво раздражала его с каждой минутой все больше и больше. Он, сморщив нос уткнулся им в белую простыню, обречённо вздохнул и вылез из одеяла. Глаза так и не собирались до конца открываться, включать свет не было никакого желания, и он на полуощупь бродил по квартире. Кровать в последнюю неделю стало центром его жизни, он рисовал в ней, ел, снова рисовал, рисовал, спрятав ноги в коконе из одеяла. Живопись была закончена, редкие пары теории он удосуживал своим интересом лишь время от времени. Просто наслаждался толикой стабильности, что наконец-то вернулась в его жизнь. Все снова было понятно. Он мог рисовать все, что видел, и видел то, что мог рисовать. Неуклюжие вывески из своего окна, закатное солнце, что раздражало своим быстрым уходом, перспективу переполненной улицы, тонущей в вечернем шуме и ярких фонарях, свою не мытую кружку с кофе на столе, и просто какие-то хаотичные лёгкие тонкие линии грифеля по бумаге, невесомая паутина. И это пленяло его не хуже, восточных ковров, из такого состояния не хотелось выходить, какие-либо контакты с внешним миром он сводил на минимум. Тэ изредка звонила ему, интересуясь не умер ли он окончательно, но к той теме они не возвращались. Босые ноги Кхая неспешно передвигались по полу в сторону двери, надоедливый звук дверного звонка всё ещё продолжался, лишая с каждой секундой надежды на продолжение сна. Пол был мерзко холодным и каждый шаг нужно было заставлять себя сделать, идти никуда не хотелось. Кхай провёл руками по лицу, пытаясь заставить глаза открыться, чтобы найти ручку двери, те неохотно пусками картинку мира кусками, то и норовя провалиться обратно в сон. Дверь распахнулась на пороге стоял парень. Глаза машинально скользили по нему, впитывая каждую черточку и складку, но это было без надобности Кхай помнил каждый сантиметр тела. — Бля-я… — разлетелось сонное по квартире, медлительное и растянутое. Кхай мучительно вздохнул, пытаясь понять, что делать и как его мозг на это реагирует, но тот жаждал одного — снова спать. Кхай хотел было что-то сказать, но лишь беззвучно открывал рот, пытаясь сформулировать что-то, затем сдавшись, махнул рукой и побрел в спальню. Уже лежа на кровати, он услышал звук закрывающейся двери и беспечно провалился обратно в дремоту. Перед глазами мелькали картинки дневного света, мягкого ворса ковров, что-то его обволакивало собой, подсвечивало и завораживало, на душе было хорошо. Как-то после того разговора с Тэом все было хорошо. Может это потому, что картина удалась и больше не надо о ней волноваться…. Хотелось в это верить. Только вот даже сам Кхай понимал, что это не так: не одна законченная картина не вызвала в нем такой паники и растерянности, не одна картина не терзала его и не лишала сна. Нет, конечно, он мог рисовать ночами, но разве это терзания. Рисование, ощущение поиска цвета и построение, вывод мелких черт, что меняли картину полностью — никогда не было для него страданием, и он это прекрасно знал. Боялся признать в себе, что картина породила в нем влюблённость. Разве не он говорил, что это кощунственно, сравнивая с Моно Лизой? А теперь и сам погряз в этом чувстве… Нет, факт влюбленности его не пугал, наоборот он вернулся к тому сладостному равновесию, когда он знал, что надо делать и что будет завтра. Больше не надо искать причин, все понятно и очевидно. Нет повода для тревожности. Он уже влюблялся и не боялся этого. А сейчас, когда картина вовсе была закончена, разве был мальчишка Джокондой? Нет, и вопросы отпадали сами собой, сердце с разумом находили в нем какое-то свое упокоение и осталось только согласиться с их выбором. — Дай мне немного времени… Дай мне понять тебя… Сквозь пелену сна он слышал какие-то остатки фраз, но не придавал им значения, в постели ему хорошо: кто-то выводил узоры у него на животе, скользя по теплой коже, цепляя волоски то тут, то там. Было щекотно, тело покрывалось мурашками, что неспешно передвигались вслед за узорами. Голова медленно продолжала перебирать сны, наслаждаясь своим спокойствием. Да, Кхай не боялся влюбленности, но и делать с ней ничего не собирался. Это чувство его не тяготило, не просило разрешения. Просто было. Не более чем приятный красный подмалёвок под его работы, фон. Чей-то пальчик плавно рисовал закорючки, время от времени задевая кожу ногтями и оставляя красные полосы. Мозг медлительно просыпался. Кхай осторожно открыл глаза, пытаясь понять, что происходит. Рядом сидел мальчик. Больше не было вопросов в его голове, он уже нашел все ответы. Только вот ничего не хотел с ними делать. Что ж, теперь эти ответы сами пришли к нему. — Хммм, — он пробурчал что-то, смотря на все это из-под полуоткрытых век, — Давай я сейчас закрою глаза, а когда открою ты растворишься? — Зачем? — спросили его с интересом. Кхай что-то тихо и неразборчиво пробурчал, поворачиваясь набок, пряча лицо в одеяле. Чья-то голова аккуратно легла на него, острый подбородок упёрся в ребра, но парень лишь прошипел что-то себе под нос. В комнате оставалась только утренняя тишина. На улице потихоньку светало, солнце неспешно раскидывало свои лучи то тут, то там. Кхай наблюдал за ними, словно играй в кошки-мышки, пытаясь поймать и оставить себе. В его голове что-то происходило, но он был неблагодарным зрителем этого концерта, променяв сцену на погоню за солнечным мотыльком. Тело на нем размеренно вздымалось, дышало, видимо наслаждаясь моментом. Иногда он снова чувствовал свой коже то ли узор, то ли дробь взволнованных пальцев, какой-то непонятный ритмический рисунок. Но они оба продолжали молчать, проживая утро, словно в тишине смотря киноленту в просмотровом зале. Главное молчать, чтобы не пропустить тот самый момент. В этом во всем была необъяснимо странная идиллия. — Мы знакомы с тобой пару недель, а ты уже в моей кровати, — тихо проговорил Кхай, откинувшись обратно на спину, нарушая молчание. Его глаза всматривались в белый потолок, словно пытались разглядеть в этом однотонном полотне что-то невероятное. — Ты даже имени моего не знаешь, а я в твоей кровати, — поправил его мальчик, по-прежнему не шевелясь, стараясь сохранить это странное умиротворение между ними. Кхай непроизвольно потянулся к светлой макушке что разлеглась на нем, пальцы перебирали жёсткие волосы. Какого это трогать свою картину? Пронеслось у него в голове и сразу же пропало, глаза сосредоточились на этих тонких линиях волос, пытаясь вписать их в геометрию, скользя от одной прядки к другой. — Ну же, и как тебя зовут? Мальчишка перевернулся, чтобы заглянуть в лицо парню. Тот на удивление даже не пытался сбежать от взгляда, лишь снова что-то рассматривал на лице парнишки. Маленькая родинка под глазом, совсем как слеза. Ещё одна — Эрт, — уверенно произнес он, не отводя взгляда — Повтори это — Эээрт, — протянул нараспев Кхай. Но заметив довольное лицо своего гостя остановился, схмурив брови — Прекрати. Прекрати так смотреть. Я даже знать не хочу, что у тебя было в голове — Почему же? — мальчишка подвинулся ближе к парню, словно собирался прошептать тому что-то на ушко, на его лице появилась загадочная улыбка, неожиданно стало тепле, чужое дыхание согревало остывшую кожу, — Я представлял, как ты стонешь мое имя, растягивая буквы и задыхаясь от оргазма. Он ухмыльнулся и внимательно смотрел, как меняется лицо Кхая. Но того не разведёшь такой наглой провокацией, он уже не подросток, бросаться на каждую вызывающую фразу. — Ну вот и как с тобой после этого говорить? — задал риторический вопрос Кхай, и одним махом вытолкнул Эрта из кровати. Тот, не ожидавший такой подставы, с глухим ударом приземлился на пол, скорчив обиженную мордашку, сел, потирая ушибленный копчик. — Понял. Принял. Осознал, — только прошептал он недовольно, признавая поражения. Кхай медленно пошел на кухню. Все повторяется, как всегда: серое облако смотрит на него, звук выключателя, резкий контрастный свет, он неспешно заваривает себе утренний кофе, только вот в этот раз кружок две. Эрт сидит за столом напротив, молчит, наблюдает как Кхай ждёт, пока вскипит чайник, нетерпеливо трогая его ладонью время от времени. Вдруг уже нагрелся. Как засыпает в кружки сахар и неспешно размешивает воду в них. Как застывает время от времени, увидев за окном какой-то интересный кусочек и вглядываясь в него пока не разберёт на детали. Кхай опустил перед ним две кружки кофе и тоже уселся на стул. — Извини, только растворимый, — парень отпил немного, не зная стоит ли продолжать разговор. Он и так не мастер подбирать слова, а тут на него в упор смотри пара глаза, ловя каждое его движение и жест. А ведь это его роль, впитывать каждый кусочек реальности. — Ты, наверное, хотел рассказать, зачем пришёл, — Кхай выжидающе посмотрел на своего собеседника, но тот, как и он сам, прятался за кружкой кофе. Молчание. — Я хотел тебя увидеть. На парах живописи ты не появлялся, и твой друг сказал, что больше в этом семестре не появишься. Просто так в коридорах я не мог тебя встретить. В кафе ты не приходил, — тишина между ними быстро сменилась его голосом. Мальчишка что-то торопливо начала говорить и не остановился пока не дошёл до логической точки. Вот как я выгляжу со стороны, пронеслась неожиданная мысль, а вместе с ней и собственная фраза о улыбки этого парня для Тэа. Не слова, а оголённые переживания, пока не выплеснешь, не можешь остановиться. А потом это смущение за свою искренность, — Получается, твоя квартира — это единственное место Кхай стушевался, за своими мыслями он что-то пропустил мимо, утопиться в кружке не представлялось возможным, и он неловко переспросил: — А адрес?.. Тэ? — мальчишка неуверенно кивнул. Кхай хотел было спросить могло ли иначе, но сдержался. — Если честно я боялся, что ты станешь меня избегать… — Эрт неспешно размешивал сахар в остывшей кружке, вся его странная уверенность исчезла, а руки подрагивали от каждой фразы Кхая, волнуется. — А тут, куда я денусь из своей квартиры, так? — коротенький смешок. — Приблизительно, — Эрт улыбнулся, становилось легче, Кхай не сбегал от него и не прятал свои мысли. Позволял существовать их медленному молчанию, что потихоньку расползалось по всей квартире. — Просто позволь мне побыть рядом, — произнес Эрт, допивая остатки из своей кружки. — Кажется ты это уже предлагал, — Кхай неожиданно улыбнулся, и парень на против него желал этой улыбки больше всего на свете. — Истина не тускнеет от повторения, а я знаю, чего хочу. — Теперь пришла его очередь улыбаться, и Кхай не мог врать что не хотел видеть этой улыбки, ещё с того раза. — Но ты не сможешь всего получить, — заметил он, попутно убирая кружки в раковину. Шум воды слегка заполнил паузу между ним, с чистых кружок стекала вода, а парень неспешно вытирал руки полотенцем. — Знаю, — коротко и ясно прозвучало ему в ответ из-за спины — Тогда зачем? — Он повернулся лицом к Эрту, облокотившись спиной об кухонный гарнитур, руки перекрещены на груди. Чего хочет этот ребенок… Глаза в глаза. — Ты мне нравишься Могли Кхай сопротивляться этой искренности, что поражала его, заставляя неотрывно смотреть на парня перед собой? Нет. Его новая стабильность теперь строилась на том, что Эрт есть и он рядом. Было ли это тем самым залогом за отсутствие тревожности Кхай не знал. Но, как назло, мозг не сопротивился Эрту, даже ради приличия. ========== Часть 7 ========== Эрт продолжал приходить к Кхаю, потихоньку вписываться в его равновесие. Они пили кофе утром, Кхай что-то рисовал, Эрт сидел рядом, иногда просто занимался чем-то своим, а иногда наблюдая за ним, будто Кхай не чувствовал этого взгляда что, ползет по нему. Казалось, он вовсе сливается с этой квартирой, с привычной размерной жизнью Кхая. Не задаёт вопросов и ему тоже их не задают. Они действительно просто решили побыть рядом: смотреть, наблюдать… Словно он пытается заставить Кхая привыкнуть к нему. И это получалось, Эрт ассоциируется с этим новым порядком с каждым разом все больше, чем с картиной, что валялась в мастерских до очередного просмотра. Кхай практически забыл, что когда-то писал его, то и дело замечая новую не рисованную черту в парне. Те же искренние улыбки, которым не место было в постановке, уверенность, твердость, открытость. Эрт приходил иногда утром, иногда днём. Но не появится уже не мог и Кхай даже поймал себя на мысли, что ждёт его. Эта влюблённость в нем уже не просто фон для картины, она и есть картина. Как ковры на работе, гораздо больше, чем просто ткань для контраста с телом. Постепенно к молчанию, к звукам кипящего чайника, что они слушали по утрам, добавлялись осторожные разговоры о том, о сем. Они кружили вокруг друг друга, осторожно поднимая темой за темой, как коты, иногда мурча от случайных прикосновений, иногда раздражённо виляя хвостами с непривычки. Эрт любит котов, он мог часами валяться на кровати, смотря видео с ними и парадируя их красноречивые «Мьяв». Кхай не сразу узнал об этом, он вообще ничего сразу не знал о парне, что проводил с ним время. И эти новые толики информации о нем изо дня в день кружили голу не хуже только-то купленных красок. Эрт учиться на звукорежиссёра в соседнем корпусе. Такое неуклюжее здание слева от входа, Кхай видел его пару раз, смесь прошлой эпохи и новых странных решений, непривлекательно. У Эрта всегда был с собой ноут, иногда он что-то там писал или упорно смотрел в экран, пытаясь расплавить взглядом дисплей, а потом опять что-то увлечено стучал по столу. Выстукивания ритмов — привычка. Это не раздражало, Кхая в целом мало что раздражало, кроме того, что он мог нарисовать. В голову иногда закрадывалась мысль, что эти звуки сравнимы с его произвольными рисунками в блокноте. Можно ли по ритму опередить настроение Эрта? Он бросил взгляд на стол: на листе мягкие уверенные, линии, простая и лаконичная абстракция. Именно то, что он сейчас чувствует. Только даже сам не до конца понимает этих черт, вряд ли он, абсолютно глухой ко всему, что невозможно визуально разобрать на картинки, сможет что-то понять в этом стуке по кружке, когда Эрт заваривает кофе. Безнадёжная идея. Он махнул головой прогоняя эту мысль. Два парня сидели на диване. По телевизору крутили какой-то фильм. За окном сумерки. В руках у Кхая была кружка чая, он не особо всматривался в экран, резко мелькающие картинки его мало привлекали, разве в этом можно уловить монументальности живопись? Навряд ли. Эрт же сидел рядом, жуя какую-то сладость, найденную на верхней полке холодильника. Вот так все было просто и спокойно, не было странных вопросов, что пожирают голову, заставляя закапываться и тонуть в своих сомнениях. Контраст с прошлыми неделями сильнее чем обычно бросался в глаза Кхаю, но так было всегда. Все что не касается живопись размеренное и перстное, не тревожило и не пугало. Просто было, Кхай просто принимал эту часть мир как должное, не стремился познать ее, и от нее в ответ ничего не ждал. Молчаливо соглашаясь и доверяя всему, что было вокруг него. Плыл по течению. Как будто в этой парадигме не существовало острых углов, за которые можно было бы зацепиться и спросить, из-за которых стоило бы волноваться. Ничто не могло сравниться с картинами, не могло стоять с ними на одной ступени, и осознание этого отодвигало весь мир на задний план. Есть и есть, переживём, лишь бы утром можно было проснуться и нарисовать что-то новое. — Знаешь, — начал Эрт, когда его шоколадка закончилась, фильм видимо его занимал тоже в меньшей доле — У меня такое чувство, что я провел с тобой всю жизнь Парень на это лишь по-доброму усмехнулся, зажмурив глаза от слишком яркого искусственного света экрана. Кажется, все действительно налаживалось. Эрт не поднимал тему секса, и Кхаю даже время от времени казалось, что тот смирился с этим. Но его мозг всё ещё хранил воспоминание о том дне: эти руки что скользили по его телу, эти глаза, когда Эрт целовал его обнаженную кожу… Разве мог этот парень отказать от того, что так ему нравиться? Кхай бы от рисования точно не смог. И рано или поздно они должны испытать эту черту на прочность, хотя бы сделать шаг. — Просто мы целый день вместе, я заполонил твою голову, — он сделал глоток, остановившись на секунду — Пойдёшь домой, и заметишь, что меня и не существовало Эрт схмурил брови, но ничего не сказал, лишь быстро пихнул локтем парня. Чай из кружки щедро вылился на его футболку, заставляя того поморщиться от неприятных ощущений. — Эй! — возмутился парень, — Чай же горячий — Не говори глупостей, не придется ловить чай, — Эрт улыбнулся, тихо прошептал себе что-то под нос, и стал аккуратно водить пальцем по мокрой ткани, та лишь сильнее прилипала к телу, оголяя его. Кхай резко поднялся с дивана, неловко одёрнул футболку и подошёл к шкафу, что-то ища в нем. — Ты куда? — на него с любопытством смотрела пара глаза, уже привычно ловя его каждый жест. — В душ, — спокойный, размеренный ответ, — Только чистую одежду найду. — Я с тобой, — раздалось за спиной Кхая, Эрт шебуршал в поисках пульта. Экран погас, звука очередной драматичной сцены тоже не было слышно. — Мммм, — парень продолжал рыскать в одежде. Сейчас или никогда, — Место мало, надо будет потесниться — Что?.. Действительно позволишь мне это? Голос звучал по-прежнему странно, немного удивлённый и напряжённый. Парень сидел на диване, сжимая обивку в руках, от напряжения вены выступали по телу. Он нервничал. Кхай подошёл к нему, в руках была стопка одежды, он наклонился, с какой-то улыбкой заглядывая в глаза мальчишки: — А что? — их лица практически касались друг друга, проверяя на прочность. Кто первее отведет взгляд? — Может я тоже хочу, чтобы ты побыл со мной рядом? Вопрос словно завис в воздухе, не желая растворяться в тишине квартиры, по коже бежали мурашки от напряжения, Кхай внимательно смотрел на парня, пытаясь прочитать, что происходит в этой голове. — Побыть? — переспросил он в ответ, и снова слова давались с каким-то усилием, звучали эхом в ушах. — Да, ты же мне это предложил. Я согласен, как видишь — Кхай выпрямился, и добавил — К тому же, я знаю, ты умный парень, и сможешь отличить секс от заботы. Не каждый, кто нежен с тобой, хочет прижать твою голову к кровати и входить в твою дырочку. Пока не менее, этот «не каждый» — я Строгие глаза упёрлись в Эрта, хотел ли в них Кхай найти ту пошлость, от которой так долго сбегал? Или, наоборот, искал понимая к себе? Он не знал, единственно что ему хотелось, это находиться в равновесии как можно дольше. Ничто не должно давить на него больше, чем живопись. Недоговорённости между ними требовали своего разрешения. В комнате оставалось прежнее молчание. Ответа не последовало. Оба парня шли к ванной. — Кхай, а если бы мы с тобой встречались, все так бы и было? — мальчишка следовал за ним шаг в шаг, — Мы бы просыпались вместе по утрам, ходили в душ, ты кипятил бы чайник…? Слова скомкивались, утопая в эхе пустой квартиры, становились все тише и тише. Эрт пытался описать все то, что происходили с ними в эти дни, но, как и сам Кхай, не находил для этого нужных слов. — Да, примерно так, — парень не стал мучить его этими ненужными поисками, и так было понятно, что они оба чувствовали к этим размеренным дням. Спокойный голос Кхая проносился по квартире, оставляя какое-то теплое послевкусие после себя, — Только бы я говорил, что люблю тебя — А сейчас? — неловкий тихий вопрос — А сейчас мыться, — перед носом Эрта открылась дверь в ванную комнату, пропуская его вперёд. Как будто намекая, оставить все сомнения за порогом. Парень стал неспешно снимать одежду, все ещё не веря, что это происходит, Кхай же зайдя следом, застыл наблюдая эту картину. Эрт уже видел этот взгляд, им Кхай высматривает по утрам утреннюю пробку, потом так же внимательно скользит по деревянному узору стола, находя в нем что-то удивительно сакральное. А теперь вот смотрит на него, что-то разглядывает на коже, распутывая переплетения вен на его груди. — Ммм? — Эрт заглянул парню в глаза, пытаясь вернуть его к реальности, — Что такое? В прошлый раз я тебя одевал, в этот раз хочешь, чтоб раздел? Он кивнул на мокрую футболку, что все ещё оставалась на парне, вплотную облепив тело и собираясь складками то тут, то там. Эрт неуверенно улыбнулся, прогоняя из головы последние сомнения. — В этот раз я как-нибудь сам, — Кхай вернул улыбку мальчику, и одним махом скину с себя одежду, неспеша подошёл к душу, настроил воду и встал под теплые струи воды. Эрт последовал за ним. Капли воды стали скатываться по их коже. Водяной пар клубился у ног. Кажется, они оба забыли о существовании друг друга, наслаждаясь моментом, мышцы нашли свое расслабление в горячих струях. Безумно приятно. Эрт опустил голову, давая воде разливаться по своим волосам. Его взгляд упёрся в кафельный пол. Он пошкрябал ножкой по нему, пытаясь поймать убегающую воду, но недружелюбная плитка, лишь окатила его холодом. Не желая с этим мириться, он быстро переставил свои ножки с плитки на ноги Кхая. Они были гораздо больше, чем его собственные, пальцы, ногти, сухожилия, что выбивались из-под кожи. — Ээррт, — протянул Кхай, послышался приглушённый голос, полушёпотом, где-то между шума воды, которая ударялась об пол, — Повернись спиной, хочу помыть ее — А? Зачем? — тихо спросил он, но все же отрывая взгляд от кафеля, что-то увлеченно рассматривая на стыке плиток. — Ты же изучил мое тело вдоль и поперек, — с улыбкой сказал Кхай, прогонять воспоминая из своей головы о том воскресенье уже не было смысла, кажется, сам воздух был пропитан ими на половину с водяным паром. — Теперь моя очередь Две крупные ладошки заскользили по тонкой спине, то ли моя нежную кожу, то ли массируя спрятанные под ней мышцы. Пальцы уверенно разглаживали мелкие складочки, чертили какие-то непонятные узоры, следовали за венами, которые просвечивались то там, то тут. — Но ты же и так все это видел, эх — сказал Эрт, когда большие пальцы нажали на ямочки над ягодицами, — Ты рисовал меня таким… — А ты хочешь остаться в моей голове тем мальчиком? — Кхай размашистыми движения прошёлся по спине и ягодицам, смывая мыльную пену, — Мальчиком, который сидит на картине? — Что? Ах, — Парень провел пальцами, по тем самым выпирающим позвонкам, — Не-е-ет — Тогда дай мне запомнить тебя сейчас, — прошептал мальчику на ухо, заставляя то покраснеть, то ли от смущения, то ли от горячего воздуха — Живым, теплым, с нежной кожей, которая краснеет в моих руках. Я хочу помнить твои мурашки, которые бегут с тебя, когда ты касаешься холодной стены. Твои глаза, я тоже хочу помнить, вот такими, когда ты смотришь на меня. Или та холодная неподвижная кукла в восточных коврах — это и есть ты? Эрт повернулся лицом к парню, словно давая разрешение запомнить и свои глаза, и лицо, и вообще все то, что сейчас происходит между ними. Кхай обнял его лицо руками, провел большими пальцами по щекам, погладил нежные губы, лук купидона над ними, и щелкнул мальчишку по носу. Странная улыбка поселилась на их лицах, такая необходимая сейчас обоим. — И ты не боишься, что я сделаю вот так, — спросил Эрт, касаясь своими ладошками темных круглых сосков, задевая ногтями тонкую кожу — Не боишься, что я опять превращу все это в свое шоу? Кхай положил свои руки поверх рук Эрта. Те почти полностью скрылись за большими ладонями. — Эрт, — спокойный взгляд, не холодный, но серьезный, — Пойми, чтобы ты сейчас не сделал, я не перестану резко быть асексуальным. Я останусь собой, даже если ты захочешь сыграть в «свое шоу». Я не боюсь этого. Но ты для этого хотел побыть со мной? Хотел перекроить меня? Ответа не было слышно, лишь капли тяжело падали, разбиваясь о кафель. — Эррт… Даже если так… Пойми, мгновенно ничего не измениться, — снова спокойные слова — Нет, — тихо, если слышно, — Я просто хочу побыть с тобой… Просто побыть… Просто я с ума схожу по тебе! — Кхай хотел было что-то сказать, но Эрт продолжил, — Я знаю о чем ты подумал. Нет, это не то. Это не «валить и трахать»! Это не просто желание переспать с тобой! — Но именно это ты и предложил мне, — заметил парень, выгадываясь в лицо, пытаясь понять это вода бежит по щекам или нет? — Просто… Просто, — щеки Эрта тоже покраснели, напоминая восковые яблоки, а соленые капли пытались смыть с них эту краску. Кхай неосознанно считал сколько их, и это было число становилось слишком большим, — Я знал тебя гораздо раньше, чем эти недели. Я наблюдал за тобой. Ты всегда чем-то увлечен. Ты всегда что-то рисуешь. А ты видел свои картины?! Разве можно не сойти с ума, по человеку, которые так искренне пишет свои картины! И я сходил с ума… Но разве ты смотрел на меня? Разве замечал какого-то мелкого мальчишку? А тут мне предложили позировать тебе. Это сложно описать словами, я не могу, не могу, не могу! Казалось, он задыхался от собственных слов и снова, и снова продолжал говорить, Кхай не мог остановить его, только впитывал глазами это истерзанное сомнениями лицо, этого человека, что стоял напротив и сходил по нему с ума. Он обязан был помнить, эту странную боль, что растекалась по Эрту, чёрными кляксами. — Я передумал миллионы вариантов, но так и не смог отказаться. Я смотрел, как ты смотришь на меня. Я сходил с ума. Я же не знал, что ты смотришь на картину. Тогда ещё не знал. Я задыхался прям там, не понимал, что делать, что происходит, как все это остановить. Что делать? Эрт рассказывал без остановки, плакал и говорил, улыбался сквозь слезы и снова говорил. Слишком долго держал это внутри себя, чтобы вот так просто остановиться. Искренняя истерика. — А потом. Потом. А потом я предложил тебе это. Обычно это всегда срабатывало. Всем хватало моего тела, чтобы любить меня. Чтобы отвечать на мои чувства… Но ты… Ты же не такой… Я смотрел и не понимал, почему ты не хочешь меня. Почему не можешь разделить мои чувства. Вот же я, влюбленный, доверчивый, красивый, стою перед тобой. Что не так? Почему ты мне отказываешь? Я не достоин? Неправильный? Слишком пошлый? Я не понимал. Я плакал… Долго плакал… А потом, потом вдруг, ты оказался таким заботливым, теплым что ли… И я хотел стать таким же теплым в ответ. Хотел понять, что для тебя любовь, чтобы ответить взаимностью… Но… Но у меня, кажется, не получается. Мальчик прерывисто вдохнул, новый град слез, слова застряли в горле, только всхлипы. — Тише, тише, — Кхай наконец-то обнял его, маленькое хрупкое тело, словно полностью исчезло в нем, — Посмотри на меня… Давай Глаза об глаза. Заплаканные об сосредоточенные, но оба искренние. Лица ещё ближе, ближе. Носы невесомо касаются друг друга — У тебя все получилось, Эрт, — невесомое касание губ. Первый поцелуй соленый. За ним ещё один, ещё. Эта любовь — словно сладкая соль. Если разбросать ее по мокрой акварели, она оставит свой уникальный рисунок чувств, и Кхай знал это. Укусить. Облизнуть. Выразить все то, что накопилось столько времени. Прикосновения губами, вместо слов, что так и не нашли выхода. Теплое дыхание щекотало кожу. И опять по кругу, и опять до бесконечности. Пока не сойдёшь с ума, пока не закончится воздух. Кхай оторвался первым. Он смотрел на Эрта, куда-то вглубь него. — У тебя встал… — Да… Парень отодвинулся, запрокинул голову и закрыл глаза. Мальчишка лишь следил за его движения, пытаясь понять, что происходит — Кхай… Ответа нет, он лишь зарылся ладонями в собственные волосы. — Кхай… Только не говори, что осуждаешь меня за это, — серьезный спокойный голос, такой же как был у самого Кхая пару минут назад. Но по-прежнему не холодный. — Что? — он открыл глаза, чтобы посмотреть на Эрта, но тут же закрыл их обратно, не в силах противостоять своему иррациональному чувству внутри — Нет… Просто чрезмерно сложно понять… Словно кто-то сносит несущую стену в моем доме. В моем мире… Я понимаю, что все так и должно быть, что так правильно. Но я… Я правильный?.. Нет — Кхай… — осталось без ответа, и Эрт говорил это снова и снова, пока его не услышали: — Кхай, я столько раз уже повторил твое имя. Разве я не заслужил хотя бы взгляда в свою сторону? Две маленькие ладошки, схватили парня за щеки, резко поворачивай к себе, вынуждая открыть глаза, вынуждая впиваться взглядом в уже знакомые черты лица. Эрт выкрутил кран до упора вправо, и они вдвоём практически утонули в потоке воды, холодные каплями скользили по разгорячённой коже, заставляя проснуться мозг от теплой неги, в которой они утопали вдвоём ещё пару секунд назад. Тихие извинения Кхая поглотил шум воды, они чего-то оба ждали. — Давай посидим на полу под душем? — Эрт осторожно предложил, убавляя напор воды, оставляя лишь редкие капли, чтобы шум не заглушал их голоса. Сейчас им необходимо было слышать друг друга. Кхай сел на пол, опёрся спиной на стену, закинув голову наверх, считал лицом падающие капли. Эрт сел рядом, поджал колени к груди, они еле касались друг друга кожей. — Позволь себе понять меня. Просто попробуй. Возможно, и стоит разнести этот дом к чертям, чтобы построить что-то новое. А возможно и нет. Ты не узнаешь, пока не попытаешь понять, что там по другую сторону. — А ты думаешь я не пытался — еле уловимая горечь в голове, Кхай рассматривает капли, что медленно сползают по стене, оставляя за собой мокрый след, что блестел в свете лампы. — Я не уверен… Но Тэ… — Эрт молчал, пытаясь понять, насколько сейчас уместно вспоминать о другом человеке, — Тэ предложил мне спросить тебя об этом. — Тэ, Тэ, Тэ… Что-нибудь в моей жизни может происходить без Тэ — Кхая задал риторический вопрос, грустно усмехнувшись. Он слишком равнодушен к внешнему миру, чтобы видеть, где нужно сделать акценты, и это сделала за него Тэ: — И что там? По другую сторону. — Я просто расскажу тебе почему у меня встал, — спокойно сказал Эрт, — Не потому, что я прямо сейчас хочу секса. Не потому, что я маленький развратный мальчик. Не потому, что наш поцелуй был пропитан пошлостью. Нет. Секс — это не всегда пошло, развратно, мерзко, низменно. Секс — это как картины. Малевич, Кандинский, Айвазовский, Рублев, какой-то неизвестный уличный художник. Кто-то пишет в высоком стиле, кто-то ударяется в суровый реализм, кто-то предпочитает отсутствие форм, других цветов. Кто-то рисует для себя, кто-то для других. Кто-то наслаждается процессом, кто-то ждёт только саму картину…. Мои познания в этом на уровне школы, но я знаю, ты понимаешь, о чем я говорю… Сейчас я просто хочу тебя, потому что ты согреваешь мои губы, потому что заботишься, потому что…. Если бы не было тебя, не было бы и этого возбуждения. — Эрт, — парень хотел что-то сказать, но Эрт накрыл его губы ладонью, прося времени, чтобы закончить свою мысль. Кхай чувствовал капли воды, что стекали по его губам, странная близость между ними, дарила такое же странное спокойствие и неспешность. — Давай мы не будем осуждать друга за то, какие мы есть. Хочу я или нет не так важно, как-то, что я чувствую, — Эрт смотрел ему в глаза, пытаясь найти одобрения и поддержки, и Кхай почти наверняка был уверен, что его взгляд ничем не отличается. — Зачем тебе все это? — Хочу понять, как работает твой мир, — он положил голову на плече Кхая, пытаясь спрятать от цепких глаз, что разбирали его на кусочки — Я никогда не сталкивался с таким раньше. Это сложно. Молчание, они продолжают сидеть на полу, словно все это — разговор двух душ без оболочек, им не нужны слова, чтобы почувствовать это. — Мхм, — прозвучало что-то неразборчивое, Кхай потянулся выключить воду окончательно, — Давай-ка заканчивать, хватит сидеть на холодном. Шум воды прекратился, стало опять тихо. И в этой тишине так и осталось не сказанным «Давай попробуем по другую сторону», что вертелось у Кхая на языке. ========== Часть 8 ========== За полночь, вокруг умиротворённая тишина спящего города. Небо, наверное, усыпано звездами, но за желтыми фонарями ничего не видно. Одинокий ветер стучится то в одну дверь, то в другую. Все спят. Машина такси неспешно подъезжает к подъезду, ее фары опять сражаются с уличным освещением, уж Кхай это видит, от него не спрячешься. Эрт спрашивает Тэ поедет ли она дальше на такси, но Кхай не особо слушает их и пропускает все мимо ушей. Он безмерно увлеченно бликами в лужах, как маленький ребенок, который впервые увидел разводы машинного масла на поверхности, практически не отрывается от них. Тэ отводит Эрта немного в сторону, а Кхая сейчас невозможно отвлечь от его странного рассматривания воды. Он всегда такой, когда пьян, фиксируется на маленьких картинках и по-детски возмущается, когда видит какой-то неинтересный сюжет. Они остановились чуть поодаль. Эрт время о времени вздрагивал от ночной прохлады, что кажется самыми извращенными способами забиралась под одежду, поближе к телу. Он облокотился на стену, аккуратно следя издалека, что происходит с Кхаем. — Эрт, — голос Тэ звучал непривычно, — Ты сказал, что не хочешь менять его. Но это вовсе не значит, что ты должен ломать себя. — Угу, — он отвечает без энтузиазма, устал. Это была первая встреча с друзьями Кхая: они праздновали конец семестра, завершение работы и все прочие что празднуют студенты, заливая в себя алкоголь. Смотреть на Кхая среди людей было что-то новое, приятно новое, он везде был как свой, эта теплота ко всему вокруг него, поражала и снова пленяла Эрта. Наверное потому, что Кхай не имел никаких притязаний на этот внешний мир, его не интересовали ни ссоры, ни сплетни, ни поиски врагов и виноватых, он просто улыбался всем доверчивой улыбкой, и все в ответ улыбались ему. Ревновал ли он? Эрт не мог ответить, просто устал от этого нервозного напряжения за вечер. — Эрт… Что с тобой будет, когда Кхай начнет писать новую картину, когда снова влюбиться в свою постановку? — Тэ говорит медленно, пытается не давить, но это получается плохо. — О нет, это последнее, что меня волнует, — он криво усмехнулся, — Я влюбился в Кхая уже рисующим картины. Я знал его раньше, чем ваша постановка. Уже видел эту живую влюбленность и быстрый страстный огонь, даже более того, я люблю его эту влюбленность к полотнам не меньше, чем его самого. Ревновать к этому, как ревновать верующего к богу. Глупо. Он произнес последнюю фразу по слогам, словно ставят точку в этом вопросе. — Не боишься, что ваше странное времяпровождение закончиться? Он не боится. Если бы он боялся конца, то никогда бы не сделал и шага в эту сторону. Не согласился бы позировать голым, не пришел бы в то воскресенье, не целовал бы его, и не искал бы Кхая потом. Может Тэ поняла это и без слов, может просто захотела сменить тему — она продолжала говорить: — Ревность, влечение и все остальное это нормально. Как и нормально отсутствие этого. И в «обычных» парах, — она выделил голосом, — В парах, где у людей совпадают желания, все это добавляет миллионы разногласий. А вам в сотни раз сложнее… Вы не чувствуете одного и того же. Как слепой и глухой. Но это значит лишь то, что вы должны чаще говорить друг другу о своих переживания. Немного молчания. Усталость придавливает Эрта, он попытается считать звёзды, чтобы отвлечься от этого. Одна. Две. Снова уличный фонарь. Надо подождать, пока за Тэ приедут, пока Кхай досмотрит камушки в асфальте и можно будет лечь спать, можно будет забыться. — Если глухой не попросит включить свет, слепой никогда не догадается, что тому нужно — Тэ, и откуда ты такая умная, — улыбка на лице мальчика или же просто ухмылка, чтобы спрятать слезы. Наверное, даже он сам не знает ответа. Он просто смотрит вперёд, как Кхай что-то увлеченно рассматривает, кружиться на месте, запрокинув голову к небу. Совсем как пятилетка, осталось только руки раскинуть в стороны. Эта мысль кажется ему спасительно теплой в этом холоде. — Однако асексуальности мало, — Тэ продолжала говорить, а парень уже не знал, хочет ли он это слышать, хочет ли во всем этом копаться и сомневаться, но возразить не хватало сил — Это не просто «восприятие тела как объект искусства». Отрицать возбуждение и превозносить тело — абсолютно разные вещи. Их ослепило светом фар, машина разворачивается, чтобы припарковаться рядом с подъездом, Тэ чему-то усмехнулась и продолжила: — Он не хочет тело, научи его хотеть человека. Дверь машины открылась, Оли мешает ему рукой, показывая куда идти. Такая милая и теплая улыбка проскакивает на лице Тэ, что Эрт даже растерялся и словно пропустил последнюю фразу, но, когда девушка оттолкнулась от стены, собираясь уходить, Эрт хватает ее за локоть, будто только что-то очнувшись. — Почему ты так говоришь? Это… Это словно не уважение к его выбору… Он же, он же сам выбрал отсутствие секса! — Эрт еле удерживает себя в руках, чтобы не сорваться на крик. А Тэ предательски спокойна: — Я так говорю лишь потому, что знаю… Знаю, что этим выбором он прикрывает свои страхи. И вот машина исчезает в муравейники домов, машин и людей, оставив после себя странное послевкусие сомнений. Но у Эрта, кажется, нет сил даже думать об этом, он остаётся с Кхаем. Они медленно поднимают по лестнице, рассматривая каждый камешек в ступени, Эрта это не раздражает, внутри есть только место для усталости. Ещё пара лестничных пролетов, и Кхай неспешно открывает дверь, ключи забавно звенят. Они в квартире. Сколько раз Эрт уже ходил по этим коридорам. Но почему каждая встреча здесь была словно первая. Осторожная, неуверенно теплая, от которой все трепетало внутри, такая простая, такая к месту. Они сняли обувь и просто стояли в прихожей смотря друг на друга. Взгляд — что может ты проще? Что может быть нужнее? И вот наконец-то распластались по кровати. Можно выдохнуть и немножко позволить себя расслабиться, отпустить зажатые мышцы, немножко побыть собой для себя. Через пару минут Кхай уже что-то неспешно выводит в своем блокноте, иначе и быть не могло. Время от времени он залипает в одну точку что-то обдумывая, а потом обратно смотрит на лист и делает широкую размашистую линию. — Эрт, мне надо кое-что сказать, — Он смотрит на парня рядом собой, тот опять смотрит очередное видео, время от времени машинально протягивая «Мур-Мьяв» как коты на экране. — Что? — он спрашивает, не отрывая взгляд от экрана. Кхай поддавшись странному желанию внутри себя, чешет его за ушком, как настоящего котенка. Они оба все ещё немного пьяны. — Ээээрррт — он растягивает буквы, как тот в первый раз, когда произносил его имя. Но никакой реакции нет. Он нетерпеливо выхватывает руку Эрта, телефон падает на кровать экраном вниз, а запястье парня, крепко сжатое в руке, немного саднит от боли. Кхай неторопливо тянет руку на себя, наблюдая как мечутся глаза напротив, в попытках понять, что происходит. Рука Эрта, ложиться на его штаны, сверху собственная рука Кхая, теперь ему не вырваться и не сбежать. — Тебе же это не нравится, — Эрт все чувствует, пытается выдернуть руку, но Кхай не даёт, лишь продолжает нараспев рычать его имя, как мартовский кот — Этого же хочет твое тело, а не ты сам — они переглядываются, играя в кошки-мышки. Кто раньше сдастся? Кто согласиться? — Давай попробуем быть нормальной парой. Давай. Не ты ли мне хотел показать, что по ту сторону? — Кхай не хочет отступать, он, не отрываясь, смотрит в глаза Эрту. Если бы парень мог мурчать, то этот бы звук точно заполнил всю комнату. Пытается увлечь в свои объятья. И у него получается, только вот во всем этом утопает тихий вопрос Эрта: — А можем ли мы быть нормальными?.. Он берет Кхая за руку. Наверно впервые эта маленькая ладошка, не кажется игрушечной. Крепкая. Сильная. Она вела парня за собой, подчиняя, не давай медлить, не давая и шанса сбежать. Позволяя скользить по собственному телу, почти повторяя тот маршрут, когда Эрт выцеловывал кожу Кхая в мастерских. Они целуют друг друга, сидя на кровати, мокрые следы губ уже были разбросаны по их телам в хаотичном порядке. Но Эрт останавливает парня, уворачиваясь от ещё одного поцелуя. — Кхай. Только пусть будет так, как я хочу, — просит он. И Кхай не может ему отказать в этом, он мягко кивает и сидит неподвижно, пока руки нежными касаниями завязывают ему глаза. Темнота непривычно ослепляет. Можно ли художник быть слеп… Кхай был уверен, что нет. Но отказываться было вне его интересов, и он поддался, выжидая что будет происходить дальше. — Не хочу, чтобы ты смотрел на меня. Не хочу, чтобы видел мое тело, — уверенный голос, все что он может сейчас — это слушать Эрта. Это было странное ощущения, он словно новорожденный котенок, не мог познавать привычный ему мир, тыкаясь руками наугад, пытаясь поймать хотя бы тень на против себя. — Но я и так знаю каждую твою черточку. — Не в этот раз, — мягко, слова растворились в рассвете. Солнце подглядывало за ними из-под незадёрнутых штор. Уже утро. Эрт аккуратно наклонился, касаясь губ Кхая своими. Тот растерянный тем, что происходит, но не менее желанный. Снова и снова. Жарко. Нежно. Плавно. Быстро. Требовательно. Как угодно. Лишь бы отвечали взаимностью, лишь бы целовали в ответ. Эрт положил руки Кхая на свои плечи. Знакомые выпирающие ключицы, тонкие кости. Руки парня скользили по знакомой коже, наслаждаясь ее теплом. Здесь маленькая венка. Здесь родинка. Ещё одна. Поцелуи становились все беспорядочней. Щеки. Лоб. Нос. Снова губы. И ещё раз. Шея. Пульсирующая жилка. Вздохнуть. И снова. Над бровью. Ухо. Лук купидона. Ямочка на щеке. Выдохнуть. Выпустить стоны наружу. Руки уже беспрепятственно гуляют по телам. Нет смущения. Нет неловкости. Он не смотрит, но видит, как мальчишка то вздрагивает в его руках, то ластиться сильнее. Кожа касается кожи. Границы опущены. Лента больше не мешает. Темнота не занимает его, есть что- то важнее. Не видеть не страшно. Они ложатся на кровать. Кхаю сверху. Эрт лишь небрежно сильнее затягивает кусок ткани на его лице. Ещё раз коснуться его губ. Запомнить. В этот раз парень осыпает Эрта поцелуями. Футболка. Штаны. Трусы. Все это резко оказалось ненужным. Как и мысли, страхи, раздумья. Снова, снова, снова… Двух тел достаточно. Двух человек. Они утонули в простынях. Никто не найдет их до полудня. ─── Эрт проснулся один. Кровать пуста. Мятые простыни. Одна подушка на полу. Одеяло — маленький хаос. Как и его собственное тело. Два засоса на шее. Укус. Ещё один след зубов. Красные полосы царапин. Следы от ладоней и пальцев. Кхай нашелся на кухне. Пил кофе. Кружка для Эрта стояла рядом. — Наверное уже остыл, — сказал парень, он уткнулся носом в кружку, словно пытаясь не смотреть на человека перед собой вообще. Тишина. Двое за столом. — Эрт, — собственный голос звучит непривычно, наполовину охрипший, — Давай поговорим — Хорошо, — лаконичный, быстрый ответ, словно парень вообще не задумывался над ним. Он отпивает из кружки ещё один глоток и замирает, рассматривая что-то в окне. Будто они поменялись местами: Кхай что-то тихо говорит, не разрушая своим голосом той тягучей атмосферы, что была между ними, а Эрт, молча, чем-то увлечён там вдали, за пределами этой квартиры. — Давай больше не видится — звуки ударяются о стены, слишком непривычно — Я не могу… — Мгх, — никакой реакции в ответ, Эрт продолжает пить свой кофе, как будто и слыша ничего вовсе. — Я не хочу отношений. Не хочу секса. Не хочу тебя видеть. Знать тоже не хочу… Это было так… Страшно. Неправильно. Безумно. Отвратительно. Ме… Он было хотел что-то сказать. Но парень прервал его. Его глаза, холодные, злые, цеплялись за лицо Кхая: — Отвратительно? Неправильно? Страшно?! — безумный крик. Голос срывает. Сумасшедший. Сумасшедше больной, — А может не так?! Он встал напротив Кхая, снова глаз об глаза. Только в этот раз все иначе. В этот раз они по разные стороны баррикад, кричат друг на другу. До хрипоты. До ненависти. — Кхай! Что отвратительно?! Что я хотел тебя?! Что извивался под тобой, стонал, просил, выкрикивал твое имя?! — каждое слово как гвоздь в крышку гроба, — А может что-то другое? Может мерзко то, что ты хотел меня? Произносил мое имя на выдохе? Цеплялся пальцами за мои руки?! Целовал? Сгорал вместе со мной?! Все это тебе противно?! Просто слова. Просто ножи, приставленные горлу. Все или ничего. Сейчас или никогда. Русская рулетка. Кхай, выстрелишь ли ты в мою голову? — О да, конечно. Или же тебе претит мысль, что у тебя встал на меня? Впервые не тело решало за тебя, не просто энергия, которую нужно выбросить наружу. Это страшно?! Так страшно хотеть кого-то?! — Слова превращались в крик от беспомощности, но Эрт иначе не мог, — Или же все в миллиарды раз все страшнее от того, что не тело тебя возбудило?! Не ягодицы, руки, ноги, ключицы?! То, что тебя возбудило нельзя было увидеть, нельзя было все свалить на обнаженное тело?! Это тебя все так пугает, а Кхай?! Эрт плакал, слезами бежали ручьями по его хрупкому лицу. Кхай тоже. Он сидел, опустив голову. Горькие слезы капали на пол. Они оба просто считали соленые капли. Просто молчали — Мне тридцать, художественный лагерь, я в первый раз испытываю к кому-то симпатию. Тот парень старше, он не против, я предлагаю ему попробовать, но секса не выходит… На душе только мерзко и грязно, я не могу его остановить, он и не хочет останавливаться больно, страшно. Ничего не могу сделать… Но это заканчивается, он уходит. Я плачу, опять плачу, наивно думаю, что все прошло, пытаясь смыть своими слезами, все это. Но нет. Все повторяется, он приходит ночью. Все спят, мне надо молчать. Не могу кричать, все проснуться и увидят это, я снова беспомощен, не могу ничего поделать. Он трогает меня, пока я сплю, пока я притворяюсь спящим, отвратительно, мерзко. Я забиваюсь в угол кровати, впритык к стене, думаю, что он меня не достанет, но я слишком глуп. Он приходит, снова и снова. Мне страшно, я плачу, виню себя, и ничего не могу сделать. Днём он мне улыбается, подмигивает, делает вид, что ничего не происходит. И мне надо играть в этом спектакле, но я не могу… Меня тошнит, страшно. Я опять зажимаюсь в угол кровати, укрываясь одеялом с головой, и каждую ночь вздрагиваю от любого шороха, не могу спать, не позволяю себе закрыть глаза. Боюсь, что он опять придет, что опять все повториться, не могу спать… Он шепчет на ухо, что-то о моем прекрасном теле, как я его жажду, а я от страха лишь трясусь и не могу сказать ничего против, больно, больно, больно! Он ревёт навзрыд, выплёскивая весь тот страх и боль, что накопилась у него внутри за все эти годы, он не может остановиться. Не может. — Я не врал, не врал, не врал… — опять повторят это как спасительную мантру, полностью разбитый, полностью вывернутый наизнанку, — Я не хочу тела, не хочу. Все правда! Опять град слез, он захлебывается в них, и снова продолжает говорить. Истерика, он сжимается, пытаясь обнять сам себя, ногти впиваются в плечи, он прячет глаза, но продолжает кричать: — Да блять, я хочу тебя, не как тело, я знаю это! Но, но от этого не становиться легче. Мне страшно! Мне, просто очень, гребаное, страшно! Эрт не сдерживается, с размаху скидывает кружку со стола, та разбивает об стену, оставляя на ней отвратительное пятно. Он в гневе. — Блять! Гребаная Тэ, что я бы ещё раз ее послушал, блять, никогда, никогда никогда, — он начинает снова что-то бурчать себе под нос, не в силах сдержать ту злость, что твориться внутри него. Как он мог, как он мог так поступить?! Тварь. Зачем он согласился, они же договаривались. Блять. Кхай по-прежнему плакал, жгучие слезы обжигали слезы. Он присел на пол. Голова парня уткнулась ему в грудь. Впервые хрупкие плечи Эрта, казались такими надежными, словно в них можно укрыться от всего мира. Лишь слезы больно ранили обоих. Мокрые глаза. Он тихо обнимал Кхая. Просто рядом. — Тише, все хорошо… Ты уже вырос… Ты сам можешь решать спать тебе с кем-то или нет… Никто тебя не заставит… — тихий успокаивающий шепот, отчего-то с ним не так больно — Тише… Все, Кхай, мы больше никогда с тобой спать не будем… Все хорошо… Никогда… Я просто побуду рядом… — Но… Но как же ты? — Кхай поднял голову, смотря на Эрта, — Ты же хочешь секса… Ты так наслаждался этим… И вчера… И тогда… когда говорил об этом — Я никогда не захочу причинить тебе ещё раз столько же боли, никакое желания не в силах перевесить это. Только с тобой, только по согласию и желанию. Без страха и боли. Иначе этого никогда не будет. — Он твердо кивнул, подтверждая сам свои слова. Ничто не заставит его передумать. — Эррт. Ты же понимаешь, ты только что разрушил мой мир окончательно. Теперь я бездомный, — искренняя заплаканная улыбка, Кхай пытается скрасить момент шуткой — Пустишь пожить к себе? — А я тоже, — Эрт идёт на поводу, пытаясь заглушить в себе эти тяжёлые воспоминания, — Бездомный. Парень непроизвольно нахмурил брови, пытаясь выторговать объяснений. Эрт искренен, как всегда: — Спрашивает ещё… Сам все разворотил, перекроил, а теперь спрашиваешь? Кто рассказал мне, что тело — это еще не человек? Что спать — не значить любить, не значит отвечать взаимностью?.. — Поспим под открытым небом Два человека сидели на полу кухни. Два маленьких человека, две раны, что сладкой солью пытаются исправить свою жизнь. Одно на двоих объятье. — Загляни как-нибудь в мой блокнот. Там ни одного твоего портрета, но он весь в переживаниях, в чувствах о тебе. Он уже весь пропах тобой, — тихо произносит Кхай, закрывая глаза на плече у Эрта. Этим всё сказано.