Я умру молодой и счастливой

Однако моей мечте о спокойной ночи не суждено было сбыться. Я ворочалась, как юла, и думала - а где же найти ту самую знахарку, которая пошла бы на это? И тут меня осенило - Фалурдель! И её знакомая - Марта, о которой мне рассказывала Эсмеральда... Да ведь это же дико! Где Фалурдель и где я?! Но иного выхода просто нет... Наступил рассвет. Я облегченно выдыхаю, встаю и одеваюсь. Надеть эннен? Да нет! На кой он мне сдался? Не модничать и иду. Достаточно просто платка. Беру кошелёк. Выхожу из дома. Катрин проснётся позже и, естественно, меня хватится. Может, что заподозрит. Но это, как говорится, ее проблемы. Неожиданно мне под ноги выбегает Макс. Как черт из табакерки. Решил проводить. Как не вовремя! Противно скулит. Что-то понимает? - Максимильен! Хорош канючить! - в сердцах даю пинок ногой ему под зад и с ненавистью захлопываю дверь. "Максимильен" и "канючить". Очень милое соседство слов. Смеюсь в голос. Сознание отчаянно цепляется за пустячные мысли. Надо идти. Весь Париж ещё крепко спит и видит, наверное, сотый сон. А Клод? Он уже проснулся? Или ещё нет? Счастливчик! Он ничего не знает. Его частичка. Во мне. Что я задумала? Прости меня, Господи! Иду быстро. Явно тороплюсь. Вот мост Святого Михаила, а вот и дом Фалурдель. Держится на честном слове. Подхожу. Стучусь. Тишина. Стучусь снова. Нервно выдыхаю. Слышу бешеное биение собственного сердца. Шаги за дверью. Её открывает мальчуган лет 7. Бедно одетый и сильно растрепанный. Однако удивительно вежливый. - Здравствуйте, мадемуазель. Что Вам угодно? - Здравствуйте, молодой человек, Мне нужна мадам Фалурдель. Случайно, не знаете, где она? Моя странная манера в шутку обращаться к незнакомым детям на "Вы", привезенная еще из будущего, чтобы подчеркнуть их значимость в их собственных глазах. - Она тут, - важно заявляет ребёнок. - Только ещё спит. А я её внук - Мишель. Мишель. Хмм... Интересно, он назван так в честь Архангела? Забавно, если верить Гюго, похоже, именно он невольно стал злым гением Эсмеральды, стащив у Фалурдель золотой экю и подменив его сухим листиком, из-за чего несчастную цыганку обвинили в колдовстве, но, благодаря мне, ничего этого не произошло... Зато сама я теперь огребаю за всех... - Очень приятно, Мишель, - мило улыбаюсь я, легонько погладив его по лохматой голове. - Пожалуйста, потрудись разбудить бабушку и передать ей, что я к ней по очень важному делу. Сказав это, я вручила ему экю. - Спасибо! Я сию минуту! - обрадовался мальчишка и убежал внутрь дома, а я осталась стоять на пороге. - Бабушка, бабушка! - слышу я звонкий голос Мишеля. - Вставай, тебя спрашивают! - Кого же принесло в такую рань? - зевая, ворчит Фалурдель. - Это дама - молодая, красивая и очень добрая. Мне целый экю дала! Она просила сказать тебе, что пришла к тебе по важному делу. Проходит ещё несколько мгновений. Слышу её шаги. И вот Фалурдель выходит. Кажется, ее спина ещё больше согнулась, но в целом старая карга все ещё довольно бодра. - Здравствуйте, мадам Фалурдель, - приторно улыбаюсь я. - Здравствуйте, милая барышня. Что Вам угодно? - Мне бы знахарку хорошую найти, чтобы излечиться от болезни... Сводня призадумалась, и с минуту помолчав, продолжила разговор. - Болезнь любви, которая поражает только женщин? - с лукавой улыбкой уточняет она. - Допустим... - Даже не знаю, что сказать тебе, девушка... - Смелее, Фалурдель! Ты же сама говорила мне о знахарке, которая "вылечила" красавицу Эсмеральду... При звуке имени "Эсмеральда" Фалурдель дергается, как мёртвая лягушка от тока. - Так это ты? - приторно лебезит она. - Я не сразу тебя узнала. А ты похорошела, одета красиво - и сияешь, как звёздочка. - Ближе к делу, - холодно перебиваю я и сую 5 экю в ее жадно протянутую сморщенную ладонь. - Вот спасибо, куколка! Умеешь быть благодарной! - Что же твоя знахарка? - Ее зовут Марта Клей - ведьма и англичанка, что, по сути, одно и тоже. Её муж - старый Билл - охотник, вот и пропадает из дома частенько. Но он уже не тот... А она еще и в родах неплохо смыслит... Так, в основном её умением и кормятся... Только вот... того она немного... Блаженная... - А толк в своём деле знает? - напряженно спрашиваю я. - А то! Я девчат своих только к ней и отправляю, сама понимаешь, в нашем ремесле простои ни к чему! - И как? - Что-как? Тьфу-тьфу-тьфу, никто не жаловался. - Где живёт твоя Марта? - спрашиваю. - А во-о-он там, на том берегу. Домик ейный небогатый... и один стоит - с крышей соломенной. Сразу найдёшь. Лодочник быстренько тебя туда переправит... Мое сердце сжимает страх, и Фалурдель это видит... - Да не дрожи ты так! Она не кусается... Скажи ей, что ты от меня... - Да, да... - лепечу я, и, побледнев, кажется, ещё больше, отползаю от её дома. - Эй! - слышу окрик Фалурдель. Оборачиваюсь. - Ты это... не болтай никому особо, где была, лады? А то сама понимаешь, что Марте за все это светит! А я без такой помощницы остаться не хочу! - Не волнуйся, - нервно смеюсь я. -Я все понимаю - и умею хранить секреты! Подхожу к лодке. Договариваюсь с лодочником. Кладу ему в руку пару монеток. Он настоящий Харон сегодня. Отвозит души в царство мёртвых. Сегодня у него целых две мертвые души - я и мой ребёнок. Хотя какой ребёнок?! Это всего лишь сгусток клеток, размером с рисовое зернышко! Его ещё нет. А мне уже больно. Я села в лодку - и она поплыла... Неторопливо. Тихо. Спокойно. Убаюкивающее покачивание лодки и плеск воды привели меня в состояние оцепенения. - Мы приехали, мад...емземуазель, - сообщил лодочник, очевидно, сомневаясь, как меня назвать "мадам" или "мадемуазель". Наверное, догадывается, ЗАЧЕМ я сюда приехала. Или все-таки нет? ...Лодочник удаляется а я, с бессмысленным видом стоя на берегу, гляжу перед собой, воспринимая все словно сквозь волны, увеличивавшие размеры и превращающие все, что меня окружает, в какую-то фантасмагорию. Странную и жуткую. Я... все ещё я. Или уже нет? Надо идти. Прохожу немного. Вижу дом Марты. "Дом" - слишком громко сказано. По сравнению с ним притон Фалурдель - просто хоромы царские. Он весь сколочен из прогнивших досок, крыша соломенная, маленькое оконце. Никакого забора или ограждения. А пожелтевшая прошлогодняя трава, наверное, ни разу за минувший сезон не ведала косы, противно ржавела на земле. Вляпываюсь в какую-то грязную лужу. Башмак промок. Наверное, простыну. Ну и проблема. Путаюсь в зарослях и в собственных ногах, пробираюсь к лачуге... Кажется, ОН шевельнулся внутри меня. Только кажется! Нечему там шевелиться! Хочу подойти к дому и постучаться, но не тут-то было. Сидящий на привязи пес черно-белого цвета начинает истошно лаять. Так... Харон уже был, а вот и Цербер. Но у меня нет медовой лепёшки, чтобы угостить его. Выходит женщина, лет 60. Миловидная. Хотя опрятной её не назвать при всем желании. Одета в замызганное, видавшее виды, коричневое платье. Седые, волнистые волосы распущены, только парочка прядей забрана в хвост на затылке. Волосы вовсе не редкие, ещё довольно приличные, доходят ей до пояса, но они настолько грязны и запутаны, что рука сама тянется к расческе, чтобы привести их в хоть какой-то порядок. Лицо правильное и симпатичное, глаза карие, очень добрые и проницательные. Если бы её отмыть, причесать, приодеть, из неё бы вышла статная пожилая женщина в расцвете благородной, осенней красоты... совсем, как Катрин. Моя милая, добрая Катрин... - Молчать, Кафф! - приказывает она псу, и тот замолкает. Кафф. Cuff. Странная кличка, явно английская. Самая странная, которую мне приходилось слышать. Могущая обозначать, что угодно. От рукава до тумака. Рукав или тумак? Что именно Марта имела в виду, называя так своего питомца? Или ее просто никак не отпускает родная Англия? - Чего тебе, девочка? - спрашивает знахарка. - В беду попала? Да ты не бойся, Каффи совершенно безобидный, брехливый только. Разительный английский акцент, немного тошнотворный, как крепкий чай. Голос ее, мягкий и участливый. Эсмеральда была права - добрая! Слишком добрая для ведьмы! - Вы - мадам Клей? - Какая мадам Клей? Для тебя просто Марта... Оставь свои манеры за порогом, девочка. Мы тут простые, не гордые... А ты симпатичная. И она ласково треплет меня по плечу. Я расплываюсь в улыбке. - Спасибо. Меня зовут Анна. Я от мадам Фалурдель. - ЧуднО. А я подумала, что тебя зовут Мари... не знаю, почему. - Меня мама так назвать хотела... А бабушка на Анне настояла... - с ностальгией вспомнила я. - Ладно, Анна так Анна. Тебе есть, что предложить? - Сколько Вы с меня хотите? - 50 денье. Я достала из кармана приготовленный заранее увесистый кошелёк. - Здесь 150 денье. - Ого, а ты богатая... - просияла знахарка, принимая у меня деньги. - Что угодно, Марта, только помогите! - взмолилась я. - Пойдём, - буднично позвала она и поманила меня рукой. - Только имей в виду: избавляться от него будет не так приятно, как было делать его. Ну просто вершина философской мысли! Меня прошибает холодный пот, а коленки начинают предательски трястись. - Марта, не причиняйте мне боли, пожалуйста, - жалобно причитаю я. - Девочка, Марта не хочет мучить тебя, не надо бояться раньше времени, - голос тихий, спокойный, почти ласковый. Говорит о себе в третьем лице, как незабвенный Эркюль Пуаро. Она тоже великий человек. Запросто жонглирует Жизнью и Смертью. Я зашла внутрь (вернее, Марта меня втащила) - и в нос ударила невыносимая вонь: плесенью, сыростью, падалью какой-то... Меня страшно мутит. Зажимаю рот ладошкой, чтобы невзначай не блевануть. Успеваю сглотнуть. - Девочка, ты чего это? Худо тебе? - Да... Сквозь дурноту ощущаю, как Марта сажает меня на стул, заскрипевший под моим весом. Кажется, я сейчас упаду. - Эх, размазня! - добродушно смеётся она. - Только попробуй мне тут в обморок грохнуться! Суёт мне под нос что-то с резким, приятным запахом. Смутно соображаю, что это, должно быть, мешочек с лавандой... Или чем-то вроде этого... Возвращаюсь в чувство, решаюсь открыть глаза и осмотреться. Плетенные из прутьев стены, обмазанные смесью глины с рубленой соломой, а поверх – белая когда-то штукатурка. Земляной, плотно убитый пол. В сложенном из кирпичей камине горят дрова, заполняя полумрачную комнату алым заревом. Как будто я уже попала в ад. Решетка, сковородки, вертела, таганы; вместительный котел. В камине устроено нечто вроде плиты. Два стула с цельнодеревянными спинками, стол на козлах. В одном из углов задернутая наполовину грязная занавеска приоткрывает крытую овчинами лежанку. Деревянный, грубой работы кухонный стол. Лампы. Оплывшие свечи в блюдцах. И все. Потому что сверх того – существа не домашней породы. Какие-то жуткие инструменты, заставившие меня вздрогнуть. Целая куча предметов, которые ни один нормальный человек не стал бы держать в доме – да что там, вообще где бы то ни было держать. Было видно, что здесь живет заядлый охотник - 2 огромных лука, подцепленные на крючьях на каминной стене. Сети, гарпуны, лопаты, жерди, косы, серпы, ведра. С потолочной балки свешивается что-то похожее на отрезанные и мумифицированные ноги. Я кричу от ужаса! - Что ты, дурында? - смеётся Марта. - Это всего лишь сапоги, ха-ха! Присмотревшись, я увидела, что нечто, так испугавшее меня, всего лишь пара высоких болотных сапог - и рассмеялась вместе с нею. Все это кажется нереальным. Перевожу взгляд на потолок и снова содрогаюсь. Чем он там еще увешан? Он увешан битой птицей. Разного вида, но я в них не разбираюсь. Там висят полоски меха и угревой кожи и водяная крыса с окровавленной мордой, подвешенная за волосатый хвост. И над тушками этих бедных животных, уже начавшими гнить, кружится жужжащий рой мух. Зеленоватых. Боже праведный! Неужели Марта с мужем будут это есть?! Там же, на потолке, висят пучки всех ведомых и неведомых листьев, трав, кореньев, стручков, на всех возможных стадиях зрелости и усыхания. И еще какие-то уродливые, почерневшие от дыма предметы, о происхождении и назначении которых даже спрашивать не хочется. И невероятное изобилие всевозможных мешочков и сумочек, о чьем содержимом также не хочется спрашивать. Первый порыв - вскочить и бежать отсюда. Но я уже сделала шаг в иной мир. Туда, где все вещи замерли; где прошлое будет повторяться снова и снова… Машинально кладу руку на живот. Дурацкий жест защиты. От чего я ЕГО защищаю, если сама подписала ему смертный приговор? Моё чрево - камера смертника. И вот-вот начнётся казнь. - А ведь ты не из гулящих? - говорит Марта, пристально глядя на меня. - Почему Вы так думаете? - Да глаза у тебя такие. Чистые. И как тебя угораздило? Мальчик твой тебя бросил? Клод - мальчик! Звучит весело. Надо бы ей чего-то наврать, но не хочется. - Не совсем. Мы очень любим друг друга, - честно говорю я. - Ты ведь не нищая, не голодаешь. Зачем грех на себя берёшь? - Я уже такого натворила, - горько усмехаюсь я. - Что любой грех в сравнении с моим - сущие пустяки. - Грех-то твой. А дитя чем виновато? - На нем лежит вина. Бремя моей вины. - Так-так... А где же наш папочка? Ребёночка тебе заделал, а сам, небось, в кусты? Тебя ко мне послал и даже проводить не удосужился, идол?! - Нет-нет! Он ничего не знает! - горячо возразила я. - Ни то, что я у Вас, ни то, что я беременна! - Ага! А когда ты понесла? - Больше месяца назад, я думаю. - Ты бы сперва с ним поговорила, что ли? Негоже своего милого такого счастья лишать! Я слушаю её слова - и не понимаю, шутит она или говорит всерьёз... - На кону его честь и доброе имя! - почти вскрикиваю я. - Ему вообще нельзя иметь детей, понимаете? Прикусываю губу, поняв, что ляпнула лишнего. Похоже, она обо всем догадалась. Отчаявшись меня отговорить, знахарка начинает методично и последовательно подсыпать в котёл разные травы, а я с кошачьим любопытством наблюдаю за ней. Ни заговоров, ни заклинаний. Обычная женская болтовня. - Жалко мне тебя, ох, жалко! Как ты его любишь! Аж глаз горит, когда о нем говоришь. В ее голосе - отнюдь не восхищение силой чувств, а горькая ирония, смешанная со снисходительной жалостью. Согласно киваю ей. И чувствую, как к горлу подкатывает ком. - Дуры мы, бабы, дуры, - горестно продолжает Марта. - Вот за то и расплачиваемся. Я делаю тяжёлый выдох. Она флегматично продолжает: - А ты молодец, что пришла вовремя. А то другие ко мне приходят, когда ребёночек уже вовсю в животе ворочается. "Марта, помоги!" Сущая беда с такими!.. Иной раз по кусочкам доставать приходится... Вот и вопят они, бедняжки, - не приведи Господь. Никакие настойки не помогают. Её голос, спокойный и плавный, совершенно не соответствует тому, о чем мы говорим, от этого ещё страшнее. У меня взмокли ладони. - Мне же этого не нужно? - в страхе спрашиваю я. - Я думаю, нет, - говорит Марта, наливая в кружку отвар. - Не хотелось бы тебя мучить. Надеюсь, зелья будет вполне достаточно. Оно уже готово. Сейчас дам. Только пусть постынет немножко. - Спасибо, - говорю я почти шёпотом. - А мне не больно будет? - Ну, это уж как повезёт. Может сильно скрутить, а, может быть, не очень. Ничего, покричишь немного, если что. Мне не привыкать. Кровь пойдёт - не пугайся, так и должно быть... Так и должно быть... Эти слова звучат дьявольским эхом. Невыносимо. - Вот сейчас выпьешь, не спеша разденешься, ляжешь на вот на эту постель, подождешь немножко... И все выйдет само. Все. Выйдет. Само. Сознание упорно отказывается понимать, ЧТО я хочу сделать. Что за жуткий звук? Так громко жужжат мухи? Или это у меня в ушах так шумит? - Что, прямо на овчину? Идиотский вопрос. - Конечно, нет, девочка. Ты мне все замараешь, а нам на ней еще спать. Она подходит к кровати и расстилает большой кусок кожи поверх овчин. А сверху - кладет какие-то тряпки... Мой маленький цветочек, политый собственной кровью и утонувший в ней же. Здесь будет твоя плаха. Скверная лирика... Мне дурно. - Не волнуйся, - продолжает Марта. - Мы управимся. Мой Билл придёт никак не раньше вечера, уж я-то точно знаю. - Охотится? - спрашиваю я, а мой собственный голос звучит, как будто вдалеке. - Если бы! Бражничает, старый пёс. Её голос обволакивает меня, как облако гипноза. Делается так спокойно и пусто. Так действуют цыганки... Она цыганка? Марта подносит мне глиняную кружку внушительного размера. - Вот, девочка, проглоти это, - все так же мягко, почти ласково говорит она. -Тебе не понравится, но ты глотай. Новая волна животного ужаса. Я беру из её рук кружку... Скоро все закончится. Я должна это сделать. - Прости меня, Господи! Помоги мне! - молюсь я вслух. Сделав глубокий вдох, подношу к губам кружку, а руки дрожат. Сейчас сделаю первый глоток. И... Вдруг в углу комнаты, возле злосчастного ложа, вижу хорошенького светленького мальчика лет 5. У него белокурые жиденькие кудряшки, а глаза - большие, тёмные и прекрасные, как у Клода... Малыш с горестной мольбой протягивает ко мне свои ручки и жалобно зовет: "Мама! Мама!" А взгляд - совершенно взрослый, все понимающий... Я застываю от ужаса, кружка выпадает из рук, разбиваясь на крупные осколки, отвар разливается отчасти на пол, отчасти - на мое платье. У меня трясутся руки, дрожит челюсть. - Ты что натворила, растяпа... руки твои короткие? - беззлобно бранит меня Марта. Малютка-сын уже исчез, и только его звонкий голосок звучит у меня в ушах... "Мама! Мама!" Начинаю рыдать в голос. - Я не могу... Я не убью тебя... ты будешь жить... - точно в бреду, повторяю я, вскакиваю со стула и отрометью бегу к двери. - Постой, а деньги твои? - кричит мне изумленная, но, кажется, вполне довольная Марта. Останавливаюсь на мгновение и оборачиваюсь на нее. - Себе их оставьте! И выбегаю из дома, слыша позади себя её насмешливый голос: - Чудны дела Твои, Господи! Экая сумасшедшая!