Я умру молодой и счастливой

К сожалению,  моя послеродовая депрессия никуда не делась, просто обрела новую грань. Я стала мучиться постоянной тревогой за малютку-сына, и моя голова буквально взрывалась от ужасных мыслей.  Я панически боялась, что наш драгоценный Нико вдруг заболеет и умрёт. Ещё я боялась,  что что-то случится с Клодом,  центром моей Вселенной... Также меня пугала возможность новой беременности - вдруг лекарство подведёт? Это все-таки растительное средство, а не гормональное, поэтому не слишком надёжно... Что, если я снова забеременею, умру во время родов, оставлю Нико одного?  Дальше шли размышления о взрослом Нико. Я задавалась  вопросом, а что, если этот жестокий мир, где человеческая  жизнь ничего не  стоит, раздавит его и уничтожит, перемелет его судьбу? Я подарила ему жизнь.  Но ведь жизнь - это не царский дворец,  а дикие джунгли,  где выживают сильные и удачливые. Кем же будет мой Нико в этом мире? И эти мысли будто примагничивались одна к одной, рисуя в моей голове картины катастроф. Рациональная часть меня понимала, что это уже болезнь,  но, к несчастью, мой мозг жил отдельно от меня,  своей собственной жизнью... Как во время беременности, так и сразу после нее, меня продолжали мучить кошмары, только качество их изменилось.  Теперь это был как бы сериал ужасов из 3, постоянно повторяющихся снов, у которых был ряд общих черт: участники - мы с Клодом; сильнейшее сексуальное желание, которое, впрочем, никогда не удовлетворено; причудливое смешение времени; образ моей матери, непременно зловещий; и громкий, назойливый стук в дверь. Наконец, события  всегда разворачивались в убежище, нашем  старом  доме, где мы жили до переезда в Тиршап,  но который, по необъяснимому  капризу моего подсознания, приобрел черты жилища 21 века. *** В первом сне мы с Клодом приходим в убежище. Мы оба просто теряем разум от нестерпимого желания. Мы приходим в спальню,  но вдруг мой любимый спохватывается, что ему нужно принять душ. Я любя обзываю его свинтусом, он улыбается и уходит, пообещав скоро вернуться.  Я остаюсь одна. И тут раздаётся стук в дверь,  все более громкий и настойчивый. Я начинаю бояться, что нам выломают дверь и спускаюсь, чтобы открыть её, замирая от страха. Спускаюсь по лестнице, открываю дверь. На пороге стоит моя мать - в старом зелёном плаще, а лицо у неё мёртвое, как гипсовая маска.  Мать ведёт себя очень агрессивно, набрасывается на меня и кричит ужасные оскорбления. Я зову на помощь возлюбленного, но он, как это часто бывает,  не слышит меня из-за звука бегущей воды, и мать силой выводит меня из дома... Сажает в свой жёлтый "Фольксваген-Жук", и мы мчимся по средневековому Парижу. Я пытаюсь позвать на помощь,  но люди меня не слышат, и почему-то совсем не замечают такую странную штуковину, как автомобиль. Я умоляю свою мать, говорю ей что-то вроде: "Мама, отпусти меня, у меня дома остался ребёнок... Пожалей хоть его! Это же твой внук!" Она дико хохочет и говорит: "Нет, маленькая шлюшка! Сейчас ты поедешь КО МНЕ домой!" Я понимаю с ужасом,  что ни Клода, ни Нико я не увижу больше никогда... Внезапно Париж исчезает, и я узнаю улицы Саратова. Мать привозит меня на кладбище,  подводит к одной из могил, сама исчезает. Я вижу,  что это её надгробие с надписью: "Преображенская Виктория Юрьевна". И на портрете она - красивая такая! Я пытаюсь прочесть годы жизни, но не  могу - вместо них: "666-666-666". Трижды повторяющееся дьявольское число.  Я просыпаюсь в холодном поту. *** Второй сон был ещё ужаснее. Снова наше убежище. Снова стук в дверь. На сей раз стучит Клод, и я бегу вниз, чтобы впустить его. Он очень злится, потому что он забыл  какой-то очень важный документ,  и к тому же страшно проголодался. Я пытаюсь успокоить его, мы идём на кухню, где чудесным образом очутился вполне себе  современный холодильник. Клод тяжело садится за стол, я открываю холодильник,  но с досадой замечаю, что еды там почти никакой: только буженина в бумажном свертке; клубника в хрустальной вазе;  и взбитые сливки в баллоне, которые я очень любила, когда жила в своём времени.  Извиняясь за скудное меню, я предложила ему мясо, которое выглядело довольно  аппетитно, однако Клод поморщился и завернул его снова. - Кажется,  ты не так уж голоден, малыш, - дерзко усмехнулась я, сделав ударение  на последнем слове. - Меня мучает голод иного рода, глупенькая, - он взглянул на меня прожигающим насквозь взором... - Подожди, куда же без десерта... - бесстыдно улыбнулась я. Щедро покрыв клубнику   белоснежным облаком сливок, я села на колени к Клоду и принялась кормить его этими ягодами и ела их сама. При этом мы вели себя без всякого стыда: обменивались откровенными ласками, поцелуями, смешанными с укусами,  причём старались сделать друг другу больно, шептали друг другу пошлости, хотя в реальности никогда так себя не вели. Я нарочно пачкала пальцы в сливках,  чтобы он облизывал их... Эти игры довели нас до такой степени нестерпимого желания, что мы были готовы лечь на пол, чтобы заняться любовью прямо здесь... и уже собирались сделать это... Как вдруг я заметила, что лежащий на столе свёрток с мясом зашевелился. Я протянула к нему руку. Любимый нежным жестом попытался остановить меня, перехватив мою руку, но я выдернула ее, развернула свёрток и... вместо куска буженины я увидела, что там человеческая рука... Присмотревшись, я увидела,  что это рука моей мамы. Синюшная, мёртвая, как бы отрезанная,  она все же шевелилась, а на безымянном пальце красовалось серебряное колечко  с надписью: "Спаси и сохрани", которое мы вместе покупали в церкви,  куда ходили на Рождество. Страшная рука шевелилась, пытаясь прикоснуться ко мне... А я знала - если ей это удастся,  она меня с собой  утянет. Я дико закричала, а Клод, разозлившись, скинул со стола все: баллон со сливками, злосчастный свёрток с рукой и вазу с остатками ягод. Красивый сосуд со звоном разбился на мелкие кусочки, клубника превратилась в кровь, а страшная рука трепыхалась на полу, в луже этой крови.  Я продолжила кричать и проснулась. *** В третьем сне все было немного иначе. В дверь стучала уже я сама, подойдя к убежищу. Я выглядела, как женщина 21 века - волосы завязаны в высокий хвост при помощи резинки; а одета я была в мамин шифоновый костюм - длинную юбку и блузку - который мы бабушкой сами для нее сшили. Как и в реальности, юбка была мне заметно длинновата, впрочем, в Средневековье короткой одежды практически не было. Стоя на пороге дома, я чувствовала,  что случится нечто страшное, но ничего страшного не было. - Входи, - раздался бархатный голос Клода. Я вошла и увидела,  что он сидит за столом,  на котором стоят 2 чашки с горячими напитками. Одна из них моя, большая, из которой я пила, когда жила у себя дома. - Присядь, выпей,  - с улыбкой сказал он. Я села на свободный стул, взяла чашку в руки и попробовала напиток на вкус. Я  подумала,  что это, должно быть, мой обычный противозачаточный отвар, но оказалось,  что это чёрный чай, так любимый мною, по которому я уже очень соскучилась. - Спасибо,  Чародей,  - с благодарностью сказала я. - Пустяки, - улыбнулся Клод.  - Я знаю, как ты любишь чай. А я кофе выпью. Я удивилась - откуда у него эти современные напитки? Но в его чашке был налит ароматный кофе! Однако, присмотревшись, я заметила на столе кое-что ещё - наручные часы моей мамы - чёрные, с золотыми стрелками и циферблатом. - Откуда это у тебя? - спросила я,  пристально взглянув на возлюбленного. Немного растерявшись, он взял часы, бросил их в чашку с кофе... Тут же часы и напиток исчезли, будто испарились, и чашка была пуста... Я изумлялась про себя,  а Клод кротко сказал: - Вот видишь,  ничего нет. Я ждал тебя более 500 лет, малышка,  но мы победили время... Теперь все, все будет хорошо. Я люблю тебя.  Я хочу тебя. - Возьми меня сейчас! - воскликнула я. Мы поспешно встали и бросились в объятья друг друга. Причем одежда на мне изменилась - юбка исчезла вовсе, а слегка удлиненная блузка превратилась в ультра-мини платье (к которым я питала особую слабость в своем времени) очень странного асимметритричного фасона с одним рукавом, одним оголенным плечом и пришитой по низу кружевной оборкой. Я оказалась одета, как для ночи сладострастия, хотя был день. Животная похоть овладела нами. Я стала срывать с него одежду, и пуговицы сутаны с шумом падали на пол. - Ты так нетерпелива,  Нимфа! - рассмеялся он и повел меня наверх,  в спальню.  Не в силах контролировать себя, мы не могли удержаться от неистовых поцелуев и бесстыдного смеха, смешанного с животными стонами. Я сгорала от нетерпения, тело изнывало от страсти, желая снова познать блаженство плотской любви... Осталось совсем немного... Мы зашли в комнату и увидели мою мать. Она висела в петле, посреди спальни,  а стул был опрокинут. Тело матери раскачивалось в петле, лицо было обезображено, голова безжизненно склонилась набок. А на руке надеты часы. Те самые. Я закричала и проснулась от крика... *** Эти кошмары мучили меня,  забирая всю энергию и сводя с ума. Если ярко выраженный эротический контекст можно было объяснить нашим многомесячным воздержанием на фоне беременности и родов (которое продолжалось до сих пор), то образ мёртвой матери не поддавался никакому объяснению,  кроме того, что она погибла ужасной смертью и теперь преследует меня,  мстит мне, уничтожает меня. Но как же так?! Она меня так любила! Она мною жила! Она никогда бы не причинила мне зла! Да и как она могла  умереть?! Она же ещё так молода! Или же она покончила с собой?! Она же постоянно снится мне повешенной! Нет! Этого просто не может быть! Она никогда бы с собой так не поступила. Она была такая весёлая, жизнерадостная! Человек-праздник, человек-улыбка! К тому же, она работала кризисным психологом, до того, как я заболела... Она стольких отвела от бездны, стольким помогла! Ей могли позвонить клиенты в любое время дня и ночи, и она не клала трубку до тех пор, пока не убеждалась, что человек не успокоен. Её обожали, её боготворили, и только Господь знает, скольких людей она спасла силой своего слова! Да! Она была потрясающе сильной! Потом, когда я заболела из-за Эжена, она была вынуждена прервать карьеру, а потом отец настоял, чтобы она больше не работала, потому что, по его мнению, мамина работа делала её слишком нервной. Он пообещал,  что будет сам нас обеспечивать! Что-то, а уж обещать папа умел! Сделавшись старше, я стала всерьёз подумывать о том, чтобы продолжить мамино дело, но пойти чуть дальше неё и стать замечательным психотерапевтом,  кроме того, разработать свою нетрадиционную методику лечения без нейролептиков и прочей дряни. Мама не очень-то поддерживала мой выбор,  опасаясь, что моя нежная душевная организация не выдержит подобной работы. Но чем больше мама возражала, тем сильнее я утверждалась в своём выборе. А потом я узнала об измене отца и о своей мерзкой сестрёнке. Тут уж стала не до планов! А потом я и вовсе пропала у Клода. Моё бесследное исчезновение - единственное,  что могло бы заставить маму что-то сделать с собой! Да, иногда ссорились мы довольно энергично, (с кем не бывает)  но я была для нее жизнью, а она - для меня!Значит, если она покончила с собой,  это только моя вина.   Я старалась не думать об этом, но кошмары постоянно повторялись. И я вновь боялась засыпать. Клод,  которому я все рассказывала, объяснял это тем, что меня мучают демоны.  Мы вместе молились перед сном, он крепко держал меня в своих объятиях,  а по-другому я уснуть уже не могла. Это вроде бы помогало, страшные сны стали повторяться реже... А потом я неожиданно встретила новую любовь, изменившую всю мою жизнь...