Театр – представление, мир – сцена

Ульянова переминалась с ноги на ногу, ожидая на остановке неподалеку от университета. Общественный транспорт то и дело останавливался рядом, но девушка не спешила проходить в салон, увлеченная записями в смартфоне – советами от Кристины, данными во время репетиции. Нужно будет доработать костюмы и сделать несколько корректировок в своей игре. Не помешает также проверить аниматронную куклу – Крис настаивала на ее участии в представлении. – Ты с ума сошла? – раздалось ворчание Барановского, сунувшего студентке свою куртку в руки. – В одной футболке? Ночью? Не август на дворе. Полина глупо улыбнулась, пристыженно опустив голову, и набросила черную кожанку на плечи, сразу же закутавшись в нее по подбородок. Толстовку пришлось отдать одногруппнице на репетиции да еще извиняться за повреждения на ткани и запах гари. – Спасибо, что встретил. Устала ужасно, голова гудит, сил соображать как до тебя добраться нет. Ты как? – По сравнению с тобой – как огурчик, – выдохнул Сережа, подхватив девушку под локоть без лишних вопросов. – Держись, а то свалишься еще. Девушка усмехнулась слабо и, повинуясь, последовала за ним в сторону поместья Ольги Анваровны. Разговор не клеился. Рассказывать о своих переживаниях Барановскому было нельзя, а спрашивать о его собственных бессмысленно – ни помочь советом, ни поддержать Полина не сумеет. Только дел наворотит опять, а семье деда Славы вновь придется разгребать. Так и шли они молча, поглощая свои мысли в ночной тишине города. В рюкзаке зажужжал мобильный – на него поступил звонок. Полина шустро стянула сумку с плеча, отыскала телефон среди множества других вещей и, не глядя, приняла вызов. – Где тебя носит?! – закричал мамин голос в трубке. Полина невольно поморщилась, качнув головой, и шумно выдохнула. – Второй день дозвониться не могу! Бабушка волнуется, я волнуюсь! А от тебя ни словечка! – Прости, я вся в учебе, – привычно соврала Ульянова, шаркнув ногой по асфальту, – сейчас с репетиции иду. – Ты время видела?! – продолжала возмущаться матушка, не смягчая тона. – Десятый час! И, зная тебя, всю ночь опять будешь сидеть за своими вырезками и картонками. – Декорациями, – поправила Полина спокойным голосом. Сережа огладил ее плечо, пытаясь негласно подбодрить, прекрасно зная, как тяжело дается Полине родительская гиперопека. – Где ты вчера была? – резко перевела тему Надежда Витальевна. Вот и приплыли. Полина сглотнула, покосившись на Сережу и, обхватив его ладонь своими пальцами, несмело произнесла очевидную для всех ложь, но столь необходимую для спокойства матери: – У Жана оставалась. – Полина! – вскрикнула матушка, приложив ладонь ко лбу. – Так, ладно. Ты девочка взрослая? Взрослая. Возвращайся домой. Нужно поговорить. – Мам, мы не... – Полина, это не обсуждается. Жду тебя. Звонок сбросили. Ожидаемо. Полина опустила руку с телефоном, гортанно не то зарычав, не то застонав от отчаяния. Моральные наставления от матери – совсем не то, чем она хотела бы сейчас забивать себе голову. На комплименты не вестись, до свадьбы не спать, а если спать – предохраняться – она слышала эти банальности с шестнадцати лет, и глупые разговоры при поступлении в университет стали только чаще. Конечно, было очевидно, что с новым «ухажером» матушка вновь начнет лапшу на уши дочери вешать, но чтобы так сразу... – Опять она начинает? – предположил Сережа, неуверенным движением проводя ладонью по темной макушке, затем пальцами проходясь по напряженным вискам. – Полин, если я могу чем-то помочь... «Не можешь. Мы это проходили». – Просто оставь меня. Маме тебя лучше не видеть, только хуже будет. Еще проституткой меня считать начнет, мол с двумя сразу мутки мучу. А она может, – протянула тоскливо Полина, проведя по лбу. – Как же это всё надоело, ты не представляешь. – Не представляю, – бодро отозвался Барановский. Его семья – алкоголики, готовые за лишнюю бутылку бадяги половину квартиры вынести. Его с раннего детства лишили какой-либо заботы, но Сережа, в каком-то смысле, был этому только и рад. Гиперопеку он бы не пережил. – Прости, вечно забываю, – выдохнула Ульянова, ободряюще похлопав товарища по плечу. – Пойдем, провожу до твоей улицы. Обещаю на глаза матери не попадаться.

***

– Мама спит, давай тут поговорим, – с порога встретила дочь Надежда Витальевна, набросив поверх домашнего халата осеннее пальто – не по сезону, зато тепло. Полина прищурилась недоверчиво, но всё равно согласно кивнула, ступив ближе – отказаться не вышло бы, ей это известно лучше прочих. Они вместе прошли к детской площадке, тускло освещенной одиноким фонарным столбом, и уселись по разные стороны скамейки в тени клёна. – Послушай, – Полина, зная характер матери, постаралась заранее сгладить углы дальнейшего разговора, – у нас ничего не было. Мы пересеклись вечером, после моей учебы, заговорились, дошли до его квартиры. Он предложил остаться, я пообещала, что напишу вам с бабушкой, чтобы вы не волновались, но, только усевшись на диван, вырубилась. День был тяжелый, сама помнишь мое расписание. – Полин, – Надежда слабо улыбнулась, робко обхватив кончики ее пальцев своими. Ей важен был контакт с собеседником, дело привычки, по всей видимости. – Вам нужно расстаться. – Мам, давай я сама буду решать, с кем мне быть, – выдохнула Ульянова, оттолкнув мамину руку. Чего она ожидала? Поздравлений? Поддержки? Добрых слов? Нет, конечно, этого не будет. Всё повторяется по кругу. С Сережей было точно также. Мама часами отговаривала ее от отношений с рокером, приводя в пример с десяток новостных сводок, о том, как артисты, подобные ему, спиваются в усмерть, закидываются разными веществами до рвоты пеной или изменяют своим вторым половинкам с симпатичными фанатками. – Милая, – ласково, но отчего-то печально позвала матушка, и Полина, набрав воздуха в легкие, отозвалась резким: – Чего? Скажешь, что и он плох? Тогда я вообще не понимаю, чего ты хочешь от моего будущего мужа! У тебя слишком высокие стандарты! – Дело не в стандартах, – покачала головой женщина, сложив ладони на своих коленях. – Ты не знаешь его. Жан... Иванович – эгоистичный, лицемерный человек. Полина поперхнулась от неожиданности и вскинула в удивлении брови. Вот уж какого заявления она не ожидала услышать. – Васенька, – мамин голос дрогнул, стоило ей только назвать отца Полины по имени, – Васенька работал с ним. Довольно продолжительное время. Нахваливал его, постоянно рассказывал, какой из Жана замечательный врач, мол, он – ангел во плоти, спасающий жизни. Васенька хотел быть на него похожим. Думал даже подать документы в институт на хирурга. Но, сама понимаешь, – она хрипло вздохнула, – не сложилось. Надежда Витальевна слабо улыбнулась, стараясь не выдавать своей тоски по мужу ни в голосе, ни в жестах, но слезы сами собой рвались наружу. Полина придвинулась к ней, положив свою ладонь поверх маминой, стараясь поддержать. Она тоже скучала по папе, но отпустила эту печаль несколько лет назад, повстречав Сережу. Надежде, взвалившей на себя воспитание ребенка и уход за пожилой матерью, было гораздо сложнее пережить утрату. – Его последний вызов был к маленькому ребенку. Высокая температура, кашель, рвота. Васенька спешил очень. На улице стоял январь, как сейчас помню. Холод ужасный. Лед. На углу не справился с управлением. Визг колес, говорят, стоял жуткий. Жан тогда дорогу переходил с кем-то, по правилам, но очень невовремя. Васенька пытался избежать столкновения, но, – Надежда тихо всхлипнула, сжав руку дочери в своей, – не сумел. Тело отбросило на несколько метров, а Васенька в столб влетел. Весь капот промяло. Ногу зажало приборной панелью. Крови много было. День рабочий, людей на улице мало, но они пытались помочь. Вася, говорят, просил его оставить, пешеходов проверить. Жан Иванович быстро в себя пришел, будто и не его отбросило. А, может, и правда то была. Второй прохожий не выжил ведь. – Так в этом не было вины Жана, – Полина начала гладить маму по спине, пытаясь успокоить ее тоску. – В том – не было. Случайность.– Надежда всхлипнула вновь и, достав из кармана чистый носовой платок, утерла полные влаги глаза. – Васенька всегда старался всех спасать. Даже тогда. А вот его спасать никто не стал. Жан Иванович от операции отказался, сослался на травмы рук. А там черепно-мозговая травма, тяжелый случай. Другой хирург не справился. Васенька так и умер, – Надежда горько улыбнулась, стараясь сдержаться в последний раз, – на операционном столе. – Что в этом эгоистичного? Думаешь, Жан бы лучше справился с трясущимися руками? С вывихом? Или переломом? Мам, это просто совпадение! – Не было у него никаких травм! – воскликнула женщина со слезами на глазах. – Следующим же днем нормально работал. За день подобные увечья не затягиваются. Он просто солгал. Не пожелал спасать Васю. Не знаю, по какой причине. Слухи ходили, что он только за деньги лечит. А у Васи, как понимаешь, их не было. Может, они повздорили. Или причина в другом. Но это всё равно не правильно, – Надежда стиснула девичью ладонь в своей, – он клятву давал. Чертову клятву... – Мам, – Полина обхватила женские плечи, развернув собеседницу к себе лицом, заглядывая точно в ее глаза, – это простое совпадение. Жан не такой человек. Он старается помочь всем. В том числе и мне. Он заботливый, добрый и оберегающий, – щеки Полины с каждым словом заливались краской всё ярче. – Он бы не позволил своему пациенту умереть просто так, особенно, если это кто-то... ему знакомый... Голос Ульяновой стал тише. Девушка поймала себя на мысли, что сказанное Жаном раньше, в больнице, относилось не только к возлюбленным вампиров, но и к окружающим – друзьям, коллегам, соседям. Быть может, папа видел что-то, что ему видеть не стоило? Истинную сущность вампира? Тогда Жан действительно намерено... – Это просто совпадение, – горько усмехнулась девушка, отводя взгляд. Признавать правоту женщины она не собиралась, хоть и понимала, что ее заверения частично верны. Надежда несильно, но ощутимо стукнула дочь по руке, рывком поднявшись на ноги, не желая больше слушать ее оправданий. Расправив плечи, женщина втянула воздух через нос. – Я запрещаю вам видеться. Если узнаю, что ты продолжаешь с ним общаться – можешь попрощаться с театром! Полина подскочила следом, всплеснув руками. В груди закипала гремучая смесь обиды и гнева. – Ты не имеешь на это права! Это моя жизнь, прекрати лезть в нее со своими хотелками! В оглушительной тишине ночи раздался громкий хлопок. Полина дернулась в сторону – щеку осаднила хлесткая пощечина, жаром покрывая и без того румяную плоть. – Домой. Живо. Шумно сглотнув, Полина поправила лямку сползшего к локтю рюкзака. Потребовалось меньше секунды, чтобы принять роковое решение. Стальной взгляд ее впился в лицо матери. – Нет, – уверенно произнесла девушка, сделав шаг назад. – Что ты?.. – опешила женщина, напряженно поведя плечом. – Домой! Сейчас же. Не заставляй меня применять силу. – Нет, – повторила Полина, качнув головой, – я больше не маленькая девочка. Ты не можешь воспитывать меня. Всё! Это моя жизнь. Я решаю, что с ней делать. – Полина! Рванув с места, студентка побежала прочь, сама не зная куда, лишь бы больше не видеть осуждения в глазах матери, не слышать ее колких фраз и холодных речей. Ей надоело, что мама с бабушкой постоянно лезли в ее жизнь, пытаясь собственным опытом выстроить «лучшее» будущее. Но так нельзя! Это неправильно. Полине следует самой набивать себе шишки, учиться, преодолевать жизненные трудности. Не по чьей-то указке, не следуя чьим-то советам, а самостоятельно. Папа это понимал. Они – нет. И это чертовски ранит. Мобильный вибрировал в кармане куртки, но девушка даже не думала поднять трубку – очевидно, мама пыталась ее вернуть. Наверное, подуспокоилась, поняла, что натворила, переживает. Если ответить – будет извиняться, обещать, что такого больше не повторится, но Полина знала, что это очередная ложь, уже наступала на эти грабли и не один раз. Она бежала некоторое время без остановок. Минуту, две, пять, десять... кто знает, сколько времени прошло прежде, чем Полина начала задыхаться. Ульянова остановилась перевести дух на углу, рядом с аптекой и закрытым киоском с прессой. Глаза щипало от слез, горло хрипело тяжелым дыханием, легкие пылали жаром. Хотелось проклинать весь мир, родителей, себя. Хотелось упасть на кровать и просто заплакать, позволить эмоциям вырваться наружу. Хотелось объятий, поддержки, заботы. Полине хотелось так многого разом, что от тяжести собственных желаний начинало болеть сердце. Нет, не сердце. Бок. Место укуса шокера прорезалось острой болью, отзываясь ярким уколом на каждый вдох – видно, физические нагрузки ей были запрещены. Сделав несколько шагов в сторону, Полина прильнула плечом к кирпичной стене, вынимая из кармана мобильный. Несколько пропущенных от мамы – что, ожидаемо, – сообщения от Евгения, Сережи и... Жана. Девушка в растерянности сморгнула слезы, неловким движением мазнув по экрану, открывая последнее из сообщений. «Твоя мама звонила в больницу. У тебя всё хорошо? Ты у Сергея? Позвони мне, как будет возможность». – Ну, конечно, ты будешь звонить ему, – простонала Полина, понимая, что теперь придется оправдываться перед врачом. Ей было стыдно, что она вообще втянула доктора в семейные разборки – будто ему собственных проблем было мало. Выровняв дыхание и прочистив горло, Полина постаралась найти наименее болезненное для себя положение, после чего наконец нажала кнопку вызова и прислонила телефон к уху. – Привет, – первой поздоровалась. Голос, вопреки надеждам, всё же отдавал хрипотцой и слабостью. – Прости за это. Ну, за всё. – Что случилось? – Жан оставался спокоен. Вероятно, ему на самом деле не было никакого дела до проблем какой-то студентки. Верно, так и должно быть. Их отношения – фикция, пыль в глаза, фальшивка. Так почему, осознавая это, Полина не может сдержать всхлип, скатываясь по стене на землю. – Полина? – беспокойство зазвучало в голосе, а может, девушке это лишь послышалось. Хотелось верить, что он действительно может искренне переживать за нее. – Полина, что с тобой? Где ты? – Прости, – шмыгнув носом, Ульянова пыталась утереть глаза рукавом куртки, царапая пуговицами виски и переносицу. – Прости, прости, прости... – Полина, успокойся. Где ты сейчас находишься? Ульянова медленно подняла взгляд к вывеске рядом с аптекой, шмыгнув носом. – Прости, сейчас... Между улицой Глинки и Ленина, на перекрестке, рядом с парком, – пробормотала она, откидываясь назад, шипя себе под нос. Бок закололо сильнее, пришлось обхватить тот ладонью, сдавливая, лишь бы унять боль хоть ненадолго. Она напрочь забыла о необходимости купить лекарства, и, кажется, совершенно не могла вспомнить, куда положила записку с названиями, данную Жаном. – Домой идти не собираешься, верно я понимаю? – Жан не давил, не спрашивал о произошедшем, не уточнял о причинах случившегося, лишь желал узнать, в порядке ли она сейчас и есть ли место, где она может остаться. Он беспокоился? Нет, вероятно просто не хотел разбираться потом с ее матерью или препарировать труп глупой студентки, убитой где-то в переулке по собственной же глупости. – Хотела в отеле остаться, – соврала Полина, не думая. Она не знала что делать. Никогда раньше не планировала сбегать из дома среди ночи в слезах. Жан замолчал, обдумывая сказанное. Полина проверила звонок – секунды капали на счетчик, и она уже желала было попрощаться, когда доктор вновь подал голос: – Я в больнице. Если захочешь поговорить – я готов выслушать. Не захочешь – просто останься здесь на ночь. – Жан шумно выдохнул, вероятно, проведя ладонью по своей шее, снимая скопившееся в теле напряжение. – Не пойми меня неправильно, я просто... пришлые, сама понимаешь. Нигде сейчас небезопасно, но здесь я хотя бы буду знать, что ты в порядке. – Жан... – Я не буду спрашивать лишнего, обещаю. – Нет, я не об этом. – Немного помедлив, она уточнила, – я... не помешаю? «Не хотелось бы стать лишней проблемой», – добавила в мыслях Полина, скривив губы в подобии усмешки. Плечи задрожали, и ей пришлось зажать рот ладонью, чтобы сдержать очередной всхлип, рвущийся из груди. До тошноты становилось обидно от одной лишь мысли, что она вновь стала обузой для вампиров, поддавшись эгоистичному желанию помочь. – Нет. Закажи такси. Уже довольно поздно, транспорта можешь не дождаться. Девушка кивнула, вбирая воздух сквозь плотно стиснутые зубы. – Полина? Хочешь, я вызову машину? – Нет, – выдавила Полина, прочистив горло, – не нужно... Я скоро буду. Сбросив звонок прежде, чем вновь накатят эмоции, Полина опустила руку с телефоном на колени, несдержанно всхлипнув. Где-то вдалеке смеялись ребята, взрывая петарды в честь сдачи первых экзаменов в школе. В парке громко лаяли собаки. Мимо с ревом пронеслась пара мотоциклистов. Ульяновой казалась вся эта ситуация детской и глупой. Как подросток поругалась с матерью и не хочет идти домой, ревет как последняя дура посреди улицы, боясь признаться в собственной глупости, и бежит к человеку, которому дела до ее печали не должно быть никакого. Какая же нелепица. Сделав несколько надрывистых вдохов, Полина вызвала такси к своему местоположению. Водитель подъехал в течение пяти минут, остановился совсем рядом и некоторое время молча сверлил взглядом свою клиентку, стоило ей сесть позади, после чего наконец тронулся с места. – Простите, – осторожно подал голос мужчина, глянув в зеркало заднего вида, – но я должен уточнить: вам не нужна помощь? Полина не сразу поняла причину подобного обращения, лишь после приняв во внимание свой внешний вид – заплаканные глаза, мужская куртка поверх футболки, из вещей один рюзак – и обстановку – ночь, подозрительное место вызова машины и точка назначения. – Нет, всё хорошо, – она натянуто улыбнулась, осторожно утерев уголки глаз подушечкой большого пальца. – Точно? – Да. – Вас кто-нибудь встретит? – Да. – Немного помедлив, девушка отвела взгляд к замутненному окну. – Мой молодой человек. После этого водитель расспросы прекратил, и путь они продолжили в тишине. Погрузившись в свои мысли, Полина, кажется, ненадолго задремала. Тело ломило усталостью, голова льнула к плечу под собственным весом, а веки наливались сталью, постепенно смыкаясь. Она не была уверена, что в самом деле спала, ведь снов не видела и продолжала слышать окружающий шум: тихое гудение мотора, щелчки поворотника, скрежет дворников. На некоторое время она будто погрузилась в другую реальность – окутанную темной пеленой, одинокую и невероятно спокойную. Осторожный толчок в плечо привел ее в чувства, заставив сморгнуть наваждение и распахнуть в испуге глаза. – Прибыли, – слабо улыбнулся водитель, кивнув на лобовое стекло. Впереди виднелось здание больницы. Несколько уличных фонарей подсвечивали пост охраны, парковку и запасной выход, от которого вскоре отделилась человеческая фигура. – Не хотелось вас будить, но у меня новый заказ пришел. – Да, простите, – спешно забормотала Ульянова, вынимая из рюкзака легкий черный кошелек. Уточнив сумму заказа, она вытащила несколько помятых купюр и протянула собеседнику, одарив того невесомой улыбкой. Дверь хлопнула позади – Полина покинула салон автомобиля, забросив рюкзак на плечо уверенным движением. Не терпелось покончить со всем и поскорее лечь спать. Правда, найдется ли для нее место в больнице? Был ли в кабинете Жана диван? Если да, позволят ли ей его занять? Рядом раздались осторожные шаги. Полина дернула плечом, когда Жан случайно коснулся кончиками пальцев оголенной шеи, подхватывая лямку рюкзака. – Никаких больше встреч? – горько усмехнулась она, опустив голову и позволив стянуть портфель. Обида грызла изнутри, ковыряя и без того кровоточащие раны. – Ни при каких обстоятельствах, – с улыбкой на губах поддержал доктор, предложив локоть своей спутнице. Полина, не думая, приняла его, шумно выдохнув – сил не осталось ни на что. Ночью в больнице было тихо. В коридорах не было света. Сквозь приоткрытые окна с улицы доносился легкий цветочный аромат лета. Двери палат и кабинетов были плотно закрыты, а изнутри изредка доносился храп пациентов. Единственным источником света на первом этаже служила тусклая лампа в регистратуре, где молодая медсестра заполняла какие-то бумаги. Завидев врача, она несмело улыбнулась, махнув своей элегантной ладонью, и опустила взгляд в бумаги. – Как там Иван? – осторожно поинтересовалась Полина, когда они начали подниматься по лестнице на второй этаж. – Уже лучше. Потихоньку приходит в себя, но поддерживать разговор пока не может. – А Аннушка? – Переживает, – усмехнулся Жан. Дверь на лестницу тихо скрипнула, когда он толкнул ее вперед. – Но всё будет хорошо. Выкарабкается. Верно, выкарабкается. Должен. Да только что дальше будет, когда капитан говорить сможет? Расскажет о произошедшем? Обвинит других вампиров? А видел ли он их? И где они сейчас? Почему не действуют? Разве им не лучше избавиться от свидетеля? Или они не убивают? А живут ли они по закону, как семья деда Славы? Или у них другой закон? А сколько их вообще? И чего хотят? Женя писал что-то про девочку и убийство в какой-то глуши, но Полина толком ничего из его сообщений не разобрала. Они ищут девочку? Зачем? Для чего? Почему дед Слава вообще ее защищает? И защищает ли? – Полин, – Жан осторожно встряхнул девушку за плечи, – Полина, – легонько похлопал по щеке, приподнял за подбородок, заглядывая в красные и уставшие глаза. – Чувствую себя дурой, – просипела Ульянова, подняв ладони к лицу – глаза начинало щипать от подступающих слез. – Ничего уже не понимаю. Столько всего навалилось... Я запуталась. И не знаю, как это решать. Вечно лезу куда не просят, и вот результат. Довольно ожидаемо, да? – Пытаешься в чужих проблемах забыть собственные? Что-нибудь слышала про синдром спасателя? Полина отрицательно покачала головой. – Трудности в жизни случаются у всех, разные: серьезные и не очень. Важно лишь то, как ты их преодолеваешь. Всем иногда полезно разгрузиться, рассказать о проблемах близким, обсудить случившееся. Так ты обретешь либо поддержку, либо решение. И то, и то будет полезно – нужно принять ситуацию или разрешить проблему, если это возможно. Ульянова промолчала. – Почему бы не рассказать о случившемся Сергею? Мне казалось, что вы близки. Даже после всего... произошедшего. – Я не хочу грузить его, – Полина безразлично пожала плечами. На самом деле она и сама-то не до конца была уверена, почему решила пойти именно сюда, а не к Сереже. Он бы выслушал, постарался придумать совет – почти всегда нерабочий – и утешил, как утешал раньше, заключив в свои объятия. Но это было бы неправильно. – Значит, по-твоему, себя грузить его проблемами можно, а наоборот – нельзя? Саркастичная улыбка озарила лицо доктора в тот момент, когда он шагнул в собственный кабинет, щелкнув переключателем. От яркой вспышки света, поглотившей кабинет среди ночи, пришлось на мгновение зажмуриться. Полина услышала шаги – Жан отошел к столу и, плавно опустив на пол девичий портфель, стал сдвигать кресла друг с другом. Дивана в кабинете не оказалось. – Это другое. Его проблемы касаются нас обоих, они завязаны на Ольге Анваровне, а мои... они личные. И относятся скорее к вам, чем к нему. Девушка тихо прикрыла дверь и, подняв голову, встретила заинтересованный взгляд маркиза. – Ну, там... Мама оказалась против наших отношений. Я думала там что-то банальное, вроде: он староват для тебя, – в этот момент Жан сдержанно посмеялся, – или он известный на весь город любовник – он ненадежный. А там... об отце. Улыбка сошла с его лица. Маркиз нахмурил брови, в задумчивости постучав кончиком пальца по столу. – Ульянов Василий, верно? Собеседница отозвалась неясным «угу», понуро опустив голову. – Мне жаль. Не знаю, что там наговорила твоя матушка, но в той ситуации позволить умереть Василию – благодать для него же. Он видел, как после прямого столкновения с автомобилем, мои кости срослись, плоть затянулась, а все порезы моментально исчезли. Сама понимаешь, вопросы возникли бы. Выйди он на поправку – им бы занялись Хранители, а они в таких ситуациях... особо усердны. Полина вновь оставила сказанное без ответа. Она не злилась – здесь иное чувство. Обида, наверное? Из-за глупых законов вампиры выбирают кому жить, а кому умереть. Это не их ответственность, но они на себя ее взваливают. Позволяют погибнуть одним и одаряют бессмертием других. И за всем этим наблюдают третьи люди, ради сохранности тайны вампиров готовые сгубить не одну жизнь. В выдуманных историях про кровососов картина мира казалась более... романтичной, что ли. – Ты имеешь право злиться, – спокойно начал маркиз, подхватив девицу за руку и потянув за собой к обустроенному спальному месту. – Если хочешь – кричи, бей меня, оскорбляй. Я пойму. Заслужил. Ульянова слабо сглотнула. Голова гудела обилием переживаний и темных мыслей. Ей и впрямь хотелось ударить его, оскорбить, спросить за всё случившееся, но сил на это совершенно не осталось. Ни физических, ни моральных. – Не хочу. Жан остановился, опустив взгляд к ее хмурому лицу. – Тогда чего ты хочешь? Девушка не ответила. Только неловко пожала плечами. Она давно перестала задавать себе этот вопрос. С поступления в университет и по прошествию бесчестных споров с родными попросту прекратила о чем-либо мечтать. Ее желания вечно выставлялись в негативном свете, так с чего ей желать вовсе? Увлечение театром – вот единственная ее радость. И другого не нужно. Даже если это выступление станет последним в жизни Полины, она не будет сожалеть о содеянном и обязательно станет частью представления. Несмотря на тяжелые тучи надвигающейся беды, сгустившиеся над городом, и натянутые отношения с родными людьми. – Ничего. Уже ничего. Голос ее звучал подавленно, тяжело, мрачно. Было очевидно, что что-то гложит девичье сердце, но Жан обещал не задавать лишних вопросов, оттого только неловко шагнул ближе, притянув гостью в свои объятия. Он не мог помочь словом, не сумел бы решить ее проблемы и делом, но мог даровать хотя бы мгновение спокойствия и тишины. Может, именно в нем Полина так нуждалась. Нежные прикосновения холодных пальцев согревали тело, изнуренное прохладой ночи, разжигая в груди пожар давно забытых чувств. Ульянова прижалась спиной к мужскому торсу, робко коснувшись ладонью напряженных локтей. Она ничего не говорила, молчал и он – они общались иначе, невербально: телами, жестами, дыханием и сердцебиением. Полина не смела признаться в своих чувствах к маркизу, особенно теперь, когда знала так много. Возложить очередной груз на его плечи в попытке утолить собственное эго – это слишком жестоко. Непозволительно жестоко для человека, чья жизнь так коротка и хрупка. А просить о бессмертии – столь же глупо, сколь и самонадеянно. Жан ясно дал знать, что свою вечную жизнь считает проклятьем, и наделять этим «порочным даром» других не намерен. Впрочем, Полина и сама не смела грезить о бессмертии, разделяя в данном вопросе позицию маркиза. Наблюдать за тем, как жизнь вокруг постепенно увядает без возможности вмешаться и что-то изменить – это больно. Лицезреть гибель всех родных, близких и друзей невыносимо тяжело, тем более, что после рождения вампира человек должен умереть для всех остальных. Полина на мгновение представила себя в гробу, обитом алым бархатом. Рядом, прильнув к деревянному борту, склонилась в своем горе матушка, а за ней, шепча молитвы и благословения в дальний путь, стояла бабушка Нина. Чуть поодаль – однокурсники и Сережа. И, быть может, Жан. Навещал бы он Полину после ее смерти? А Женя? Аннушка? Дед Слава? Было бы им дело до очередной смертной девицы, закончившей свой век? – Жан, – тихо позвал женский голосок, разрывая тягучее молчание. Мысли накатили тоской, защипав глаза непрошенными слезами. – Можно попросить у тебя воды? Мужчина не ответил, молча исполнив просьбу – ему пришлось выйти в коридор, чтобы набрать воды из кулера. И в его отсутствие Полина, утерев намокшие веки, завалилась на спальное место, закрыв глаза руками. Ей требовался отдых. Сон поможет разогнать тяжелые мысли, а завтра тоску можно будет унять делом – в театре работы немеренно, да и репетиции планировались длительными. С семьей дела решит позднее. Как и с пришлыми вампирами. Полина обязательно найдет способ помочь семье Святослава Вернидубовича, а пока... пока ей стоит привести голову в порядок.