они могут любить

Они — словно буйный ураган посреди солнечного дня. Они дикие, несуразные, внезапные. Они недоразумение, неизвестность, нестабильность. Они такие непостоянные, что мозги в труху иногда. У них друг от друга разум пьянеет, туловище ведёт в сторону, а души тянутся друг к другу. Потому что по-другому ну вообще никак. Они, вроде бы, грубые. Ссорятся, ругаются — на повышенных тонах. С клишированными истеричными диалогами, доказательствами непонятно чего с пеной у рта и биением посуды об стену. Внутри тоже волны разбиваются о скалы, о проходящий мимо корабль «Спокойствие», переворачивая его, вытряхивая весь экипаж оттуда, с треском ломая деревянный корпус. В одних глазах — бушующее море, на котором просто глобальная катастрофа с цунами, торнадо и метанием молний в разные стороны. В других — ночь, когда чувствительность накаляется до предела. В других уровень ярости пробивает потолки, сжимает ноющее где-то в пятках сердце железными цепями и завязывает узелок на конце. Там ещё и страх где-то сидит, затаившись, потому что ссоры — это всегда стресс. Даже если знаешь, что это в порядке вещей, что так нужно, что они только так и могут. Страшно терять, страшно уловить в синих океанах холод, разочарование и презрение, страшно услышать хлопок двери, что набатом в сознании. И, когда заканчивается, — облегчение. Всё снова хорошо, он не сорвался, не психанул, не ушёл. И Саске, вроде, изучил уже характер Наруто, понял, что не сбежит ни за что, а всё равно в груди тревожно трепещет что-то ужасно-нестерпимое. Судорожно дёргаются струны в душе. Словно на нём гитарист-параноик играет. Наступает штиль. Успокаивающе-ветренный, с запахом морского бриза, едва касающийся. Саске чувствует, будто лежит в тёплом песке, возит по нему руками и ногами, создавая ангела, и его пят дотрагивается пена от морской волны. В сердце больше не бушует. Сердце сейчас Наруто снова залепляет своими фирменными пластырями, целует его по всему периметру и ластится к нему своей щекой. Наруто его сжимает в объятиях, и Саске кажется, что хруст костей — это по-настоящему, а не плод воображения. Узумаки ему горячо шепчет на ухо что-то извиняющееся, розово-романтичное и обещает стараться больше, обещает держать себя в руках и не срываться по мелочам. Учиха, хоть и знает, что примерно через неделю их ждёт такая же сцена, верит, тяжело и почти обречённо усмехается, тычется носом в напряжённое плечо, перебирает светлые локоны на затылке и вполголоса говорит, что верит в него. И даже не врёт. Потому что реально верит, болеет за него каждую секунду своей жизни, целует за ухом и не даёт упасть на колени. Саске знает, что раньше всё было хуже, раньше Наруто вообще с трудом контролировал свои эмоции, так как у него их в арсенале много и не все они положительные. Саске и влюбился в него такого — взбалмошного, интенсивного, энергичного. У него все действия максимально хаотичные, что предугадать какое-либо — невозможно. Он переносное зарядное устройство, всегда с собой, всегда заряжает. Наруто всегда на двести процентов, искрится, электризуется, и Саске придерживает его за локоть, поджимает губы, качает головой. Учиха прекрасно понимает, что Узумаки устроен так, что ему бы всем показать, насколько он солнце, насколько у него полная батарейка, и вообще он со всеми поделиться может, вот, только попроси — и тебе уже улыбаются лучезарно, скачут вокруг, как хоровод водят, и тараторят без остановки. Но Саске его одёргивает. Да, хочется самому ловить эту озорную улыбку, еле видные ямочки на румяных щеках и взгляд летнего ветра, однако нельзя. Потому что следуют за этим недели мрачных туч, ливня стеной и непроглядного тумана, который застывает над озёрами будто навеки. Учиху трясёт, как от холода, когда он вспоминает такого Узумаки. Ему до учащённого дыхания страшно получить такого Наруто ещё раз. Опять. Снова. То время, когда Наруто исчерпал себя всего, у него в памяти словно задымлено, перекрыто дешёвой замазкой и опечатано полосатой лентой с надписью «Не входить.» Вроде бы, пережили и слава Богу, забудьте, оставьте в прошлом… Но нет. Всё ведь не так просто. Саске же замечает, как Узумаки выдыхает от облегчения, отсмеявшись, как дышит глубже и реже, стараясь сдержать в себе невнятные порывы и вовсе не радости, как улыбается по инерции и всё чаще судорожно придумывает темы для разговора, чтобы не молчать неловко, хотя таких проблем у него в обычное время не возникает. И Саске сразу понимает: не в порядке. Поэтому берёт ответственность за его состояние на себя. И это даже не чувство долга, это не желание возместить за появление Наруто в его жизни, не способ выражения благодарности. Это потребность. Та самая, которая зудит под кожей, врезается острым скальпелем в плоть и медленно-медленно ведёт, разрывает покровы, впивается в мышцы и рвёт суставы. В мыслях бьётся о стенки сознания: «Надо спасать.» Саске натянуто-учтиво улыбается его друзьям, мягко берёт за предплечье и уводит домой. Узумаки даже не сопротивляется, только пытается ещё что-то сказать, что-то притянуть за уши, описать погоду, но Учиха останавливает его поцелуем в подбородок и поглаживанием по твёрдой спине. И у Саске внутри сердце скулит так, будто его кто-то сжал, подобно руке с эспандером. Потому что Учиха как будто рукой до души дотрагивается, чувствует, как там чёрство, бездыханно и никак. У Саске мир кренится, когда Наруто пытается выдавить лёгкую улыбку напоследок. Саске хочется стереть это безобразие, хочет вдавить в кровать, расцеловать это смуглое лицо и приказать, чтобы никогда так больше не делал. Дома — лапша, кофе-чай и разговоры. Саске знает, что вытянуть слова из Узумаки надо. Не те, которые на отвлечённые темы, не те, которые «у меня всё в порядке, я счастлив и живу жизнь». А самые настоящие, которые правда, которые из глубины души. Саске помнит, что Наруто врать не умеет, сначала поломается немного, потому что стыдно взваливать на другого свою ношу, а потом плотину прорвёт. Саске сам чувствовал то же самое, когда внутри такие фейерверки, импульсы и стаи воронов, что поделиться с кем-нибудь надо, иначе — катастрофа, разрыв чего-то внутри и смерть на каком-то подсознательном уровне, когда ты прямо физически ощущаешь, как всё в тебе увядает, теряет окраску и отключается, словно провод от аппарата жизнеобеспечения оборвали резко. И у Саске тогда был Наруто, который взял его за морозные прокуренные ладони, тепло заглянул в глаза, как в плед укутал, и осторожно начал выуживать дымящиеся окурки проблем, потушенные об его сердце, подцепив их крючком. Так почему сейчас у Наруто не может быть Саске, который ему любимую лапшу приготовил, чай фруктовый заварил, шоколад дольками поломал, плечи ловкими пальцами размял и грудью к спине прильнул потом? Ведь в этом и заключается сила любви — в спасении друг друга. Наруто первое время мнётся, уплетает лапшу и сыпет благодарностями, похвалами за такое чудесное блюдо. Саске молчит, едва слышно дышит, расположив подбородок на крепком плече, и тем самым показывает, что разговора не избежать. Узумаки сглатывает шумнее, облизывает губы нервно и склоняет голову. Перед смертью не надышишься, что называется. Саске терпеть не может, когда во время разговора не может отследить весь спектр эмоций в глазах, перемены настроения в складках на лице и подрагивающие губы, поэтому осторожно обходит, присаживается на корточки перед Наруто, поглаживает чувствительные коленки круговыми движениями и терпеливо ждёт. Узумаки бегает взглядом по бледным пальцам, обрисовывающим его ноги, в надежде найти там ответ на вопрос: как ему быть? Он абсолютно не знает, с чего ему начать, не ждёт наводящих вопросов от Саске, потому что выучил, что такого не бывает, и даже не понимает, как ему описывать свои чувства. Ведь вроде они есть, их испытываешь так отчётливо, так ясно, что, кажется, готов написать целое эссе, но как только вслух их надо проговорить — тупик. Всё, в сознании стена, язык будто связали в узел, а в мыслях нет ни единой зацепки, с помощью которой можно было бы положить начало исповеди. — Да я не знаю… — хмурится, шарит своей ладонью по коленям и цепляется за длинные холодные пальцы, которые сейчас — последний спасательный круг, — Ну, там типа… Как будто как-то… Пусто, что ли. Не знаю. Кажется, что нету ничего больше. Вот… как там в фильмах и романах сопливых говорят? Типа сердце из груди вырвали. Но всё равно не так… его как бы… выжали, что ли. Да, что-то типа этого… Саске важно кивает, большими пальцами поглаживает немного красноватые после улицы костяшки на тыльной стороне ладони, старается игнорировать затёкшие икры и сходу придумывает решение насущной проблемы. Это, на самом деле, вообще не его, ему такое не по душе, не подходит, и Учиха, сколько себя помнит, всегда сторонился таких затей, и делать бы ему так дальше, потому что немного в нашем мире таких людей, у которых мозги на месте с рождения, но… но есть Наруто, у которого врождённое, кажется, отсутствие здравого смысла, которого хлебом не корми, дай вытворить что-нибудь эдакое. И Саске думает, что романтик в нём всё же умер, раз он готов-таки идти на такие уступки, лишь бы его Узумаки улыбался искренне, а не с трудом, светился солнечно и естественно, а не светоидиодно, и вызывал восхищение вперемешку с гордостью, а не затухал на глазах, выглядя потерянным домашним котом, которого хозяева неожиданно выбросили на промозглую улицу. — Слушай, а хочешь… — начинает Саске, замолкает, формулируя мысль, и видит, как интересуется Наруто, — хочешь мы станем безумными? На время, конечно. В смысле мы… будем творить прям лютую дичь… Ты же любишь такое. И мы сможем… таким образом мы сможем наполнить твоё… твоё сердце жизнью снова… вот. Узумаки пару мгновений совершенно изумлённо хлопает светлыми ресницами, таращится на уже засомневавшегося в своей идее Учиху и даже позволяет пальцам разжаться, челюсти отпасть, а дыханию задержаться. Он почти уверен, что ему послышалось, но Саске, видимо, всё ещё ждёт ответа, кусает губу и стоически держится на корточках, хотя мышцы ног вот-вот сведёт судорогой. — Угу… — мычит на выдохе Наруто и закашливается, потому что вся дыхательная система как-то полетела в тот момент, когда кислород опоздал, а Узумаки не выдыхал ровно до сего момента, и восстановиться теперь было как минимум трудно, хотя выдавить из себя что-то казалось задачей посложнее, — Да… В смысле, конечно, да!.. Я бы… я бы очень хотел. Правда. Очень. Но… разве ты будешь в порядке? Ты же ненавидишь всё такое… ну… — Наруто, — серьёзно обрывает Саске и заглядывает в самую глубину вновь заискрившихся океанов, — Я буду в порядке, когда ты будешь в порядке. — Фу, дурак! — Узумаки отмирает спустя пару секунд, еле слышно смеётся, словно шуршание листьев под ногами в жарком начале осени, и стукает кулаком в острое плечо, — Ты что, надушился туалетной водой с названием «пафос»? — Пафос — это такое понятие в литературе, идиот, — расслабляется Саске, когда видит первые проблески солнечных лучей сквозь плотные серые облака, и тоже позволяет себе лёгкую улыбку. Всё налаживается, потому что у них иначе быть не может. Потому что у них свой мир отдельный, в который они сбегают, оставшись наедине. Им там хорошо, спокойно, ведь чувствуют — родное место. У них дом находится друг в друге.

***

Зима… Но крестьянин не торжествует и не обновляет путь на дровнях. У нас здесь немного иная ситуация. У нас здесь два сумасшедших девятнадцатилетних подростка. У них каждый день — какая-то невразумительная оргия, у них семь пятниц на неделе, и, кажется, они умудрились отморозить себе последние клетки мозга. Они едят ведро шоколадного мороженого на улице при минус двадцати пяти, сидя на спинке скамейки, норовя получить серьёзные заболевания. Но Саске лицезреет, как Наруто балансирует на заднице, заливисто смеётся, когда заваливается назад и чуть не грохается спиной в снег, и морщится от чувствительности зубов к холодному, и Саске готов заболеть хоть туберкулёзом и схватить менингит, лишь бы поставить этот момент на вечный повтор и никогда больше не возобновлять действие. Они на электричке добираются до деревни, в которой вот уже несколько десятков лет пустует участок Учих. Саске думает, что, раз про это место уже все тридцать три раза забыли, значит можно внаглую оккупировать его и провести там день. Они специально предварительно закупились маринованным мясом в гипермаркете, захватили лопаты из дома и отыскали болоньевые штаны, чтобы пожарить мясо на шампурах на мангале, попрыгать с крыши одноэтажного дома в глубокие мягкие сугробы и немного очистить участок от значительного уровня снега. Саске не помнит, когда в последний раз испытывал столько адреналина, выделывая такие сальто-мортале в полёте, что любой другой за сердце схватился бы сразу, и наслаждения, наблюдая за кувыркающимся в снегу и визжащим Узумаки. И Саске понимает: возвращается. Они берут старые коньки и бегут на заледеневшее озеро. Они похожи на взрослых детей, которым когда-то где-то не хватило и теперь предоставляется возможность возместить. У Учихи бегущей строкой в голове светится: «Опасно». И ведь правда: лёд образовался самым природным образом, никто его не заливал, на прочность не проверял. Вероятность пойти на дно — девяносто девять и девять десятых процента. Значит, у них есть всего один вариант — удержаться на этой одной десятой процента того, что всё пройдёт на «отлично». — Саске! — с середины озера машет Наруто Учихе, который только что доехал до берега, чтобы отдохнуть. Ноги ноют, щёки горят, а глаза неотрывно следят за озорным Узумаки, — Смотри, как я… Ой. Наруто замер, услышав гулкий треск. Затем ещё один. И ещё. И это было настолько оглушающе в тишине зимнего леса, что Узумаки даже растерялся, глядя на ломкие линии, шедшие от лезвий его коньков. Конечно, произошло то, что просто не могло не произойти. Тем более с ними. — Наруто? — настороженно позвал Саске, подорвавшись с места. Сердце — тоже, поэтому теперь отбивало какой-то бешеный ритм, за которым не поспевал сам Саске. Казалось, оно разрасталось всё больше своим пульсированием и сдавливало грудь, не позволяя воздуху поступать в организм, — Наруто, что происходит? — Саске, это… — Узумаки поглубже вдохнул, мысленно досчитал до трёх и… и рванул к берегу на всех порах, — это пиздец! Наруто разъезжал на коньках так быстро, как не умел никогда, постоянно глядел под ноги, выхватывал глазами многочисленные трещины и пытался вслушиваться в крики Саске. Учиха стоял в месте, где лёд уже переходит в снег, беспрестанно звал Узумаки и орал что-то бессвязное и нечленораздельное. У обоих в ушах стучит волнение. Наруто ясно ощутил на себе, что значит «жизнь перед глазами пронеслась», а Саске понял, что больше никогда и ни за что не согласиться на такую небезопасную авантюру, потому что сердце его грозилось разорваться в клочья от беспокойства о жизни родного человека. У берега Наруто даже не старался остановиться, по инерции катился вперёд на той же высокой скорости и уже на подходе громко хохотал. Учиха раскинул руки в ожидании и даже не возмутился, когда в него впечаталась нелёгкая туша. Они свалились в ближайший сугроб, сжимая друг друга в крепких объятиях, чувствуя, как наконец-то отлегает. Наруто даже выдавил одну слезу облегчения, которую, впрочем, никто не заметил, и продолжил смеяться, ощущая, как отпускает, как валится тяжесть с плеч и теплится осознание в душе: жив всё-таки. — Господи, ты… — рычал Саске, носом зарывшись поглубже в тёплую шею, чуть прикусывая кожу, чтобы не позволить голосу задрожать от переизбытка эмоций, — Какой же ты придурок, идиот… просто редкостный… Твою мать, слава Богу. А в голове вертится мысль: «Удержались.» Сегодня у них в дальнейшей программе отогреться у домашней печи, восстановить потраченные нервные клетки, выпить горячего фруктового чая, ромашкового, какао и попробовать цикорий, потому что никто из них этого не делал, а, так как они, вроде как, устроили себе марафон исполнения безбашенных желаний, шанс упускать не стоит, хоть этот горький напиток потом окажется где-нибудь в кустах. А завтра уже отъезд. Потому что университет никто не отменял, как и родителей, звонки которых эти дети сбрасывали все дни изоляции от реальности. И Саске мог бы, наверное, взгрустнуть, так как эти редкие счастливые дни хотелось проживать из раза в раз, но глядя на то, как восстал из мёртвых Наруто, как снова задышал полной грудью, как опять начал хохотать с любой мелочи, как возобновил свои не всегда смешные приколы и розыгрыши, как вновь стал тем нелепым дурнем, способным развеять любую неловкую или напряжённую ситуацию своей широченной и яркой улыбкой, ему хорошо. Ему горячо на душе, щиплет в глазах и носу и сводит челюсти от желания вторить солнечному чуду и улыбнуться так ему несвойственно. Грудь распирает безмерная гордость за своего мальчика. И за себя тоже. Потому что помог, в первые в жизни исцелил от мрачного недуга, с которым порой приходилось сталкиваться самому, и от осознания этого факта дыхание спирало, ведь это… необычно. Когда ты спасаешь другого человека, а вместе с этим лучше становится и тебе. И Саске понял: его состояние целиком и полностью зависит от состояния Наруто. Они будто связаны крепкой верёвкой или обычной красной ниткой. Они всегда вместе, даже когда далеко друг от друга. Они не замечают расстояний, тянутся друг к другу, как намагниченные. У них друг без друга ломка начинается. У них сердца в унисон каждый раз. У них глаза в глаза, синие глубокие моря и чёрные межгалактические дыры, в которых скрывается вся вселенная. Они — одно целое, неделимое, склеенные осколки разбитой вазы, крепкое сцепление рук. Они — это любовь без перебоев.