Folie à deux

2000

      Первая встреча с доктором Уэллсом была еще в детстве, и она едва ли была запоминающейся.       Он по-прежнему находился рядом с ней, забывая о том, какими стеклянными и мертвыми могут быть простые и добрые глаза его матери. Она покинула место своей смерти вместе с ним, присутствовала на допросе полицейских, что только спрашивали об отце и о том, ругались ли его родители. О Человеке в Желтом он рассказал детективу Уэсту, и тот, вздохнув, покинул помещение и вернулся уже с его вещами, говоря о том, что он, Барри, может остаться с ним и Айрис.       Он продолжил говорить о Человеке в Желтом на семейном ужине в доме Уэстов и попросил увидеть отчёт об убийстве, чтобы доказать, почему отец не мог совершить убийства. Через несколько недель Джо оставил его в кабинете доктора Уэллса, что только вернулся в город из Старлинг Сити после смерти жены и предложил свои услуги капитану полиции. Тот, как рассказал Джо, отказался, показывая статистику раскрытых убийств и утверждая, что «настоящие психи находятся в Готэме».       — Детектив Уэст сообщил мне, что вы думаете, будто ваш отец невиновен, — в первую очередь говорит доктор Уэллс после знакомства, расположившись на кожаном кресле и скрещивая ладони у живота. Барри смотрит на него, хмурится и отворачивается к матери.       — Я видел то, что видел.       — Человеческий мозг — удивительная вещь, мистер Аллен. Он сделает все, чтобы вы выжили, даже если это подразумевает безумие.       — Вы считаете, что я либо вру, либо сошел с ума, — переводит Барри.       — То, что думаю я, неважно. Важно то, что видели вы, — отвечает Уэллс.       Он молчит в ответ, глядя на то, как его мама отходит от него чуть дальше. Он не знает, сколько они втроем сидят в тишине — с временем у него была большая проблема: он вечно куда-то опаздывал, не мог разобраться с тем, как оно движется.       — Скажите, Барри, вы голодны? — встает доктор Уэллс со своего кресла и поправляет черный пиджак.       Он вновь молчит, не зная, как на это реагировать. Поход к психиатру должен был оставаться чем-то ради галочки, чем-то, что просто удовлетворило бы Джо, а после него он бы просто молчал о Человеке в Желтом, продолжая находить комфорт в присутствии матери рядом с ним. Но, раз уж доктор Уэллс встает и явно намекает на то, чтобы он следовал за ним, то он тоже подымается с места и ждет того, пока тот укажет ему путь к обеденной комнате.       Уэллс сажает его за стул, а его мама с теплой улыбкой садится напротив, по левую сторону от пустого места, что, должно быть, принадлежало доктору.       — Обычно я не готовлю, — говорит доктор Уэллс, занимаясь сервировкой стола. Барри оглядывается на него, когда тот приносит три плоские тарелки и начинает разрезать мясо, что выглядело так, будто такое блюдо есть нельзя, что таким блюдом можно было только любоваться со стороны до тех пор, пока им не начнут питаться личинки мясных мух, пока на нем не появится зеленоватая плесень, и даже тогда было бы преступлением его выбросить. Барри поджимает губы, смотрит на маму, что улыбается ему, что слегка привстает со стула и протягивается через стол, накрывая его скрещенные пальцы своей ладонью.       Барри опускает голову и грустно улыбается.       —… Только по особым случаям, — продолжает доктор Уэллс, и Аллен хмурится: где же он мог бы стать особенным, заслуживающим того, чтобы доктор решил приготовить для него такое красивое блюдо.       — Что во мне особенного? — зло спрашивает Барри: должно быть, его рассказ о Человеке в Желтом был невероятно редкой формой психоза, какой-нибудь болезнью, за которой доктор Уэллс мечтал понаблюдать.       — О, что вы, Барри, вы весьма особенный юноша, но у меня были другие поводы для того, чтобы приготовить это блюдо, — говорит Уэллс, и Аллен испытывает некоторое облегчение, хотя недоверие по-прежнему остается на месте. — Вы будете моим последним пациентом, мистер Аллен — Барри, — потому что я решил закончить с психиатрической практикой. У меня появился новый интерес, которому нужно уделять много времени. Впрочем, я не против того, если вы останетесь моим единственным пациентом. Все другие мои клиенты остались в Старлинг Сити.       Барри проглатывает слюну, которая ощущается словно ком в горле, когда доктор Уэллс ставит перед ним тарелку с блюдом: мясо было порезано так тонко, что под одним слоем почти можно было увидеть другой; доктор устелил его густым бледно-розовым соусом и добавил пару веточек чего-то, что тут же добавило приятный свежий аромат блюду. На мгновение слова и поведение доктора кажутся жуткими, особенно после того, как тот сервирует блюдо на его маму, что по-прежнему заботливо улыбалась только ему. Барри смотрит на то, как ее белая блузка наполняется кровью, что немного стекает на тарелку. Он отводит взгляд, но по-прежнему ощущает нежное, любящее прикосновение ее ладони.       Ладонь доктора Уэллса падает ему на плечо, и Барри замирает, прикрывая глаза. Ему не хочется чувствовать никого другого, кроме матери, но та садится обратно, и руки Барри становятся абсолютно нагими. Доктор убирает руку и присаживается на свое место во главе стола.       — Как красиво, — впервые произносит что-то его мама, оглядывая то, что подал на стол доктор Уэллс, и в этот же момент Барри слышит другой голос.       — Она сейчас здесь, с вами, Барри? — интересуется тот, и он с испугом смотрит на доктора, на то, как на лице его отображается понимающая полуулыбка.       Барри боится признаться, боится, что доктор Уэллс вот так просто видит его насквозь.       — Все в порядке, Барри, это естественная реакция на то, что вы пережили, — произносит тот медленно, — вы не хотите с ней расставаться. Вы видите своего отца?       — В последний раз я разговаривал с ним в суде. Мистер Уэст не позволяет мне с ним видеться.       — Но вы не видите его рядом с вами, как вашу матушку. Быть может, именно поэтому вы так стремитесь к тому, чтобы к вам прислушались? Вы не ощущаете того, что потеряли отца, в вас еще живет надежда на то, что все будет в порядке.       — Я говорю о Человеке в Желтом не потому, что просто хочу оправдать своего отца! — спорит Барри. — Я говорю о том, что случилось на самом деле! Маму убил кто-то другой, не он!       — Я понимаю ваши причины, Барри, — спокойно отвечает Уэллс, и Аллен опускает плечи, ощущая себя так, словно ему будто указали на то, насколько он глуп, раз так повышает голос на доктора, который должен проверить его на помешательство.       — На самом деле я даже восхищен, — продолжает Уэллс, и Барри хмурится: чему тут было восхищаться? — Восхищен тем, что в вашем состоянии вы не замещаете настоящего человека вашим воображением. Но скажите, Барри, вы бы хотели продолжить ваши отношения с отцом, даже зная, что он находится в тюрьме, обвиненный в убийстве? Вы верите в то, что он невиновен, но сомнения — часть человеческой натуры.       — Он мой отец, — отвечает Барри, и доктор Уэллс кивает ему в ответ, точно тот понял что-то важное, но не станет делиться наблюдением с ним.       Барри смотрит в сторону матери, что смотрит на него с теплотой во взгляде, боковым зрением замечает, как в ее сторону оборачивается Уэллс, и глаза матери становятся стеклянными, запирая эту теплоту к нему навеки. Мама становится неподвижной картинкой, что рассеивается, как только в обеденную комнату входит Джо Уэст.       Теперь Барри понятно, почему доктор Уэллс оставил свободное место.       — Невероятно, доктор, как вы так справляетесь с мясом, — говорит Джо. — Что это, кстати?       — Свиное сердце, — тут же отвечает Уэллс, и Барри чувствует себя так, словно тот украл весь воздух в комнате. Джо стреляет глазами в доктора, явно не оценивая такую злую шутку — ведь Уэллс был в курсе о том, что случилось с Норой Аллен, — но ничего не говорит.       Барри цепляет пальцами вилку и нанизывает на ее зубчики маленький кусочек. Мама, что была подвинута детективом с места, удушливо обнимает его за плечи, как только он начинает жевать.       Он никогда не ел ничего подобного — такого, что должно было подаваться, наверное, в дорогих ресторанах.       — Как вам, Барри? — спрашивает доктор Уэллс с таким искренним интересом, что подается вперед и пристально следит за тем, как движется его челюсть. Барри замечает, как на миг доктор опускает взгляд на его горло, когда он проглатывает кусочек, отчего тот сложно проходит по пищеводу.       — Мне нравится, — неловко отвечает он, и Уэллс едва заметно улыбается, опуская взгляд.       — Итак, что вы скажете, доктор? — прокашливается Джо, не желая терять времени на светские разговоры. — Можете говорить при Барри, это касается его в первую очередь.       — Я считаю, что проблема Барри заключается не в том, что в нем развиваются бредовые идеи, как вы подозревали, — заключает доктор Уэллс, оборачиваясь в сторону Уэста. Барри приподнимает брови, и поглощающее сознание чувство радости от того, что психиатр не посчитал его за ненормального, заполняет его грудную клетку. — Они содержат в себе логику, пусть и не кажутся таковыми. Его вера в иную историю событий не несет никакого вреда. Я бы скорее сказал, что проблема мистера Аллена заключается в том, что после такого количества стресса его состояние может прогрессировать в дереализацию или диссоциацию, что может сильно повлиять на его жизнь. Ему потребуется качественная терапия, чтобы избавиться от такого защитного механизма.       — И что же это такое, что хуже бредовых идей? — серьезно спрашивает Джо, но по выражению его лица Барри понимает, что, несмотря на беспокойство о чем-то более страшном, тот по-прежнему больше думает о том, как бы избавить его от постоянных разговоров о Человеке в Желтом. Барри поджимает губы: он был готов больше никогда не говорить о том, что действительно видел в ту ночь, если бы Джо позволил ему оставаться при своем мнении и навещать отца, но тот, видно, опасался его влияния и не хотел даже думать о том, чтобы подпускать его к отцу.       — Я надеялся обсудить это с вами приватно, детектив, — отвечает доктор Уэллс, — потому что решение о продолжении терапии ложится на вас как на опекуна Барри.       Сам же Барри думает о том, что никакая терапия вообще ему не нужна.       —Гм, — выдыхает Джо. — Барри может подождать в машине.       — Конечно. Но, прошу, давайте сперва закончим обед, — улыбается доктор.       Когда «мистер Уэст», к которому Барри больше не знал, как обращаться, потому что тот и арестовал его отца, и приютил его у себя дома, и просил называть его по имени, садится в машину, Барри нервно оборачивается в его сторону, прекращая ногтями ворошить трещинки на губах.       — Ну он и ублюдок! — восклицает Джо, снимая машину с ручника. — Найдем кого-то другого, который скажет, что с тобой не так.

2014

      Первый тревожный, но самый важный звоночек, который должен был заставить его бежать, он слепо пропустил, отчаянно желая выбраться из одиночества, в которое он загнал себя сам.       — Я хотел бы считать тебя своим другом, Барри, — говорит доктор Уэллс после их второго сеанса не-терапии. Тот не практиковал уже больше десяти лет, увлёкшись запуском ускорителя, и решил вернуться ради него, и тогда Барри показалось, что тот чувствовал ответственность за него и за смерть Мардона. Тогда галлюцинация о Человеке в Желтом оказалась именно галлюцинацией, в отличие от того, что произошло в ночь убийства его матери. Образ Человека в Желтом, что забрал сердце матери, слился с телом Мардона, стоявшего в центре урагана — совсем как тогда, в детстве; и Барри его убил. Доктор Уэллс говорил, что верил ему на слово, верил в невозможное, что Человек в Желтом действительно существовал и помимо его иллюзий, что, скорее всего, галлюцинации были последствием пост-травматического стрессового расстройства от самого свидетельства убийства матери, а не выдумкой ради побега от реальности, как предлагали другие детские психиатры в его время — и у Барри было ощущение того, что тот говорил правду, что тот действительно рассматривал такую гипотезу, — но было также и странное ощущение холодка по позвоночнику, говорящее о том, что мотивы доктора заключались, возможно, не в желании ему помочь.       Знакомы друг с другом они были лишь недавно, если не считать того времени, пока он находился в С.Т.А.Р. Лабс в коматозном состоянии, и их встречи четырнадцать лет назад.       Напрягало наличие у доктора Уэллса показанных ему записок с наблюдениями о его состоянии в коме с прикрепленными результатами проделанных доктором Сноу МРТ, биохимии крови и всех возможных других (Уэллс вел таблицу, измеряя его артериальное давление в определенные часы на протяжении всех девяти месяцев). Психиатры, с которыми он беседовал в детстве, после смерти матери, порою спрашивали разрешения Джо на то, чтобы опубликовать заметки о его состоянии, и Барри не хотел, чтобы они когда-либо помешали ему в случае, если он добьется повторного рассмотрения дела об убийстве Норы Аллен. Он мог понять предложение терапии как стремление к более глубокому его исследованию, но предложение дружбы?       — Это было бы неэтично, доктор Уэллс, — отвечает он.       — Это предложение терапии уже было неэтичным само по себе. Вы и я контактируем вне этого пространства, — доктор Уэллс ладонью указывает на обстановку своего дома, сидя в кресле, — как коллеги в незаконном способе бороться с мета-людьми. Действительно ли вас волнует вопрос морали? Вы спасаете людей из альтруистических мотивов или просто потому, что это приятно?       Барри уводит взгляд, хмыкает и улыбается:       — Потому что это приятно, — признается он и добавляет: — Но это не значит, что я хотел бы, чтобы люди умирали.       — Именно поэтому вы используете ваши способности, Барри, когда изначально не соглашались даже на то, чтобы провести тесты, дать материал для исследования причин подобного явления. Потому что такая власть над тем, кто живет, а кто умирает, принадлежит вам.       — Если вас интересуют мои способности, то, думаю, у вас набралось достаточно материалов за то время, пока я находился в коме, — отвечает он и встаёт с места, засовывая руки в карманы. Вид из панорамного окна на лес вокруг дома притягивал, так что он упирает свой взгляд на него. Солнце давно село, и Барри задумывается о практичности подобных окон во время дня, когда солнце светило вовсю. Он оглядывается вокруг, ища что-то, что должно было защищать глаза, вроде штор или чего-то еще…       — Это не стекло, — замечает Уэллс, незаметно оказавшись рядом. Барри на мгновение хмурится от того, что пропустил звук шагов, и делает шаг в сторону, чтобы избежать вторжения в личные границы. Доктор Уэллс, судя по его наблюдениям, имел тенденцию касаться людей при выражении эмоций. Такого хотелось бы избежать.       Харрисон Уэллс, казалось, проверял его границы на прочность.       — Я редко бываю здесь днями, — продолжает доктор, но затем кладет ладонь ему на плечо и другой рукой указывает вверх, на механизмы, которые опускали жалюзи. Барри застывает на месте. — Раньше, еще в Старлинг Сити, я практиковал в вечернее время, и многие мои пациенты часто находили себя более разговорчивее, сосредоточившись на картине за окном, а не в кресле напротив терапевта.       — Гм. Меня эта картина настраивает на одиночество.       — Зачастую одиночество может предполагать спокойствие, если вы можете ладить с собой. Вы хотите уйти вглубь вашего разума, Барри.       — Это единственное место, где я чувствую себя хорошо. Пока нет чего-то, что разрушает эту гармонию, конечно.       На десяток секунд воцаряется тишина.       — Человек в Желтом? Вы говорили, что он появлялся не только как галлюцинация, но и в качестве кошмара.       Он оборачивается в сторону Уэллса и кивает.       — Расскажите мне о своей матери, Барри, — возвращается тот к терапии.       — Какая ленивая психиатрия, — усмехается он, чувствуя внезапную боль в груди — какой маму нашли полицейские, с точно вырезанным сердцем, как мог сделать только хирург. Джо, даже после того как увидел, на что теперь был способен Барри, отказывался предположить о том, что он был прав все это время — отец был хирургом, и для Джо это дело было закрыто намертво. Барри молчал десятилетия, изредка, тайком посещая отца. Он молчал о Человеке в Желтом, о матери, которая зачастую находилась рядом с ним — уже не так часто, как в детстве, но она появлялась рядом на каждом месте преступления, где происходили убийства.       — Детские годы, с родителями или же без них, формируют нас больше всего, — отвечает Уэллс. — Но если вы не хотите говорить о ней, то давайте поговорим о вашем отце. Как вы считаете, каков должен быть человек, убивший вашего родителя, и насколько ваш отец подходит под это описание?       Барри рад сменить тему. Составление психологического портрета в случае с убийством матери казалось для него неточным, потому что он мог быть необъективен в интерпретации улик, но он был уверен в том, что был по большей части прав — это занятие занимало его голову уже много лет.        — Он убивал до этого, но не таким образом, — первым делом говорит Аллен, стараясь не смотреть в пол, на котором лежала и мертвыми глазами смотрела в его сторону мать, но, как только он позволяет себе оглянуться на нее лишь мельком, используя периферическое зрение, не может оторваться и опускается возле нее. — Для него это событие было чем-то важным, в период до года перед этим убийством не было никаких упоминаний о других, похожих на это, а последний маньяк в городе, что собирал хирургические трофеи со своих жертв, был казнен на электрическом стуле в девяносто восьмом. Это убийство было импульсивным — что-то пошло не так, или что-то его разозлило, но он знал ее, а она не знала его. И он тщательно скрывает эти факты. Я читал о том, как она умирала. Прежде чем раскрыть ее грудную клетку, он наносит ей удар в сердце, только затем извлекает его. Я только не понимаю, зачем, — Барри проводит ладонью по лицу, желая избавиться от болезненного морока мертвой женщины, что теперь лежала на полу, в доме доктора Уэллса. На пальцах остается легкая влажность: видимо, он вспотел. — Если он планировал забрать сердце, то не стал бы так портить трофей, а он сильно заботился о том, чтобы все выглядело аккуратно. И не планировал извлечь орган уже после ее смерти. Моя мать была жива, пока он забирал ее сердце.       Его мама, что по-прежнему находилась в доме Уэллса, направляет свой мертвый взгляд на него и подымается на ноги. Дыра в груди визуально увеличивается из-за темного пятна крови, что начинает стекать вниз. Барри смотрит на то, как она прижимает ладонь к своей ране, и кровь отпечатывается на её пальцах, остается мелкими следами на полу. Он чувствует прикосновение к своей щеке, ощущает кровь на себе и жмурится, пытаясь взять морок под контроль.       — Вы по-прежнему ее видите? Какой образ перед вашими глазами?       Барри проводит ладонью по голове, взъерошивая волосы.       — Иногда мы разговариваем, и я вижу ее живой, тревожащейся за меня. Она… просто рядом. Раньше мы говорили больше, но я вырос. Я никогда не знал ее как человека, она просто была моей матерью.       — Но вы по-прежнему представляете ее рядом с собой. Вы сказали, что видите ее живой только иногда?       Барри кусает щеку изнутри, надавливая челюстью по слизистой коже так сильно, что на мгновение теряет слух и получая в ответ лишь скрипучий шум и ощущение дезориентации, точно у него кружится голова. Он вновь проводит ладонью по лицу и шумно выдыхает.       — По большей части я вижу ее умирающей. Меня там не было, я оказался далеко от дома в момент ее смерти, но я представляю о том, как именно Человек в Желтом убивал ее. О том, что он и она чувствовали в этот момент. Боль, злость, беспомощность, удовольствие. Иногда я ощущаю себя так, как она, словно она часть меня, которая постоянно умирает. Но… — Барри делает паузу и собирает в себе силы, чтобы совершить это ужасное признание. Он оборачивается в сторону доктора Уэллса и говорит совсем тихо: — Но чаще всего я чувствую так, словно этот Человек в Желтом занимает во мне больше места, чем она. Словно он… большая часть меня. И словно я становлюсь им, словно меня двигают его, — он делает акцент на этом слове, говоря чуть громче, ненавистно, — мотивы.       Он смотрит на доктора Уэллса, скованный страхом от такого признания, обездвиженный, беспомощный.       — Вы думаете о том, что этот человек делает сейчас, где он находится, думаете о том, куда он пропал? — и Барри кивает. — И, когда вы становитесь им, что начинает вами двигать?       — Ничего, — отвечает он, — только ненависть к Барри Аллену. В ту ночь он хотел убить меня.