синдром прекрасного спасателя

Связи очень важны в регионе, где каждый второй козыряет своей именитой родней. Связи очень важны. Благодаря им можно убить того, кто тебе мешает, — а можно спасти того, кто дорог. И пусть Кирсан не был дорог Диме в привычном понимании этого слова, он все же был очень заинтересован в том, чтобы странный доктор очнулся. А учитывая место, которым он словил пулю, сделать для этого пришлось немало. Испуганный количеством крови, Гончаров первым делом предположил, что случай перед ним безнадежный. Но услышав речь раненого — членораздельную, вполне вменяемую, если не считать комплимента, — он понял, что ошибся. Вместе со сбежавшимися докторами он перенес Аюшева в операционную и убедился в том, что пуля прошла навылет. Кровавая полоса, увековечив глубокую траекторию ее полета, была знаком: руками грамотного хирурга этого человека можно спасти. У Гончарова, конечно, было немало подходящих знакомых. «Какая ирония! — думал Дима, — для встречи с ним я преодолел больше тысячи километров, а он нашел новый способ отсрочить встречу». Пока обмотанный бинтами Кирсан спал, Дима работал. Он брал повторные анализы, осматривал больничные приборы и разговаривал с персоналом, чьи рты развязались после нападения Ивана. Самой активной среди них оказалась медсестра по имени Зина. В противовес колким взглядам Сараны Баировны, ее старшей коллеги, новая знакомая Димы была открыта и заинтересована. Казалось, она была единственной, кто безоговорочно верил словам гостя и всячески старался помочь. По долгу службы Дима сблизился с еще одним человеком. Марат Теменович, слегший в ночь нападения с приступом, через пару дней вновь вернулся к своей работе. Он отвечал на все вопросы Гончарова, но все их разговоры каждый раз сводились к обсуждению Аюшева. Нередко за совместным ужином, приправленным парой стопок спиртного, мужчина со слезами на глазах рассказывал о вине, которую он чувствует перед Кирсаном. Из этих неразборчивых, сбивчивых диалогов Дима понял, что лежащий в реанимации парень был сиротой. Мать Кирсана уехала из Элисты сразу после рождения сына, но обиды он к ней не питал — ей запретили делать аборт, и женщина была вынуждена выносить нелюбимое дитя. Отец же души не чаял в жене и так не сумел смириться с ее побегом. Несколько лет он кое-как тянул на себе сына, но все чаще вечера с ребенком сменяла бутылка. Марат Теменович, старый знакомый их семьи, был тем, кто поддерживал быт в разваливающейся от отчаяния семье. Он наполнял продуктами старый холодильник, платил по счетам и даже купал малыша — в общем, делал все то, о чем его отец забывал, отдавшись во власть алкоголя. — Он его бил? — спрашивал Дима, вспоминая увиденные во время осмотра шрамы на шее Кирсана. — Если бы бил, — отвечал ему охмелевший главврач, — Он его просто не замечал. Ходил мимо, как будто перешагивал через надоевшую лужу. А дождь в их семье был еще одним постояльцем. В пять лет Кира научился читать, а в шесть уже сам прибегал ко мне, испуганный, просил разбудить никак не просыпающегося папу. Я три раза откачивал его, едва успевал прибежать. Бесконечные капельницы, бесконечный страх в глазах ребенка... А в тот день как наитие какое-то. Дай, думаю, сам схожу проведаю. Темно было, и я не сразу понял, обо что споткнулся. Поворачиваюсь — ребенок лежит. Поднимаю, а у него осколки в шее. Он у папы бутылку забрал, пока тот спал, побежал и споткнулся. Рука под голову, а там и бутылка разбилась. Повезло, что голову не задело — да это Иван вон исправил, сукин сын... В общем пока я Киру в больницу отвозил, его папа тоже решил выйти проветриться — за новой бутылкой, наверное. С лестницы упал и все — умер. — А дальше его вы к себе забрали? — Некуда было забирать. Я в общежитии жил, перебивался на мелкую больничную зарплату и делил комнату с тремя мужиками. Еще и за учебу как-то платить надо было. Кира в детском доме дальше жил. Но ему там было хорошо — много друзей, воспитатели, забота. Я бы этого дать не смог. А он потом мне заявил: «Буду врачом!». И стал. А теперь ему за честность и человеколюбие голову пулей пробили. Хорош дядька! — Вы в этом не виноваты. Да и рана у него не смертельная, очнется. Мы тут еще за человеколюбие поборемся, — этой улыбкой и закончился ночной разговор. На следующий день слова Димы стали реальностью. С самого утра в больнице было шумно — доктор с пробитой головой проснулся и с порога потребовал у медсестер шоколада. Услышав об этом от охранника, Гончаров улыбнулся. Видимо, его новый коллега, о котором он заведомо знал слишком много, и правда был весьма своеобразным человеком. Вооружившись шоколадкой, он направился прямо к палате Кирсана, но и эта их встреча была обречена отсрочиться. В коридоре с газетой в руках сидел Петр. Увидев Диму, он свернул свежий выпуск «Правды» и недобро улыбнулся. Одного его взгляда было достаточно, чтобы понять: новости из его уст вряд ли прозвучат хорошие. Он поймал проходившую мимо Зину, вручил ей шоколадку для тяжелобольного и пошел навстречу новым проблемам, которыми, очевидно, Элиста славилась сразу после буддийских храмов.