В твоей власти

Коридор пустовал. Тишину нарушали лишь мои осторожные шаги по дощатому полу. За долгие годы я выучила каждый скрипучий половик, поэтому передвигалась бесшумно: не хотелось лишний раз привлекать внимание отца, а тем более — попадаться ему под горячую руку. От напряжения я невольно прикусила кончик языка. Сёдзи, ведущие в его кабинет, были плотно задвинуты. В комнате царила тишина, но, если прислушаться, можно было уловить размеренный скрип пера, шуршание бумаг и неясные, тревожные звуки. Для меня все, что исходило от отца, было пугающим. Он редко говорил со мной, предпочитая делать вид, будто меня не существует — ни как дочери, ни как человека в этом огромном доме. Но стоило его выпуклым, почти черным глазам остановиться на мне, как следом неминуемо следовало выражение неприязни или холодное неодобрение. Отец был человеком дела. На берегу реки у него имелась небольшая фабрика, где даже было проведено электричество — роскошь, придававшая ему особого веса в наших краях. Своих сотрудников он держал в тени, я никогда их не видела, да и нужды не было: мне не позволялось ни бывать на фабрике, ни вникать в дела, в которых я, по его мнению, ничего не смыслила. В последнее время он стал вести себя еще страннее, чем обычно. Отец всегда был до крайности скуп и жаден — кажется, только эти два слова могли в полной мере описать человека, который сутками просиживал за кипой бумаг, покуривая трубку и подсчитывая каждую мелкую трату. Его тонкие, быстрые пальцы, напоминавшие паучьи лапки, ловко щелкали костяшками счетов и выводили официальные расписки. В его одержимости приумножить состояние крылась одержимость. Слабый желтый свет просачивался из-под сёдзи, ложась полосой на темный пол. Свежая рисовая бумага, еще недавно белая, уже успела пожелтеть от копоти газовой лампы и едкого дыма его трубки. Я замерла у дверей, боясь пошевелиться. Отец обладал пугающей прозорливостью и поразительно чутким слухом — это чувство стало для меня навязчивым страхом. Казалось, он слышал мое дыхание за несколько кэн, как бы я ни старалась быть послушной и тихой, подобно майко перед наставницей. Но все усилия были тщетны. В его взгляде, полном презрения, я всегда читала одно и то же: мое место — лишь пустое пятно на полу. И как бы я ни молила его о тепле, отношение не менялось. Для него дочь была лишь лишней веткой на семейном древе, которую хотелось как можно скорее обломать. Сегодня двухэтажный особняк пустовал: даже прислугу, готовившую еду, распустили по домам. В доме остались только я и отец, не показывавший носа из кабинета весь день. Его нервозность, проявившаяся, когда я принесла обед, казалась почти осязаемой. Она заражала воздух, отчего я не вымолвила ни слова, а руки предательски подрагивали. Ладони зудели — дурной знак, предвестник напасти. Игра в молчанку затянулась до вечера, пока дождь не разрушил гнетущую тишину, забарабанив по черепице и наружным сёдзи. Я прошла мимо кабинета, на миг замешкавшись: прислушивалась, пытаясь предугадать, что случится, если пол скрипнет хоть чуть громче. Но отец был настолько поглощен бумагами, что не заметил даже мелькнувшего силуэта. И это было мне на руку! Я любила такие дни — тихие, незаметные, без язвительных окриков. Быть невидимкой приносило душевное успокоение. Последняя доска предательски скрипнула. Я досадливо поморщилась, замирая, как пойманный воришка. В ответ — тишина. С облегчением выдохнув, я продолжила путь, прижимая к груди горшок с бонсаем, и наконец оказалась на открытой веранде. Даже в собственном доме я не чувствовала себя в безопасности: над душой всегда висел невидимый груз отцовского недовольства. Казалось, он получал извращенное удовольствие, измываясь надо мной и упрекая за малейшую провинность. Может, вымещал злость за неурядицы в делах, а может, причина крылась в чем-то более глубоком, личном... Господин Набу воспринимал меня не как дочь, а как дерево, о которое тигр точит когти. Я отогнала тяжелые мысли. Обув матерчатые тапочки, выскользнула во внутренний дворик к островерхой беседке, увитой плющом, и пруду с семью карпами и тремя лягушками. Мой маленький мир, единственное убежище. Влажный воздух был напоен ароматами сада. Белели соцветия разросшегося жасмина — из его лепестков я часто делала ароматные саше. Ночь стояла омытая, чистая, безлунная. Дождь утих, уступив место бесконечно глубокому небу, усыпанному звездами. Млечный Путь, казалось, тянулся к самой земле, почти стекая вниз. Он был так близко — до сумасшествия прекрасный, прозрачный, позволяющий различить каждую серебристую пылинку далеких туманностей. Если запрокинуть голову, закрыть глаза и подставить лицо холодному свету звезд, можно было расслышать тонкие вибрации этой божественной колыбели. Мой еженощный ритуал. Если бы представилась возможность, я бы променяла все солнечные дни на звездные ночи и не пожалела бы об этом ни на миг. Желание странное, простое, почти невежественное. Кто в здравом уме променяет свет дня на одиночество лунной ночи? Наверное, лишь тот, кто мечтает спрятаться от мира, от себя и от той пугающей неопределенности, что сулит безрадостное будущее. Если бы сегодня мне выпал такой шанс, я бы согласилась не раздумывая. Из кустов донеслось жалобное мяуканье, вырвав меня из мыслей. Я поставила бонсай на полку, стянула с рукавов тугие тасуки и оглянулась, пытаясь отыскать незваного гостя. Навострив уши, я тихо позвала котенка, наклонившись к жасмину и осторожно раздвигая ветви. Шуршание листвы могло напугать малыша, поэтому я замерла, присев на влажную траву, и вгляделась в густую тень, надеясь увидеть блеск глаз. — Где же ты? — прошептала я, впервые за день разминая онемевшие губы. — Звук был здесь. Вдали послышался гудок паровоза, возвещающий о прибытии на станцию. Поезд шел по железному тракту среди зарослей одичавшего бамбука, оставляя после себя лишь клубы быстро тающего дыма. Я видела этого железного змея лишь однажды, когда выбиралась в город у подножия горы за тканью для платья. Тогда меня поразила его мощь и холодный блеск современных механизмов. Отец заключил договор на перевозку товара в специальных вагонах: раньше ему приходилось нанимать повозки, но с появлением железной дороги торговля пошла быстрее и прибыльнее. Гудок смолк так же внезапно, как и возник. Зато беспокойно зазвенели фурин — ветряные колокольчики, подвешенные на проволоке между беседкой и карнизом веранды. Я с удивлением подняла глаза: колокольчики, отрываясь от поисков котенка, безумно метались. Бумажные лепестки на их язычках трепало порывами ветра, и казалось, вот-вот сорвутся написанные мной обереги. Однако карликовые клены в углах дворика стояли недвижимо. Боязливо передернув плечами, я понурилась. Какой бы прекрасной ни была ночь, в себе она таила немало опасностей и куда более темных существ. Вздохнув, я вспомнила, как давно не выбиралась в городок, как не бродила среди толпы и не разглядывала товары в лавках. Тот поход за вышивкой случился два года назад — тогда я купила себе канзаши в форме цветка сакуры. С тех пор все необходимое покупал поверенный слуга. Отец считал, что мне нечего делать среди людей. В кустах снова мяукнуло. Я ласково позвала котенка, внимательно вглядываясь в колышущиеся тени. Высокая трава сусуки под деревьями мерно раскачивалась, словно заманивая в мир духов. Говорят, на нее нельзя смотреть, особенно детям. Но я уже не ребенок, а молодая женщина, запертая в доме с деспотичным отцом. Когда-то у меня был младший брат... Болезнь забрала его. Я впервые столкнулась со смертью лицом к лицу и поняла, как мы бессильны перед тем, что уносит любимых в иной мир. Можно бороться, но если смерть схватила свою добычу — ничего не изменишь. Мы лишь покорные рабы загробного царства. Потом наступило беспросветное забвение. Я зажигала свечи, вешала фонари, готовила подношения в домашнем святилище и храме — делала все это, не понимая сути. Я совершала ритуалы, потому что так было положено, но внутри меня словно не существовало. Я до сих пор мысленно играла с братом, представляя его пухлые щечки и ловкие, как у обезьянки, ручки. Я не была ни слепой, ни наивной: знала, что брат родился от женщины из увеселительного квартала. После родов ребенка у нее отобрали — сначала его растила нянька, а потом я. Смерть сына никак не отразилась на отце: он оставался таким же черствым и грубым, каким был всегда. Ни одна эмоция не дрогнула на его лице, лишенном сострадания; его кожа, туго натянутая на скулах, казалась неподвижной, подобно маске в театре Но. Однажды он обмолвился, что был вынужден забрать наследника из чувства долга. Или из эгоистичного желания обладать тем, что по праву принадлежит ему. Мать никогда не пыталась отыскать сына, а может, мне было просто не дано этого знать. Отец хранил секреты так же бережливо, как и деньги. Таких, как он, за глаза называли нуворишами. Вытерев рукавом выступившие слезы, я поправила подол юкаты и поднялась, заметив на коленях влажное пятно от травы. Слабый свет из кабинета просачивался сквозь бумажные сёдзи, ложась на мох и папоротники. На это манящее пятно света слетелись мотыльки. Я случайно перевела взгляд на изгородь — и застыла. Сердце болезненно кольнуло и забилось в ребрах, как пойманная птица. У самых ворот стояла черная тень. И этот некто уже был внутри дворика, который на ночь запирался на крепкий засов. Воцарилась мертвая тишина — дурное знамение подкрадывающегося несчастья. — Простите, но... — выдохнула я с задыхающейся поспешностью, пытаясь отогнать внезапный ужас. Незнакомец шевельнулся. Я поняла это по едва заметным колебаниям тьмы, окутывавшей его фигуру. Он шагнул ближе — и мрак вокруг него всколыхнулся, словно нехотя выпуская своего хозяина. Меня била дрожь, смесь страха и благоговейного изумления сковала все мое существо. — Вы... — я вновь попыталась заговорить, но запнулась, не в силах отвести глаз от высокой статной фигуры. Последовало тяжелое молчание. Нечто мрачное, неземное исходило от этого человека. Он был пугающе высок. А когда он приблизился, я вдруг ощутила его запах — запах власти. Необузданной, безоговорочной, не знающей человеческих рамок и правил. Он рассматривал меня, а я, не мигая, пыталась понять, человек передо мной или призрак. Лицо скрывала тень от широкополой амигасы с растрепанной соломой по краям. Иссиня-черные длинные волосы, спускавшиеся до пояса черных хакама, чуть шевелились на ветру. Мешковатое кимоно с замысловатым узором лишь подчеркивало мощь его тела. Превосходное, пугающее олицетворение мужской силы. Я невольно отступила на шаг. Мужчина не сделал ни движения, но я почувствовала, как безмолвный приказ подчиниться заставил меня замереть. Его запах, его присутствие вскружили мне голову. Чувства обострились до предела: кожа горела, а в ушах набатом стучала кровь. А может, то звенели лишь ветряные колокольчики, заглушая все остальные звуки, — и не унимались ни на миг. Казалось, этот звон будет преследовать меня до самого рассвета. Его глаза — а у него определенно были глаза! — которых я не видела, но которые следили за мной, скрывали тайну его происхождения и могли рассказать о многом недоступном мне, презрительно сощурились. Как мне показалось, как мне привиделось, как мне вообразилось. — Мне нужен господин Набу. От низкого, грубого голоса чужака мое тело содрогнулось. Колени подкашивались, грозя вот-вот усадить меня на землю. — Господин Набу... мой отец, — заплетающимся языком выдавила я, цепляясь за знакомое имя, как за соломинку, чтобы вернуться в реальность. — Неважно, — отрезал он, ступая еще ближе и нарушая все границы — материальные и этические. Теперь его запах стал моим, и мы делили один на двоих разряженный, пахнущий грозой воздух моего хрупкого мирка. — Отведи меня к нему. Как полагается. Я отупело моргала, пытаясь осознать требование — простое, но сейчас невыполнимое. Тело застыло, не слушаясь разума. Сглотнув ком нерешительности и поборов суеверный ужас, я заметила краем глаза мерцающих светлячков в ветвях жасмина — их мягкий свет помог привести чувства в порядок. — Конечно, я отведу вас... Господин?.. — я запнулась, ожидая ответа. Незнакомец молчал, словно решая, достойна ли я знать, как его зовут. — Кокушибо, — наконец бросил он. Кокушибо... Это имя звучало пугающе. И завораживающе. Странно, но сейчас я осознала нечто удивительное. Кокушибо внушал страх, он был олицетворением власти и неумолимого приговора, но внутри меня внезапно воцарился покой. Резкое появление гостя заставило меня нарисовать в воображении чудовищные картины, но сейчас... Сейчас я не боялась. Неужели я так быстро совладала с собой? Или этот господин властно внушил мне спокойствие своим влиянием? Вполне возможно. И все же я чувствовала благодарность. — Господин... — начала я приветливо, верная своей наивной вежливости. — Я отведу вас, но знайте: господин Набу бывает резок, а сегодня он особенно взвинчен. Прошу, будьте к нему снисходительны. Даже находясь на расстоянии вытянутой руки — протяни и прикоснись! — я не могла разглядеть его лицо под амигасой. Любопытство жгло меня, требовало утоления. Там, в тени, на синевато-бледной коже мерещилось что-то неестественное, пугающе подвижное. Если бы человеческое лицо могло обладать чем-то еще... большим числом частей, иной структурой... В его облике сплетались странные, словно незавершенные линии, необработанные формы, которые отказывался принимать мой рассудок. Если бы только сейчас в небе застыл полумесяц! Лунный свет всегда тревожил мою душу, но именно он мог бы осветить лицо Кокушибо. Лунный свет — для лунного незнакомца. — Веди, — голос Кокушибо прозвучал почти грубо, многозначительно. Вероятно, он заметил, как старательно я пыталась разглядеть его лицо. Это было невоспитанно, и я смущенно потупилась. Его неодобрение разрушило очарование момента, и его едва различимый образ словно растворился в бездонной ночи. Я поклонилась, извиняясь за свою нерасторопность, и тут же заметила катану, небрежно заткнутую за пояс его хакама. Кто он? Воин? Самурай? Какие дела связывают его с отцом? Мысли пронеслись галопом, но спросить в лицо я не осмелилась бы. И все же я не могла подавить гнетущее чувство: для него я — лишь мелкий камешек на пыльной дороге, на который он наступит, даже не заметив. Моя жизнь, мое существование не имели для него никакой ценности. Но, вопреки разуму, его пренебрежение задевало за живое. В каком-то необъяснимом порыве мне отчаянно хотелось заслужить его одобрение. Привлечь его внимание. Как женщины — мужчину. Я развернулась и короткими шагами повела гостя в дом. Пройдя через заросшую чайными кустами веранду, я отодвинула легкую занавесь и жестом указала на полку: Я развернулась и короткими шагами повела его внутрь дома, через веранду, заросшую в чайных кустах, отодвинула москитную сетку-вуаль и пригласила в дом, указывая на полочку и место, где он мог оставить свою обувь и катану, ведь заходить в дом с оружием не полагалось, иначе можно трактовать как оскорбление и угрозу для хозяев. В темном коридоре витал характерный сладкий запах курояки, приготовленный на основе черного чая, размолотого в мягкую серую пыльцу. Я называла его про себя пыльный аромат, потому что он ассоциировался с чем-то старинным, древним, пришедшим с незапамятных времен, когда люди ориентировались по времени по фазам переменчивой луны и подчинялись суровым законам первых богов и первого императора. Мне нравился этот старомодный аромат духов, я любила его изготавливать и хранить в деревянных ящичках по всему дому. В этой части дома не было электричества, лишь тусклый свет ламп, поэтому прочитать намерения гостя было невозможно. Кокушибо не снял обувь и не оставил меч. Он стоял нерушимой скалой, огромный, всеобъемлющий, заполнявший собой все пространство. Обернувшись, я осознала, насколько близко он находится: его волосы касались моих плеч, щекотали кожу рук. От него исходил жар, или же это моя кровь прилила к лицу от смущения? Я не осмелилась настаивать на правилах дома и просто повела его дальше по извилистому коридору, уже не обращая внимания на скрип половиц. Свет из кабинета отца служил нам маяком. Деревянная отделка коридора и гладкая штукатурка отливали в полумраке золотом. Опустившись на колени, я приникла к сёдзи и тихо произнесла: — Господин Набу, к вам гость. Склонив голову и нервно сжимая пальцы, я чувствовала, как за спиной возвышается тень самурая. Я ждала ответа, затаив дыхание. Отец долго молчал — даже привычное шуршание бумаг стихло, словно дом сам замер в ожидании. — Впусти его, — наконец раздался голос господина Набу. Он нарочито затягивал паузу, будто пытаясь придать своей персоне больше важности. Сдвинув сёдзи с глухим стуком, я вступила в кабинет и, не смея поднять глаз, опустилась на колени у порога, пропуская гостя вперед. Самурай шагнул в круг света и замер. Белые, чуть припыленные после дороги таби и сандалии оказались прямо перед моим носом. Его ступни казались неестественно огромными, чужеродными на фоне зеленовато-желтых циновок — словно в наш мир, вопреки всем законам, вторглось нечто из первозданной тьмы. В кабинете всегда царила холодная деловитость, и фигура отца казалась такой же безликой. Но не сегодня. Отец судорожно вздохнул, и я почуяла, как он вздрогнул. Низкий столик с бумагами, счетами и пузырьками чернил жалобно задребезжал, когда господин Набу подскочил на месте. Впрочем, он быстро взял себя в руки, нацепил маску надменности и процедил: — Кто вы и что вам нужно? Господин Набу никогда не славился гостеприимством, особенно ночью. Но как бы он ни храбрился, при виде высокого незнакомца он инстинктивно сжался, словно стараясь стать меньше. — Это господин... — начала я, но не успела закончить: самурай сделал еще один шаг к столу, и этот звук показался мне грохотом свершившегося рока. — Мое имя тебе ничего не скажет, а твое мне подавно не нужно, — медленно и четко произнес Кокушибо. Я в недоумении уставилась на его лодыжки, скрытые плотной тканью хакама, не в силах поднять взгляд выше. Почему же он тогда назвался мне? — Я пришел по одной причине. Заполучить то, что ты предлагал. Вместе с этими словами по комнате поползли тягучие вибрации власти — они ощущались кожей и даже горьким привкусом на языке. Некто всесильный выпустил наружу густую тьму и холод, хотя за окном стоял знойный седьмой месяц лунного календаря. Газовая лампа с шипением погасла, и кабинет погрузился в полумрак. Незримый груз принуждения лег мне на плечи, пригибая к полу и не позволяя поднять головы. Предчувствие меня не обмануло: во рту пересохло, а по коже пробежал ледяной озноб. Мог ли этот самурай быть не совсем человеком? — Я никогда и ничего не предлагаю просто так. У всего есть своя цена. Даже у нее, — быстро нашелся отец, тыча в меня своим паучьим пальцем. Его сухая, желтая от табака улыбка была живым воплощением цинизма. — Так что называй свою цену. Слова отца хлестнули меня, словно пощечина. Я была готова ко многому — отец не раз давал понять, что моя жизнь для него ничего не стоит, а мое тело — лишь разменная монета в мире, где расчет всегда важнее любви. Но осознание того, что меня вот так, при всех, выставили на торги перед этим загадочным самураем, было невыносимым. Душераздирающее унижение сковало меня. От стыда я уткнулась лбом в татами, сжавшись в комок. Внутри меня вспыхнула ярость, смешанная с обидой и безвольным примирением. Я закрыла глаза, пытаясь мысленно сбежать туда, где ни отец, ни этот чужак не смогли бы меня достать. — Твое предложение не выглядит привлекательным... И я не пришел торговаться. Не растрачивай попусту мое терпение. — Хорошо! Отбросим недомолвки, — кивнул отец, кладя руки на стол и подаваясь назад, пытаясь инстинктивно отгородиться от той темной власти, что исходила от гостя. Свет тусклой лампы скользнул по его бледному, высушенному алчностью лицу. Извечная складка у губ выдавала жестокость — на его лице словно была начертана вся ограниченность его жадной души. — Ты здесь ради информации, которую я готов продать. Я ждал, когда ко мне заявятся, но не думал, что так скоро. Что же, для честной сделки время не важно, давай обсудим детали. Самурай молчал. Отец тоже. Я не смела даже вздохнуть. — Ты забываешься, жалкий торговец, — на удивление вежливо произнес Кокушибо, но в этом голосе слышалось стальное предостережение. — Я пришел забрать то, что мне нужно. Ни больше, ни меньше. Не вынуждай меня менять намерения. Я сжалась, стараясь стать меньше рисового зернышка. Интуиция вопила, требуя бежать, но другая сила, противоречивая и властная, удерживала меня на месте. Мне до боли хотелось узнать, кто скрывается под амигасой. Любопытство, раззадоренное страхом, диктовало правила. Я привыкла, что меня никогда не воспринимали всерьез, считая лишь вещью в доме, но рядом с Кокушибо даже моя никчемность обретала странную весомость. Самурай пугал, но вместе с тем манил тайной и опасностью на грани смерти. — Аяме, подойди, — позвал отец. Он побледнел до серого омертвения, и хотя его лицо пыталось сохранить маску надменности, глаза судорожно метались по комнате. — Быстрее, девочка! Я не смела ослушаться. Поднявшись на ватных ногах, я поплелась к столу. Дрожь сотрясала тело, а тонкая юката с узором из журавлей, казалось, лишь подчеркивала мою беззащитность. Как же глупо я сегодня оделась, открывая взглядам уязвимую шею и ключицы! Я прошла мимо Кокушибо, опустилась на колени на дзабутон и замерла, боясь поднять глаза на отца, чье лицо исказила блуждающая полуулыбка. — Ты одета сегодня… легкомысленно, — процедил отец. В его голосе не было отеческого выговора — лишь грязный намек. Он пытался обратить внимание гостя на мои прелести, надеясь отвлечь, а может, и соблазнить его. — Твоя мать не гнушалась лисьими уловками потаскухи. Видимо, ее повадки передались и тебе. Я вспыхнула, прячась за приподнятыми плечами. Ярость жгла изнутри, но я могла лишь глотать слезы обиды. — Ну, не стоит, Аяме, ты уже взрослая, — засмеялся отец, и этот смех прозвучал почти насильственно. — Ты понимаешь положение дел. Любой товар можно купить. Купить тебя так же легко, как редкий цветок на базаре. И прямо сегодня ночью ты можешь согреть его постель. Я объясняю доходчиво? То, что ты хочешь заполучить, бродячий ронин, имеет свою цену. — Цена за эту услугу — твоя жизнь, — насмешливо перебил господин Кокушибо. Он сменил положение, и я почувствовала его присутствие прямо у себя за спиной. Я окаменела. — Ты думаешь, что, прикрывшись женщиной, сможешь спастись? Твоя жалкая преграда будет сметена одним ударом, а ты окажешься с отрубленной головой. Вероятно, в голове закоренелого лицемера, каким был мой отец, вспыхнула ясная и страшная догадка. Он испугался не только за свои деньги, но и за свою жизнь — за угрозу оказаться обезглавленным. Отец смотрел на Кокушибо с таким отчаянием, что на мгновение потерял дар речи, нервно переплетая узловатые пальцы в поисках курительной трубки. — Я предлагаю сделку, — наконец прохрипел он. — В обмен на информацию ты сохранишь мне жизнь и избавишь от конкурентов, на которых я укажу. Все просто. Мы родились в жестоком мире, и вся наша жизнь держится на взаимопомощи, на хрупком доверии и обмене товаром. Господин Набу не терял деловой хватки, но его доводы растворялись в пустоте, не достигая сознания Кокушибо. — Все ваше жалкое существование построено на обмане, — голос самурая прозвучал холодно и безжалостно. — Я не веду договоров с собаками. Я едва дышала. Лицо отца стало белее листа бумаги; вся его показная важность сползла, обнажив остатки здравого смысла. Он безуспешно открывал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба. Его руки жили своей жизнью: по многолетней привычке он набивал кисэру табаком, поджигал и закуривал. Он делал это наобум, не осознавая своих действий, лишь бы занять чем-то дрожащие пальцы. — Все никчемные существа, что встречались мне, молили о пощаде, плакали и унижались, — продолжал Кокушибо. Его тягучий, низкий голос проникал под кожу, заставляя меня чувствовать себя так, будто я сижу на горящих углях. — Стоило надавить чуть сильнее, как все их праведные речи и устои превращались в прах. Жалкое зрелище. Чего стоит твоя жизнь? Я бы и медяка за нее не отдал… Реальность вокруг меня начала таять. Ощущение тела, тесного пояса, жесткого дзабутона — все это уходило на недосягаемую глубину. Я оказалась вне времени и пространства. Кокушибо отбрасывал на сёдзи огромную тень. Она росла, становясь гуще, шире, пока не заполонила собой все пространство кабинета. Между очертаниями его тела и этой сгущающейся тьмой существовало пугающее несоответствие — призрачная иллюзия, переходившая все границы материального мира. Сила, исходящая от него, завораживала и леденила кровь. Но это затишье было обманчиво. Господин Набу славился своим упрямством — именно оно позволило ему выжить в жестоких торговых кругах. Несмотря на животный ужас, отразившийся на его заурядном лице, он был верен себе. Даже не взглянув на меня, отец затянулся трубкой, выдохнул дым через ноздри и произнес: — Неужели слухи верны? — отец усмехнулся, его голос сквозил ядовитым высокомерием. — Неужели самураи гнушаются женщин? Женское тело для вас — нечисто, и следование кодексу чести выше любых земных утех? — Отец! — я не выдержала. Страх перед тем, что самурай может разрубить нас обоих, как молодой бамбук, пересилил все. — Умоляю, замолчи! Я потянулась к нему, пытаясь упасть в ноги, вымолить тишину, но отец взбеленился. — Сучье отродье! Не лезь, куда не просят! — Он схватил меня за ворот юкаты и с размаху ударил по лицу. Удар был звериным: в голове вспыхнула белая искра, сознание на мгновение померкло, и мое тело, потеряв опору, безвольно завалилось назад, к ногам самурая. — И это вся твоя благодарность за мою заботу? Слова тонули в шуме крови, что бешено пульсировала в ушах. Перед глазами мелькали обрывки монотонной, серой жизни. В который раз я пожалела, что не родилась птицей — чтобы взмыть в вышину и не оглядываться. — Можешь забрать ее, — бросил отец, делая широкий жест рукой. Со стола с грохотом полетел футляр для трубки и инструменты для каллиграфии. — В знак нашей сделки. Если тяготеешь к женскому телу — она твоя. Лицо болезненно заныло, а губы дрожали, во рту распространился острый вкус крови и позора. Отец не впервые прикладывал руку, но никогда еще не бил по лицу, только по телу, да так, что следов никогда не оставалась. Пошевелив обессиленными пальчиками, я поморщилась и немного скатилась в сторону, разметая волосы по полу, утыкаясь щекой в носок таби самурая. Как вынести жизнь, где само мое существование — лишь помеха? У меня почти не осталось надежд. И в глубине души, самой последней, постыдной искрой, теплилось одно желание: пусть он примет предложение отца. Пусть заберет меня. Кем бы он ни был — ронином, демоном или моим палачом — это не имело значения. Отец всегда владел мной как вещью. Так пусть теперь владеть будет он. Может быть, станет лучше? Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за обломок корабля. Странное, запретное чувство расцветало внутри, пока я лежала у ног того, кто внушал мне одновременно ужас и пугающую, непостижимую надежду. Заберет меня с собой. Сделает своей. Обхватив ногу самурая, я кое-как, помогая себе локтями, приподнялась. Голова кружилась, перед глазами плыли темные пятна. Шероховатая ткань хакама неприятно прильнула к щеке, и сквозь нее я чувствовала перекатывающиеся под кожей тугие, словно стальные, мышцы. Кокушибо молчал. Он стоял неподвижно, безжизненно, и это молчание было страшнее любого гнева. Отец же наблюдал за нами, растянув губы в неуравновешенной, хищной улыбке. Его лицо сейчас напоминало карикатурную маску: мышцы губ и век словно поплыли, обнажая безумие и первобытный ужас. Я никогда не видела его таким. — Мы оба знаем, зачем ты здесь, — просипел отец, вглядываясь в лицо самурая. — Значит, твои правила — лишь прах. Я научен жизнью: все и всегда можно купить. Честь? Добродетель? Это самые изменчивые чувства. Назначь солидную сумму, и они развратятся в мгновение ока! — лицо отца блестело в отблесках догорающей лампы. Его глаза, черные и пустые, впились в Кокушибо, пытаясь заглянуть в саму его суть. — Сколько раз тебя уже покупали? Почему моя цена тебя не устраивает? Наступила тишина, ставшая почти осязаемой. Где-то в темноте забились крыльями мотыльки, обжигаясь о догорающий фитиль. В отдалении, словно символ неизбежности, снова отозвались колокольчики фурин. — Ясно, — спокойно произнес голос сверху. От низких, повелительных вибраций мое тело забилось в ознобе. — У тебя нет Голубой Лилии. Это был обман. Ты пытался манипулировать мной ради своих интересов. Такое самодурство… даже забавляет. — Нет! Постой! — вскрикнул отец, теряя остатки самообладания. — Поздно торговаться за жизнь. Ты ничему не научился, — отрезал Кокушибо. — Ты что-либо знаешь о Голубой Паучьей Лилии? — Нет… Но я слышал о ней! — Что именно? — Я слышал, что она существует. — Это я и сам знал, — голос самурая прозвучал как приговор. — Это все? — Да... Но... — невнятно бормотал отец, бегая глазами по комнате. Бисеринки пота застывали на его лбу, оседая в бровях. — Лишь перед смертью человек становится тем, кто он есть на самом деле, — голос самурая прозвучал как шелест холодного клинка. — Я видел немало таких преображений. Где же твоя хваленая честь? Где достоинство? Я открыла рот и потянулась к отцу, намереваясь защитить его от Кокушибо, каждой частичкой тела ощущая, как самурай потянулся к висящей катане. Но не успела ничего сказать или сделать — огромная ладонь самурая легла на мое лицо, разом накрыв глаза и лоб, и прижала меня к мужской ноге, что не мочь даже взбрыкнуться. Его теплая и обширная ладонь, пахнущая кровью и сталью, держала мягко, но крепко. Я только жалобно пискнула и притихла, когда услышала дуновение рассекающее воздух и плоть. Потом послышался самый омерзительный звук. Что-то твердое с глухим стуком упало на татами и покатилось в непреклонном ритме движений. Наступила тишина. — Господин Кокушибо?.. — прошептала я чужим, ломаным голосом, цепляясь за его пальцы, пытаясь укрыться в темноте его ладони, как в единственном доступном убежище. — Веди себя тихо, женщина, иначе последуешь за ним, — глухо отозвался он. Я затрепетала, как пойманная птица. Перед его властью не было смысла спорить — моя жизнь была лишь пылинкой в его руках. Губы горели, саднили от удара отца, но я не смела пошевелиться. Кокушибо медленно, словно даруя мне привилегию смириться, убрал руку. Тепло его кожи исчезло. Я могла открыть глаза, но боялась: разбитый разум уже рисовал страшные картины, и защитный инстинкт умолял не подтверждать их реальностью. — Где бы ни обитали живые существа, куда бы они ни направлялись, одна лишь карма, словно тень, неотступно следует за ними, — прошептала я, сложив руки в молитвенном жесте. Священные слова мантры наполнили душу странным, звенящим покоем. Я верила, как верили древние люди на заре времен: если произнести сакральные слоги правильно, можно коснуться самой сути мироздания, повелеть духами или усмирить гнев богов. Может быть, Кокушибо и сам был порождением тех суровых, первородных времен? Рядом пронесся порыв воздуха — Кокушибо бесшумно прошел мимо. Я сидела с плотно сомкнутыми глазами, с прямой спиной, в разорванной юкате, оголяющей плечо. Ночной воздух щекотал кожу, но ничто не жгло так сильно, как само присутствие этого существа рядом. Остальной мир перестал существовать. Остался только он. Я просидела так — мгновение или вечность — пока в голове не выжгло все мысли. Осталась лишь бессмысленная пустота. Я тянула время, боясь разлепить глаза и взглянуть в лицо реальности. Даже сквозь сомкнутые ресницы я видела, как спина Кокушибо вновь стала зыбкой, расширилась, поглощая то, что еще мгновение назад было моим отцом. Одна пустота впитала в себя останки другой. Я окончательно смирилась: он — не человек. — Вот как… — задумчиво произнес он, ни к кому не обращаясь. — Вижу. Ты действительно ничего не знал о лилии. Он говорил не со мной. В комнате воцарилась ледяная тишина, прозрачная, как безлунная зимняя ночь. Его мрачное присутствие давило, заполняя собой каждый уголок, и я чувствовала, как оглушительно бьется мое сердце. Я была натянута, словно струна инструмента, источая вместо мелодии густой, липкий аромат страха. Тело Кокушибо обрело прежние очертания, тени соединились, и я осмелилась приоткрыть глаза, старательно глядя куда угодно, только не на то место, где сидел отец. — Музан-сама, это был ложный след. Я снова подвел вас, — проронил он, погружаясь в молчание, застыв статуей горделивого высокомерия. Он говорил с тем, кого здесь не было. С тем, кто обитал в его мыслях или был связан с ним невидимыми узами. Дрожащими пальцами я убрала волосы от лица, касаясь пылающей щеки. Отца не стало, но след его удара все еще горел на губах. — Вы… — я тяжело сглотнула сухость и неприятный привкус крови, перебирая в голове всевозможные варианты слов, но так и не сумев собрать их воедино. — Я… Мы вернулись к началу нашей встречи: я снова заикалась, а он снова наблюдал. Кокушибо стоял ко мне спиной — огромный, подавляющий. На его фоне комната, оклеенная хрупкой рисовой бумагой, казалась лишь картонной коробкой с куклами-марионетками. Смертоносная катана покоилась в ножнах, а низко надвинутая амигаса по-прежнему скрывала лицо демона-самурая. Мой голос не заставил его обернуться. Он промолчал, наглядно демонстрируя ничтожность моего присутствия. Кокушибо был рядом — руку протяни, и пальцы коснутся ткани кимоно, — но одновременно он находился запредельно далеко, в ином царстве, куда мне не было доступа. Он только что поглотил отца, а я — невольная свидетельница — не кричала и не бежала. Это было странно. Господин Набу исчез, оставив лишь остывающий дзабутон, тлеющую трубку, опрокинутую лаковую шкатулку и кляксы чернил на бумагах. Комната, прежде пахнувшая полированным деревом и пылью, наполнилась тяжелым запахом смерти. На стенах темнели брызги крови. Зеркало на комоде отразило мое бледное лицо — маленькая, одинокая фигурка, точно брошенная в коробку с соломой статуэтка. Темные пряди волос, распухшая щека, полуоткрытые губы. Смятая юката сползла с плеч, обнажая ключицы и ложбинку груди — вид, непозволительно откровенный для того, что здесь происходило. Девушка в зазеркалье выглядела встревоженной и пугающе спокойной. Я не плакала. Я часто рыдала при жизни отца, но не проронила ни слезинки после его смерти. Мною овладело отупелое безразличие, вязкое болото бездействия. Была ли я плохой дочерью, если не чувствовала скорби? Я искала в Кокушибо защиты, влекомая его могуществом. Теперь, когда отца не стало, моя судьба принадлежала ему. Он мог распорядиться мной как угодно. — Господин, — я сделала еще одну попытку, комкая в пальцах ткань юкаты. — Я не буду спрашивать, что вы сделали... Я догадываюсь. Вы не человек, верно?.. — Ты видела и слышала достаточно, чтобы понять, кто я, — голос Кокушибо прозвучал холодно. Он слегка повернул голову, скрытую полями амигасы. На одно мгновение в тени мне померещился неестественный блеск глаз. Множества глаз, в которых отразилась сама демоническая суть его ипостаси. Он явился из другого мира и бесшумно канет в ночи, оставив после себя хаос и разрушение. Любопытно, каков был его путь и какие звезды освещали ему дорогу... История его жизни представлялась мне несокрушимой крепостью, запертой на тысячу замков. — Что мне теперь делать? — спросила я, прекрасно понимая, что он сам — первопричина всех моих бед. — Что угодно, — скупо бросил демон, почти по-человечески. — А куда мне идти? — Куда угодно, — ответ прозвучал лениво, почти задумчиво. Презрение в его голосе уступило место странному, пугающему вниманию. Тогда я решилась на вопрос, который жег сердце. Ответ на него пугал до смерти, но молчать было невыносимо. — Что вы сделаете? — я облизнула пересохшие губы, пытаясь разглядеть лицо Кокушибо в провале теней под амигасой. — Заберете с собой? Или… съедите? Неожиданный вопрос произвел на него впечатление. Не в силах оторваться, я зачарованно смотрела, как он медленно развернулся и слегка склонил голову. Широкие неохватные плечи, длинные жесткие волосы, свидетельствующие о победах воина и ни разу о поражениях, свободно опущенные руки вдоль тела, и ноги, которые я обнимала, чувствуя перекатывающиеся мышцы. Тени под полями шляпы сдвинулись, явив уверенный подбородок, четкий изгиб челюсти и надменную линию губ. Мой взгляд невольно зацепился за странное родимое пятно на бледной, почти мраморной шее, и я подалась вперед, изучая витиеватый узор полумесяцев. Он рассматривал меня в ответ. Казалось, я стала для него чем-то большим, чем просто очередной вещью в этой комнате. Я замерла, боясь разрушить это странное наваждение. Смущение залило лицо и грудь горячим румянцем, переходящим в дрожь. Пальцы сцепились так, что побелели костяшки. В комнате, где еще мгновение назад веяло холодом смерти, стало невыносимо жарко. Этот жар шел изнутри, от самого естества. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного — чувство, которое кружило голову сильнее крепкого вина, пугало и в то же время тянуло к нему, словно мотылька к безжалостному огню. Я испугалась собственных мыслей, но отступать было поздно. — Ты бы этого хотела? — вежливо уточнил самурай, и в уголках его губ заиграла едва уловимая насмешка. В комнате стало невыносимо душно. Жар смущения сковал горло, не давая вздохнуть. Я рассеянно подняла глаза к потолку, ища спасения в безмолвных деревянных балках, но нашла лишь пустоту. В распахнутые сёдзи ворвалось ночное дыхание сада: аромат цветов смешался с монотонным треском цикад и далекими криками сов. Казалось, даже духи в сухих стеблях травы сусуки перешептываются, злорадно смеясь над моей нелепостью. Когда молчание стало невыносимым, я медленно покачала головой. — Могу ли я признаться?.. — мой голос дрожал. — Когда господин Набу предложил вас забрать меня, в глубине души поселилась крохотная надежда. Что, забрав меня с собой… вы избавите меня от… — я осеклась, не в силах закончить фразу. Кокушибо не шевелился, но я чувствовала на себе тяжесть его взгляда, скрытого тенью амигасы. Он ждал. — Наверное, я не такая уж и смелая, — прерывисто пробормотала я, суетливо поправляя широкие рукава юкаты. Я пыталась уложить их ровно, завидуя этой возможности — придать хоть какой-то порядок своим мыслям. — Я всегда убегаю. Прячусь в комнате, в саду, во снах. Разве это смелость? Я всегда завидовала другим. Даже свободным птицам. Где же здесь храбрость? Я говорила громче и откровеннее, чем когда-либо в жизни, забыв о приличиях и о том, кто стоит передо мной. — Я надеялась, что вы заберете меня! Разве это правильно? Желать такого… За все время я не была ни к кому привязана, даже к отцу. Только к брату… Весь мой опыт, вся моя жизнь — все это кажется неправильным! — Боязливая, но громкая птичка решилась высказаться… Похвально, — Кокушибо растягивал слова, словно пробуя их на вкус. Он сделал шаг ближе, и я мелко задрожала: близость его силы была почти осязаемой. — Но не думай, что лишь ты живешь неправильно. Каждый смертный живет в ошибке, изнывая от никчемного влачения своего существования, от бесконечной кучки нужд. А потом цепляется за эту жизнь, когда приходит смерть. Твой отец тоже цеплялся. Циновки, на которых я сидела, стали предательски расплываться в глазах. — Почему я ничего не чувствую? — прошептала я, обнимая себя за плечи. — Смерть отца никак меня не тронула. Неужели я испорченный человек? — До испорченности тебе далеко, — глухо отозвался он. — Этот человек бил тебя, я вижу это по следам, которые остались на твоей коже. Родитель не должен так поступать. Такие жалкие существа противны мне… Это навевает непрошеные воспоминания. Я спряталась за свисающими прядями волос, пытаясь скрыть свою беспомощность перед этим чудовищным неравенством между нами. Я сидела на полу, собирая себя по кусочкам, пока он стоял, казалось, разбирая меня на части одним лишь взглядом. Его глаза, скрытые тенью, видели насквозь — все мои изъяны, всю мою дрожь. Вытерев рукавом лицо, я с внезапным вызовом подняла глаза на самурая. Его совершенный образ был бесстрастен. Как ни старайся, взгляд всегда соскальзывал в эту бездонную пустоту неподвижности. Сердце болезненно кольнуло, а жар, охвативший лицо, стал почти невыносимым. — Значит, я тоже жалкая, — с горечью констатировала я. — Тебе дано сознание, в отличие от птиц, но как ты им распоряжаешься — меня не касается, — равнодушно рассуждал Кокушибо. Он вальяжно положил руку на рукоять катаны, расправляя длинные пальцы с загнутыми, почерневшими когтями. Этими руками он мог обхватить мою талию и сломать пополам, не встретив никакого сопротивления. Власть, исходящая от него, ошеломляла, а разыгравшееся воображение подстрекало к безумию. — Не буду лгать: среди демонов полно жалких отродий. Люди ничем не лучше. Говорить о правильности и неправильности людей и мира, сидя на полу в смятой юкате и ожидая худшей участи было вопреки всему естественному укладу, к которому я привыкла. — Вы правы… — я поднялась на ноги. Я взглянула на него уже смелее, расправляя плечи и вскидывая подбородок, несмотря на то, что лицо, должно быть, выглядело пугающе опухшим от слез и ударов. Лица Кокушибо я по-прежнему не видела, но впервые за этот вечер почувствовала: он не собирается убивать меня сейчас. Он ждет. — Прав, — повторил он, едва шевеля губами. В этом звуке слышалось то ли признание, то ли насмешка. Я почти видела, как под тенью шляпы приподнялись его брови в немом удивлении. — Мы цепляемся за жизнь, это правда, — продолжала я, чувствуя, как внутри меня рождается пугающая решимость. — Но держаться за то, что тленно — заблуждение. Как и держаться за злость и обиды. Я отпускаю их. Как птица, сбрасывающая оковы прутьев, я хочу лететь. Кокушибо молчал, и я, понукаемая любопытством, которое стало сильнее инстинкта самосохранения, сделала первый отчаянный шаг навстречу. — Вы сказали: смелость — это когда боишься, но делаешь. Могу ли я рискнуть и узнать меру своей храбрости? — голос мой заплетался, но я не остановилась. Отбросив голос разума, я протянула руку, желая коснуться его — и тут же мои пальцы были перехвачены его ладонью. Я судорожно выдохнула. — Что ты намереваешься делать? — с предостережением спросил он. За выразительными губами на мгновение блеснули острые зубы. Оказавшись в одном поле взаимного притяжения, я могла ощутить учащенный ритм его тела и интенсивность запаха высшего демона. — Демон пришел, открыл дверцу моей клетки, — прошептала я, глядя в провал тени под его амигасой. — Могу ли я протянуть руку в ответ, чтобы взглянуть в лицо своему освободителю? Он мог отшвырнуть меня, мог обрушить на меня гнев, но он стоял, удерживая мою ладонь в своей. Моя рука казалась до смешного маленькой и хрупкой в его власти, и этот контраст — мужского и демонического, силы и моей покорной уязвимости — взбудоражил меня до самого дна. Мои глаза исследовали его руки, плечи, поражающие внушительным размером, широкую грудь, до которой я почти доставала макушкой, по волосам поднимаясь к лицу, верх, верх, верх… и настороженно забираясь под тень амигасы. В центр сосредоточения томительной неопределенности, недоступной моему воображению. Я безумна хотела увидеть его лицо и безумна боялась узнать правду, два таких противоположных желания противоборствовали между собой. Но неподвластный порыв был сильнее робости, сильнее собственного страха. Меня влекло, как слепого мотылька. Я стала той, которая вошла в логово тигра и не повернула обратно. С невысказанной просьбой в глазах я открыто посмотрела на Кокушибо, безмолвно спрашивая разрешение, шевеля пальчиками в намерении дотянуться до заветной цели. Хлопок юкаты шелестел, сопровождая каждое мановение. Хватка демона ослабла, но руку он не отнял, а позволил сперва коснуться своих волос, чтобы узнать какие они на ощупь. Жесткие и высушенные ветрами, пахнущие прошедшим дождем. Перебирая его пряди, я вдруг поняла, что моя грудь вздымалась в беззвучных попытках вздохнуть. Настолько сильно было волнение. Настолько сильно было темное влечение. Я медлила, поглощенная моментом. — Уже передумала? — в его голосе проскользнула едва уловимая насмешка. Я лишь отрицательно покачала головой, слабо улыбнувшись — это было самое безумное, что я совершала за все свои годы. Под его испытующим взглядом я скользнула пальцами выше и, привстав на носочки, коснулась края шероховатой амигасы. Внутри меня все стянулось в тугой узел. Первобытная жажда увидеть его лицо — проверить, осталось ли в нем хоть что-то человеческое — потрясала до глубины души. Его губы сжались в непреклонную линию уверенности. Он выдохнул, и этот выдох, жаркий и тяжелый, опалил мое лицо, всколыхнув волосы. От него исходил аромат дурманящей силы. На мгновение время остановилось. А затем шляпа была сдвинута, и облик Кокушибо проступил из тени. Его рука вцепилась в ткань моей юкаты на талии, притягивая меня ближе, не давая упасть от слабости. Я не отпрянула. Я замерла, потрясенная тем, что предстало перед моим взором. Это был лик существа, древнего, как сами звезды, как верховные боги, чьи имена забыты людьми. Мое сердце, соприкоснувшись с тайной самурая, сжалось от страха и восторга.