В твоей власти

— Утолила любопытство? — голос Кокушибо прозвучал, как раскат грома. Я прочитала вопрос по его губам сквозь пелену затуманенного сознания. Его бескровные уста приоткрылись, обнажив ряд острых зубов, и тут же сомкнулись в суровую линию. Слова обрели смысл, а его дыхание полоснуло жаром по моему побледневшему лицу. Сноп мурашек пронесся вдоль затылка, отозвавшись в животе томительной щекоткой, и стек вниз, к самым пяткам. Тело дрожало, но эта дрожь не была испуганной рябью — скорее, таинственной, волнующей энергией. Мои пальцы до сих пор сжимали края амигасы, отчетливо ощущая шероховатость грубого соломенного плетения. Подушечки пальцев покалывало. Облик демона, застывшего в опасной близости, вызывал смесь дикого изумления и восторга. Мой интерес, разраставшийся с каждой минутой нашей встречи, наконец получил безмолвный ответ. Так вот каков он, загадочный самурай… Или не совсем самурай? И не совсем демон. Бывший воин, ставший чудовищем. Возможно ли такое? Я не знала легенд, способных истолковать его происхождение. С жадной дотошностью я исследовала каждую черту его лица. Мне было мало — не хватало пары секунд, чтобы запечатлеть это выражение, застывшее на века: пустое, равнодушное, лишенное презрения или высокомерия. В нем читалась иная природа: умение держать все под контролем, повелевать и подчинять одной лишь своей аурой. Его пристальный, тяжелый взгляд шести глаз был направлен прямо на меня, в самую суть. Казалось, этот взор сминал внешний покров, отслаивал частицы плоти, проникая в сердце и еще дальше — если такое вообще было возможно. Алый свет шести зрачков видел меня насквозь, до самых тайников души. Каким могуществом, неподвластным человеку, обладал Кокушибо? Гремучая смесь власти и первобытной силы буквально сбивала с ног, сокрушая остатки воли. Время застыло. Мое изумление переплавлялось в живое, болезненное любопытство. Я не могла ответить: язык прилип к нёбу, отказываясь повиноваться. Я лишь продолжала всматриваться в эти мужественные линии, древние, как мир, и темные, как мгла. Кокушибо молчал, бездонными глазами изучая меня изнутри. Я была как на ладони — открытая, беззащитная, предсказуемая. С замиранием сердца я перевела взгляд с нижней пары глаз на те, что располагались на привычном месте. На янтарных зрачках, словно из потрескавшихся переплетенных линий, грубо выделялись черные кандзи. Метка Первой Высшей Луны. Ни одного из известных мне человеческих чувств в этом взгляде не было. Верхняя пара глаз, венчавшая лоб, лишь раз моргнула — и застыла. Я потерялась — не в хитросплетениях собственных мыслей, а в их пугающем отсутствии. Я застыла на перепутье, в состоянии невесомости, с жадностью изучая лицо демона. Это примитивное оцепенение было совсем не похоже на прежнюю меня — и я осознавала это с пугающей ясностью. То, как я реагировала на Кокушибо, невозможно было назвать нормальным. Когтистая рука демона, сжав пояс юкаты, бесцеремонно приподняла меня над полом. Мои ноги упрямо тянулись к твердой опоре, но она оставалась недосягаемой. Кокушибо пришлось удерживать мое тело на весу, чтобы я не обмякла от ошеломления. Я беспомощно сучила ногами, словно неразумное дитя. Мои пальцы непроизвольно опустились ниже, едва коснувшись громадных плеч, и замерли на груди, где под тканью кимоно, кожей и мощными мышцами мерно билось сердце. Огромное, размером с мою голову, оно билось жутко и уверенно, резонируя с ритмом моего собственного. Я всегда считала, что человеческое сердце не больше кулака, но, видимо, у демона оно было иным. Если это вообще было сердце. Казалось, он ждал ответа на свой вопрос, но я не могла выдавить ни звука, даже кивка. — Почти… — едва слышно прошептала я. — Твое разнузданное любопытство граничит со слабоумием, — голос Кокушибо прозвучал спокойно, каждое слово было выверено четко и ясно. — Подобные качества ведут лишь к погибели. Его голос странно отзывался во мне: низкие вибрации эхом отдавались в груди, и что-то внутри — дикое, непокорное — рвалось навстречу этому зову. Игнорируя внутренний голос, молящий замолчать, я решилась: — Вы жаждете моей гибели? — мой вопрос прозвучал вызывающе, хотя я прекрасно понимала двойной смысл его предостережения. — Сегодня — нет, женщина. В этом нет нужды. Живи, как хочешь, действуй, как заблагорассудится. Мне нет проку от твоего мизерного существования и нет резона марать руки об столь слабое создание. Ты не представляешь никакой важности. Он опустил меня на пол, убедившись, что я твердо стою на ногах. Этот жест был красноречивее любых слов: он проводил между нами границу, шириной не в одно татами, а в целую вечность — от земли до луны. Он знал мое имя, но принципиально именовал меня женщиной. Что это? Демонстративное пренебрежение, попытка указать на мое место или просто холодное безразличие? Если второе, то для него все живые существа — безымянный скот, не более чем пища. Мы для него лишь забавные зверьки, умеющие попусту болтать, а не собеседники. — Наверное, как камушек на дороге… — прошептала я вслух, вспоминая свое первое ощущение, когда только увидела его в саду. Оно оказалось пугающе точным. — Камень? — переспросил он. — Я для вас — камушек, по которому вы пройдете, не удостоив взглядом, — пояснила я, задирая голову, чтобы не терять зрительный контакт. Теперь, когда наваждение развеялось, он снова возвышался над комнатой подобно горе, а я чувствовала себя лишь камнем у ее подножия. — Необычное сравнение. Но, пожалуй, я соглашусь… Скорее, неудобный камешек, попавший в сандалию, — в голосе Кокушибо проскользнула едва уловимая насмешка. Или мне хотелось в это верить, чтобы хоть как-то смягчить укол холодного презрения? Я молчала, не зная, что ответить. Он выдержал тяжелую, увесистую паузу, прежде чем добавить: — …с которым я терплю неудобства слишком долго. Слабый свет догорающей керосиновой лампы дрогнул, и в его шести глазах хищно заплясали багровые блики. Это не было обидно — по крайней мере, я пыталась в это верить. Подобное отношение было ожидаемым от существа его природы, да и опыт общения с отцом приучил меня к суровости. Я уговаривала себя не поддаваться обиде, хотя внутри что-то острое и неприятное царапало мое достоинство. Он был из тех, кто вторгается в чужие дома, не оставляя камня на камне, не замечая жизней тех, кто в них жил. Что для него значили чувства какой-то девицы? Ровным счетом ничего. Мои руки, еще мгновение назад покоившиеся на его груди, безвольно соскользнули. Я обхватила себя за плечи, пытаясь защититься от холода, подкрадывающегося из темных углов комнаты. От всего того, что могло ранить — от превратностей судьбы и серости новой действительности. Я знала: как прежде уже не будет никогда, и мне придется учиться выживать в этом мире, где я — лишь досадная соринка под ногами. — Тогда не терпите более! Уходите, раз вы не намерены поглощать меня и не… — я осеклась, подавившись остатком дерзости. Словно бросила камень в глубокий колодец и теперь завороженно ждала, когда он ударится о дно. Тишина, наступившая следом, была абсолютной, почти осязаемой. Абсолютный штиль, от которого рябило в ушах. Кокушибо выждал, давая тишине прорасти, а затем демонстративно надвинул амигасу, скрывая лицо. Шесть глаз, до гротеска искажавших его облик, исчезли. Притягательная тайна одинокого самурая снова окружила высокую фигуру. Это простое, отточенное до совершенства движение рук напугало меня больше, чем звук отрубленной и катящейся головы. Мое сердце, сжавшееся до размеров горошины, забилось в горле, приподнимая ткань юкаты на груди. — Ты отняла у меня много времени. А я так и не приблизился к цели. Кто в итоге виноват? Я непроизвольно попятилась, когда в его голосе зазвенела сталь. — Вы же демон… Разве у вас не безграничное количество времени? Целая вечность… — я промямлила это почти шепотом, стыдясь собственной слабости. Всего мгновение назад я отважно дерзила, а теперь трусливо забилась в угол. Кажется, весь тот аффект, что поддерживал меня после гибели отца, испарился, оставив одну лишь первобытную дрожь перед хищником. — И извиняться за украденное время я не стану! Вы оставляете меня среди руин, да еще и смеете упрекать?! — Никто не возместит мне потраченное впустую время и обманутое ожидание. Тем более ты, — отрезал Кокушибо. — Мои поиски зашли в тупик, и твой отец поспособствовал этому. — Значит, все было зря? — мой голос сорвался на хрип. Я думала о чудовищном стечении обстоятельств: его поиски привели к разочарованию, а мои — к полному одиночеству и пустоте. Демон проигнорировал мой вопрос. Вместо ответа он сделал шаг вперед, раздавив ногой кисти для каллиграфии. Послышался сухой треск ломающегося древка. — Все делается ради цели. Цели, которой я служу долгие века. Она стоит превыше твоих проблем, превыше всего физического и материального. Простолюдинам не понять понятия верности. Истинную преданность не измерить годами — этот процесс бесконечен. Верность оценивается мыслями и поступками самурая. И каждая минута, потраченная на бессмысленное общение, отдаляет моего господина от того, что должно быть исполнено. Кокушибо наступал, и мне пришлось позорно пятиться, с трудом переставляя онемевшие ноги. — Ваша преданность сродни вере, — рискнула я наугад. В воображении всплыл образ его господина — некоего существа, восседающего на пьедестале из человеческих тел и принимающего поклонение как божество. — Верно, женщина. Хоть в чем-то рассуждаешь здраво. Мною движут высокие принципы: личная и безоговорочная преданность. — А еще это подчинение, — не унималась я. — Вы подчиняетесь, вами управляют. Вы так же зависимы от своего господина, как я когда-то была зависима от отца. Зависимость принимает такие разные формы… Мои рассуждения вслух оказались роковой ошибкой. Аура демона сгустилась. Нагнанная им ледяная тревога легла на меня сверху, придавливая своей тяжестью. Казалось, косточки в моем теле сопротивлялись до последнего. Испытываемый мною страх разлился до самых кончиков пальцев. Моя нога неуклюже зацепилась за край дзабутона. Удержать равновесие не удалось: я рухнула на пол с глухим стуком и невольным вскриком, больно ударившись копчиком. Вспышка боли на миг раскрасила зрение разноцветными кляксами. Встрепенувшись, я засуетилась на циновках, пытаясь принять хоть сколько-нибудь достойную позу. Хотелось сжаться в комок, провалиться сквозь землю — лишь бы не продолжать это унижение. — Показательная глупость… — голос Кокушибо звучал глухо. — Все, что я говорю, до твоего сознания доходит лишь отголосками. Я обещал, что не трону тебя сегодня… Только сегодня. Постарайся не попадаться на пути впредь, ибо мое снисхождение не бесконечно. Губы демона, видневшиеся из-под края амигасы, дрогнули в чем-то, отдаленно напоминавшем ухмылку — скорее, это был оскал существа, лишенного всего человеческого. Мгновение спустя лицо вновь стало бесстрастной маской. Я прикусила щеку по неосторожности, и привкус крови заполонил рот. Опухшие и ноющие губы напомнили об ударе отца. И тут же, словно сквозь туман, я осознала непристойность своей позы: полы юкаты сбились, обнажая колено и округлость бедра. На фоне белой ткани бледная кожа казалась почти призрачной, с отчетливыми тонкими прожилками вен. Забыв обо всем, я поспешно запахнула юкату и прижала колени к груди, сохраняя остатки приличия. — Это последнее, о чем тебе стоит переживать, — равнодушно заметил Кокушибо, когда ни моя кровь, ни обнаженное тело не пробудили в нем истинного демона. — Я видел это тысячи раз. Одни и те же лица, одни и те же тела… Скучная однотипность и предсказуемый исход. Он был прав. Внешний вид — это меньшее, о чем я должна беспокоиться, но почему-то наивно беспокоилась, ведь он, как-никак, мужчина. Он мог поступить непредсказуемо. — Для вас — тысячный раз, а для меня — первый. Сегодня я все познала впервые… — честно призналась я, трепеща от осознания колоссальной разницы между нашими мирами. Он видел подобное тысячи раз, эти слова изумили меня до глубины души. Некоторое время он наблюдал за мной — мрачно, выжидательно. Я не могла заставить себя поднять взгляд, упорно изучая циновки. Я искала подсказку, зная, что ее не существует. А если я посмотрю ему в глаза, произойдет нечто непоправимое. И все же его взгляд, осязаемый, как прикосновение, ложился на мое лицо, вызывая острый, почти болезненный прилив стыда. Стало невыносимо душно. Во мне проснулась чувственность, о существовании которой я даже не подозревала. Нельзя отрицать черный магнетизм его облика, что так пагубно впечатлял и будоражил. — Пусть это послужит первым уроком: за намеренный обман всегда следует наказание, — произнес Кокушибо, растягивая слова. Помолчав, он добавил то, от чего внутри все оборвалось: — Береги свои крылья, птичка. Иначе потеряешь их — и будешь вынуждена ползать, а не летать. Я едва не ахнула. Птичка… Это слово прозвучало во второй раз. Ласково, интимно, мелодично. Так шепчут возлюбленным, лежа на смятых простынях. До чего же несправедливо! Отец ни разу не назвал меня подобным именем, а демон — даже холодным, отчужденным тоном, лишенным всякой нежности — произнес это так, что я не могла выбросить слово из головы. Я наконец решилась. Запрокинула голову, встречаясь с блеском шести глаз под краем амигасы. Он возвышался до самого потолка, подобно отвесной скале, тонущей во тьме. Лишенный признаков жизни, он окутывал меня загробным, леденящим дыханием. Края его хакама едва касались моего плеча, нарушая границы моего хрупкого, разрушенного мирка. Его мужская сила подавляла, а демоническая сила могла запросто уничтожить. Подмять под себя. Подчинить себе все и вся, как луна подчиняла приливы земных морей. Недаром ему дан ранг Первой Высшей Луны. Не особо заботясь о том, как выгляжу, я импульсивно облизнула пересохшие губы, ощущая на языке горький привкус крови и морской соли. Что, если бы он взял меня за подбородок и провел пальцем по губам, растирая и распространяя свою власть?.. Каково это? Его рука неподвижно замерла, но взгляд, казалось, дразнил мои пылающие губы. Боги, эти фантазии зашли слишком далеко. — Твои мысли на поверхности, — Кокушибо не спрашивал, он утверждал. — Вы умеете читать мысли? — наугад спросила я, завороженно наблюдая за изгибом полумесяца — его метки на челюсти. Его лицо, точнее, та часть, что была видна, казалась изваянием из камня, который не подточит даже горная вода. — Научился за много лет. Люди мыслят узко. Но ты… ты удивляешь вопреки всему. А твое тело говорит само за себя. Глаза расширились, когда смысл его слов уложился в сознании, вызвав в груди клубок противоречивых чувств, которым я не могла подобрать названия. Сердце забилось в бешеном ритме. — И что же говорит мое тело? — тихо прошептала я, не надеясь на ответ. Его и не последовало. Кокушибо промолчал, оставаясь верным своей ледяной натуре. Мгновение растянулось до предела. Казалось, тянуть дальше невозможно, да и ноги онемели от напряжения. Наконец Кокушибо отпустил незримые оковы: он развернулся и прошел мимо, ступая бесшумно, его присутствие степенно отдалялось, пока не растворилось в ночи. Я обессиленно повалилась на пол, измученная, словно высушенная ракушка, выброшенная на берег. Позволила себе слабость, позволила расслабиться. Прохлада циновки приятно холодила опухшую щеку, пальцы еще мелко подрагивали, а дыхание вырывалось из груди рваными толчками. Кажется, я забыла, как дышать, и теперь училась этому заново. Училась ценить жизнь — в каждом вдохе, в каждом выдохе, в каждой секунде, что была мне дарована. Неужели я осталась одна? Рядом — никого. Уход Кокушибо уничтожил присутствие смерти, приглушил краски и звуки, вернув все в первозданный, леденящий покой. Пустота давила. Шаги демона растворились в ночи. Как я ни напрягала слух — ничего, кроме отдаленной, сухой трели сверчков да шорохов насекомых, снующих где-то под полом. Теперь я действительно одна. Без отца, без привычных упреков и желчных оскорблений. Я вечно обманывала его ожидания, и казалось, его скверный характер до сих пор витал под потолком, вопя набатом, что я снова разочаровала его. Фантомные боли от недавних ударов пульсировали с новой силой. Но сейчас… имела ли я право распоряжаться этой жизнью? Могла ли я остаться в этом огромном, неуютном доме, где раньше не значила ничего, а теперь, в одночасье, стала полноправной хозяйкой? Могла ли я перечеркнуть прошлое и смотреть в будущее, когда даже стены помнили все? Эти стены видели смену эпох: правление сёгунов, феодальные войны, смуту и восхождение императоров. Они бездушно наблюдали мое рождение, взросление и смерть младшего братика. Его последние часы стали для меня мучительной пыткой. Я пела ему старые песни, шептала о том, как сильно люблю, и мечтала вместе с ним о сказочной дороге к краю неба, не в силах отпустить его даже к облакам. Я видела, как его лицо из смертельно бледного становилось восково-желтым, утрачивая детскую невинность. Я слушала его дыхание: вдох, выдох, тишина. Проходили мгновения — вдох, выдох, и снова ничего. Все это время моя ладонь лежала на его щеке, чтобы он чувствовал, что старшая сестра будет с ним до последнего вдоха, после которого — действительно ничего. После прощания… Иногда, особенно в глухие ночные часы, мне чудился детский смех, звенящий в пустых коридорах подобно колокольчику. Говорят, мертвые могут посещать наш мир, когда грань между бытием и небытием истончается. Так почему бы им не заговорить со мной? Или это просто воображение играет со мной злую шутку? Я зажмурилась, пытаясь отогнать тени прошлого. В голове целая армия кисточек замазывала чернилами воспоминания, которые неуместно всколыхнулись во мне. Там, где еще секунду назад царила скорбь, теперь расстилались луга, полные ромашек и пряных соцветий, которые я возлагала на алтарь, зажигая благовония. Думать о брате в такой момент — значит осквернять его светлую память. Смерть отца и смерть брата — два полюса, они не должны соприкасаться. Я мысленно разорвала все узы, связывавшие меня с отцом, и пусть боги карают за этот нечестивый проступок. У них на нас свои планы — все решено задолго до нашего рождения, и мы лишь безвольно следуем уготовленной судьбе. Раньше я сомневалась в существовании духов, но теперь сомнения отпали: демоны оказались пугающе реальны. Те самые боги, которым я служила верой и правдой, допустили, чтобы эти твари топтали землю и пожирали людей. Перед глазами всплывали тошнотворные видения: тысячи срубленных голов, окропляющих землю кровью. Богам нет до нас дела. Неудивительно, что они допустили этот хаос. Но все это было неважно. Теперь я знала правду: демоны существуют, они из плоти и крови. И самое страшное — Кокушибо не вызывал во мне отвращения. Напротив… Совсем наоборот. Он пробуждал чувства, в которых я боялась признаться даже самой себе. Я запуталась. Я была полностью потеряна. Я мало разбиралась в хитросплетениях судьбы и внешнем мироустройстве. Моя жизнь была ограничена пределами дома, приказами отца, садоводством, музыкой и изящной поэзией, чьи нежные строки на миг уносили меня туда, где я никогда не бывала. Я жила наполовину в реальности, наполовину в мечтах. Чтение и музыка были единственным утешением, которое не обесценивалось так быстро, как все остальное. Мой мир был замкнутым кругом — как белка в колесе сансары. Монотонные серые дни, сменяющие друг друга времена года… я была добродетельной девушкой, выученной повиноваться во всем: сначала отцу, потом мужу, затем сыну. У нас, женщин, не было выбора — мы всегда оставались зависимы от своего положения. Но до старости лет было еще далеко, а я не знала, что делать сейчас. И спросить совета было не у кого. Слово женщина в моей голове эхом отдавалось низким голосом Кокушибо. Интересно, была ли у него когда-нибудь та, с которой он делил не только путь, но и что-то большее? Я зажмурилась, пристыженно закрыв лицо руками. Не о том думаю! Демон принес смерть, напугал, взбудоражил — и исчез, оборвав все связи. Ощущение было странным: будто кто-то бесцеремонно освободил меня от всех обязанностей, приволок на край света, бросил на произвол и ушел своей дорогой. Нить оборвалась, но я, вопреки здравому смыслу, отчаянно хотела связать ее воедино. Где же был мой рассудок? Почему, несмотря на весь ужас, меня так необъяснимо влекло к нему? Я прикусила язык и помотала головой, изгоняя непрошенные мысли. Кокушибо ушел в неизвестность, блуждая в ночи, где верными спутниками были лишь вечные звезды да проклятое одиночество. Потому что не существовало более глубокого одиночества, чем одиночество самурая — так было сказано в старой книге. В саду загугукала ночная птица. Ветка рябины хлестнула по раме, пытаясь просунуть свои корявые, похожие на руки пальцы в комнату. Зазвенели колокольчики фурин. Эти звуки вытащили меня в реальность. Я перевернулась на спину, вперив немигающий взгляд в окно, словно в черном проеме можно было найти ответы на все вопросы. Рама скрипела под порывами ветра — ее давно не смазывали. Ветки рябины за окном колыхались, сплетаясь в жуткие узлы, словно корчащиеся в агонии руки. Листья срывались и улетали ввысь, навсегда исчезая в черноте. В прорехе окна виднелся клочок неба. Рваные облака медленно ползли мимо, и луна — то открываясь, то прячась — заливала комнату призрачным, неземным сиянием. Стало зябко. Тело охватил неприятный, липкий озноб. Температура упала, и пустота в комнате стала осязаемой. Она наполнилась пепельными тенями, которые расползались по стенам, словно разлитые чернила. Каждый угол, каждая щель оказались залиты этим сумеречным маревом. Тени, все больше сгущаясь, перемешивались с серебром луны и затапливали комнату, словно омут прозрачной реки, когда лучи достают до каменистого дна. Все казалось таким зловещим и пророческим, что отделаться от этого чувства теперь невозможно. Навевало тревожное ощущение, что некто следит за мной. Вскоре комнату наполнили полупризрачные видения. За столом сидел отец, с пугающей серьезностью выводя что-то в своей учетной книге. Все разбросанные ранее принадлежности — кипы бумаг, налоговые документы, пузырьки и маятниковый механизм — стояли на своих местах, будто никакого разгрома и не было. Фигура отца казалась щуплой, плечи — придавленными грузом лет. Кожа его лица напоминала речное дно — утопленная, безжизненная, а вместо глаз чернели провалы. Над его головой, на полусгнившей стене, просвечивали брызги крови — давно засохшие, потемневшие, ставшие частью этой затхлой атмосферы, в которой застыло время. Призрачная иллюзия бросала вызов моему рассудку. Предел страха был достигнут. Мертвец застыл; кисть больше не шуршала по бумаге, выводя бессмысленные иероглифы загробного мира. Тишина вновь заполнила пространство. Я не могла пошевелиться, скованная этим жутким зрелищем, балансируя на самой грани обморока. Отец медленно поднял на меня черные провалы глазниц. Я отчаянно пыталась что-то вымолвить, открывая и безуспешно закрывая рот, но голос не подчинялся. Осязание реальности ускользало. — Разочаровала… — слова донеслись, словно из ледяной проруби. Потусторонний, глухой голос, звучащий будто со дна глубокого колодца, разрезал молчание, словно ножом. Я с ужасом наблюдала, как его рот — безобразная, лишенная зубов дыра — шевелился, выталкивая человеческие звуки. А затем его голова, с застывшим выражением брезгливого презрения, отскочила от шеи — срубленная одним невидимым ударом катаны — и, покатившись по полу, скрылась в самом дальнем углу комнаты. Сердце пропустило удар. Я перевела оторопелый взгляд на то, что осталось сидеть за столом — на обезглавленное тело. Из карикатурного туловища, лишенного головы, ровными сгустками выплескивалась кровь. Шея была рассечена идеально, без единой зазубрины. Я понимала это каким-то запредельным чутьем, даже не имея познаний в фехтовальном искусстве. Но вот луна вновь показалась из-за облаков, а когда погрузилась в тень и вынырнула вновь — видения сгинули. Свет рассыпался раздробленной пыльцой и растворился без следа. Все произошло в считанные секунды. Это могло бы показаться бредом, помутнением рассудка, но мой ужас был неподдельным, и в его реальности я не смела сомневаться. — Господин Кокушибо! — закричала я, но тут же запоздало прижала ладони к губам. Этот визг, казалось, просочился во все щели и улетел к самой луне. Я никогда прежде не кричала так истошно — не было повода. Вся прежняя боль и обиды заглушались на корню, я привыкла терпеть молча. Но теперь повод нашелся, хотя помощи ждать неоткуда. Тот, к кому я в порыве безумия воззвала, вряд ли придет на выручку… Скорее, он вернется, чтобы закончить начатое. Кокушибо не бросал слов на ветер. Как далеко он успел уйти? Проще всего было бы расплакаться, но я запретила себе даже это, с титаническим усилием сдерживая истерику. Она была не к месту. И так весь этот сад был взращен моими слезами. Нельзя оставаться в доме! Ползком пятясь назад, на ощупь пробираясь через разбросанные бумаги, я перевалилась через порог в коридор. Сёдзи были распахнуты, бумага висела лохмотьями — рваные следы от смертоносной катаны. Лунный свет падал сквозь прорехи белесыми столбами, напоминая выбивающийся пух из дырявого одеяла. В зеркале на трюмо, в которое я глядела накануне, отражалось нечто непостижимое. Левая половина лица тонула в тени, а та, что смотрела на меня из зеркала… это не могла быть я. Отражение не выглядело отражением. Казалось, не я смотрю в стекло, а та, что по ту сторону, наблюдает за мной как за собственным подобием. Мы были разными, но думали одинаково. И выглядели одинаково безумно. Неужели зеркало впитало смерть отца и превратилось в цукумогами — ожившую вещь с духом внутри? В смежной комнате тикали часы на треноге, купленные отцом в столице. Три тяжелые медные гири медленно тянули пружину, приводя в движение сложный механизм. Тук-тук-тук. Мерный ритм отмерял застывшее время. Часы словно отдавали дань памяти владельцу: отец лично заводил их каждую неделю, не подпуская никого к этой пестуемой забаве, в которую вложил столько денег. Для меня их ритмичный стук напоминал вой. Нестерпимо хотелось разбить их, повалить на пол и втоптать в пыль каждую шестеренку, отсчитывающую время моего заточения. Уничтожить последние отголоски прошлой жизни. Ноги подкашивались, стоило мне попытаться встать. Дощатый пол, старательно натертый воском, скользил, словно обледеневшее озеро. Оставив попытки принять вертикальное положение, я поползла вперед, опираясь о стены. Тело колотило, внутренности сжимались от пережитого ужаса. Собраться не получалось. Дорога до входной двери заняла вечность, но когда в поле зрения замаячила сетка-вуаль, я едва не вскрикнула от радости. Как комично все переменилось! Входила я в этот дом гордой поступью, а выползаю теперь, опасаясь погони фурий из преисподней — точно побег Идзанаги из Ёми-но-куни. Тратить время на дзори я не стала: выскочила на энгаву, а затем на вымощенную камнем дорожку — прямо в носках, почти заваливаясь в чайные кусты. Второпях, по мокрой траве, я добежала до беседки и вцепилась в опорную балку, повиснув на ней всем телом. Я оглядывалась на дом, ожидая увидеть в окнах проклятые тени. Со стороны все выглядело обыденно: дом стоял в тишине, сетка едва шевелилась от ночного бриза, цветы источали привычный аромат, а трава, напоенная дождем, ласкала лодыжки своим шепотом. Но в душе все было неладно. Там поселилась постоянная, липкая тревога. Порывом слева налетел шальной ветер. Он взъерошил листву, хлестнул меня волосами по лицу и умчался прочь. Казалось, даже сам воздух пропитался запахом несчастья. Предчувствие неотвратимой беды растекалось по венам, дурманило голову, нашептывая знамения, которые невозможно было игнорировать. Знаки кричали лишь об одном: бежать. Бежать, не оглядываясь. Ветер, гулявший по саду, крепчал. Змеей переползая через забор, он скатывался вниз по склону, обтекал древние тории и устремлялся в березовый пролесок, рождая в низине утробный шум. Городок, раскинувшийся у подножия горы, пестрел далекими, скудными огнями. Там жили люди. Возможно, там было безопасно. Те, кто спали в своих домах, даже не подозревали, какой ужас обитает в поместье на холме. Я смотрела на эти огоньки, желая оказаться в их тепле. Ветер подзуживал, нашептывал, что я сумею добраться до селения: пересечь пастбища, поросшие мискантом, перейти мост, не сгинуть в топком овраге… Приди и попроси помощи, — шептал он, — расскажи, что случилось, и утром вернись с отрядом стражи. Они должны были помочь. Они были обязаны защитить. Но земля под ногами казалась зыбкой, а надежда — обманчивой. Червь сомнения грыз изнутри: не стоило слепо идти на поводу у страха. Если я сдамся панике, то окончательно превращусь в полоумную. Я решительно ущипнула себя за щеку, заставляя кровь прилить к лицу и возвращая ясность мыслям. От ступора меня отрезвило кошачье мяуканье. Я ведь совсем забыла о котенке… а ведь искала его так долго! Он выскочил из кустов жасмина, застав меня врасплох. В темноте он казался просто черным пятнышком, но, приблизившись, котенок заюлил у моих ног. Он ластился, грациозно вытягиваясь всем тельцем, и поднял на меня голодные, просящие глаза, в которых под лунным светом искрились изумруды. Его шерстка серебрилась на кончиках, а глубокий темный окрас напоминал густую бобовую пасту анко. Не отрывая взгляда — доверчивого, игривого — он еще раз мяукнул, словно подтверждая все, о чем я подумала. Он просился на руки, в тепло. Я все еще дрожала, но мои пальцы уже потянулись к мягкому комочку, предвкушая нежность его гладкой шерстки. Из меня вырвался вздох облегчения, едва пальцы погрузились в мягкую шерсть. Я прижала маленькое тельце к груди, и котенок отозвался счастливым мурлыканьем. Он вибрировал так воодушевленно, что эти щекочущие толчки передавались мне, словно живой пульс. Душа постепенно успокаивалась: страхи растворялись, уносимые ночным ветром. Не зря говорят, что черные коты — предвестники удачи, существа, способные видеть в темноте и отводить беду. Этот день был чередой роковых обстоятельств. Настоящий хаос! От такого переполоха немудрено поседеть или начать заикаться до конца дней. Но своевременное появление котенка скрасило мое одиночество. Теперь я не одна… А когда рядом есть другое живое существо, кажется, что даже самый непроглядный мрак проходим. Осталось лишь дождаться рассвета. На рассвете мир будет выглядеть иначе — более ясным, более обнадеживающим. Нужно просто пережить эту ночь, а дальше я справлюсь. Я не одна. Пусть сила, направляющая звезды, направит и меня… Котенок, пахнущий утренней росой и пряным разнотравьем, уютно устроился на моей груди, продолжая свою нехитрую песню. Но что-то все же оставалось неладным. Неправильным. Я чувствовала это всем нутром. Мои молитвы, которые я бережно возносила к небу, казалось, не достигали даже верхушки крыши, стекая вниз, как дождевая вода. Внезапно котенок взбрыкнул, царапнул кожу и, вырвавшись из рук, спрыгнул на траву. Царапина неприятно кольнула. Даже в темноте я поняла: выступила кровь. А еще я поняла, что больше не одна. Не обладая зрением демона, я все же уловила едва заметное мельтешение у ворот. Сердце мигом застучало, как отворяемый дверной засов. Первая мысль — Кокушибо вернулся. Он появился именно здесь, у ворот, в первый раз, и страх перед ним стал моей новой реальностью. Но чуткое предчувствие тут же подсказало: нет. Это кто-то другой. Я убеждала себя, что мне показалось, но существо издало первый жалобный скулеж, отсекая все сомнения. Нечто быстро переместилось от ворот к флигелю и скрылось за декоративными камнями, ограждавшими пруд. Сухой шорох выдавал каждое движение этого безликого гостя. Котенок, о котором я совсем забыла, вцепился коготками в подол юкаты. В его расширенных зрачках плескались тревога и первобытный ужас. Он настойчиво тянул меня за собой, обратно к дому. Неужели в этом маленьком существе было столько осознанности? Очередной скулеж из темноты сада прозвучал омерзительно. Существо не показывалось, прячась в тенях, словно выжидая. Котенок продолжал рвать подол, и я подчинилась. Выбор был невелик: призрак в доме или неизвестная тварь снаружи. Мое сознание отключилось, уступая место инстинктам. Котенок стремглав понесся вперед, беспокойно мяукая, словно торопил меня. Ноги налились свинцовой тяжестью, в желудке образовалась ледяная пустота, но я ринулась в дом. Сорвав москитную сетку — почти запутавшись в ней — я захлопнула двери с таким грохотом, будто с гор сошла лавина. Но этого было недостаточно. Сердце билось в горле горьким комком. Тук-тук-тук. Часы в комнате отбивали рваный ритм, перекрывая звук моего дыхания. Они душили. Кабинет отца все так же хранил потустороннюю ауру и следы недавней смерти. Лохмотья рисовой бумаги на рамах, подсвеченные луной, подрагивали от сквозняка, как живые существа. Я влетела в комнату с часами и с силой задернула сёдзи. Лицо и волосы обдало порывом ветра от этого отчаянного движения. Не загнала ли я сама себя в угол? Все мысли — громоздкие, несуразные, пугающие — вонзились в сознание острыми осколками. Я пыталась мужественно собраться, чтобы дать отпор новому ужасу, но стены дома, казалось, сжимались. Тук-тук-тук. Часы и сердце били в унисон. Они пульсировали в собственном, неумолимом ритме, который больше не принадлежал мне. Я пригладила волосы, придавая им сносный вид — по привычке, в которой не было никакого смысла. Замедлив дыхание, я на ощупь проползла к встроенной нише. Там, за ветхим, но роскошным комодом, был тайный лаз. Котенок прыгал рядом, подкрепляя мой дух и решимость. Сгорбившись, я принялась отдирать циновку от пола, когда на плечо опустилось нечто слизкое. Я смахнула это движение рукой, не отрываясь от дела, но кончики пальцев тут же утонули в омерзительной влаге. Резко развернувшись, я суетливо отряхнулась: на плече осталось влажное пятно. Похоже на слюну. Я испуганно пискнула, вытирая пальцы о рукав, и, словно раненый зверек, забилась в угол за комод. Отвращение сбивалось в груди, щекоча ноздри едким запахом. Котенок воинственно зашипел из темноты. Часы в деревянном коробе на треноге подвели итог времени. Железная стрелка за стеклом пробила час Крысы. Мерный стук маятника казался теперь похоронным звоном. Прошла вечность, прежде чем над головой раздалось кряхтение. Я едва не лишилась чувств: во рту пересохло, будто его набили сухим песком. Воздух вокруг внезапно завибрировал, наполнившись запахом сырой могильной земли. Заторможенно, мучительно медленно я подняла взгляд к потолку. Прилипнув к балкам, словно ползучий тритон, там замерло нечто, отдаленно напоминающее человека. Оно издавало влажное сопение, перемешанное с невнятным бормотанием. — Не убегай… не убегай… — проскулило скорченное тело, роняя вниз дробный, хриплый голос. — Пожалей…