В твоей власти

Я стояла ни жива ни мертва, вне времени и пространства, стискивая в одеревенелых пальцах его кимоно. Только сердце билось быстро-быстро — лишь оно подавало признаки жизни. Он остановился. Замерла и я. Что же дальше? — М-мне повторить? — осмелилась спросить я, еле ворочая пересохшим языком. — Нет, — односложно ответил Кокушибо, не убирая руки с моих волос, но позволяя надежде затеплиться между нами. Это был крошечный просвет, но я знала: мои несчастья еще не закончились. — Прежде чем начать говорить, подумай о всех тех, кто решился на обман, и о том, как они закончили свою ложь. Подумай, женщина, что лучше выбрать, прежде чем раскрыть рот. Я поджала губы и немного отстранилась от груди Кокушибо, на которой только что искала убежище от приближающейся смерти. Как глупо! Искать утешение там, где его нет и в помине. Демон до сих пор пах дождем и горькой древесной смолой. Расставаться с этим запахом было неожиданно неохотно. — Понимаю, господин Кокушибо... Господин Набу тому доказательство, — тихо прошептала я. Я потупила взгляд. Фиолетовый орнамент на его кимоно, мастерски вытканный вручную кем-то очень давно, подозрительно двоился в глазах. Проморгавшись, я кое-как зачесала выбившиеся пряди за ухо, хотя мне нестерпимо хотелось закрыть лицо волосами, как вуалью. Спрятаться от пристального внимания демона, которое ложилось на мои щеки горячим румянцем вперемешку с его дыханием. Наверняка мое лицо горело, как факел. — Продолжай, — скупо велел Кокушибо, немного опуская руку мне на шею, провоцируя замереть. — Но помни о наказании за ложь. — Я не лгу, а просто боюсь смерти и боли, — пробормотала я, когда скрывать очевидное не имело смысла. Я не смогу вынести еще одно испытание — просто сломаюсь. — А если моя правда окажется для вас ложью? — Как и все смертные, окрыленные идеей наивно прожигать свое время в неурядицах и тщете, думающие, что смерть существует за пределами их круга, — неопределенно высказался демон, немного надавливая на мою шею и вырывая полувздох из моих губ. — Но правда... правда не может быть ничем другим, как бы вы ни пытались придать ей разные формы. Его запах становился все сильнее. Изумленная и ошарашенная собственной реакцией на близость демона, я начала улавливать его истинный аромат. До этого был дикий запах власти и давления, теперь же я вдыхала нечто, проникающее в самую грудь дурманом. Это был многогранный запах ночи и крови. Запах властного мужчины, перед которым я была беззащитна. Он ждал, а мне тянуть было больше некуда. Испытывать его терпение казалось в разы опаснее, чем все издевки Караку. Теперь те казались обычным глумлением и проказами — несерьезными и преходящими. А вот лояльное отношение Кокушибо имело для меня хрупкую ценность, и обмануть его ожидания было чревато последствиями, по сравнению с которыми смерть казалась избавлением. Я слепо смотрела на родимые пятна в виде полумесяцев на его челюсти, напоминающие застывшие языки пламени. — Если быть честной, то я не знаю, где сейчас голубая паучья лилия. Простите, что ввела в заблуждение, — осторожно начала я, под гипнозом исследуя его надменные бескровные губы, пока пальцы демона сжимали шею все крепче, выказывая недовольство. Меня снова накрыло чувство безысходности. Не поменяла ли я один плен на другой? — Но я могу попытаться... Попытаться вырастить ее! — надломленно пообещала я, когда хватка стала невыносимой, а воздуха катастрофически не хватало. Я задыхалась. — Смелое заявление. Однако... Ты честна, — с увесистой паузой одобрил Кокушибо, ослабляя пальцы именно в тот момент, когда тупая боль и удушье начали заволакивать сознание. Я с благодарностью подняла взгляд чуть выше его губ, пока не встретила этот тысячелетний взгляд, острее заточенной катаны и темнее любой бездны. Ему нужно покориться. Склониться. Не спорить. Вот что скрывалось в глубинах шести глаз. — Не пытаешься ли ты оттянуть смерть нелепыми сказками? Его колкий ответ был вполне уместен. Со стороны это выглядело как жалкая попытка выиграть время. Но для меня это был единственный шанс дожить до рассвета, а потом — до следующего. Если демон позволит. — В каждой моей попытке будет желание оттянуть смерть, это естественно. Как и все люди, я боюсь ее, что, наверное, противно вам... Но нагло обманывать?.. Нет. Надо быть очень глупым, чтобы решиться на подобное перед вами. — Продолжай, — снова велел демон. — Господин Набу запретил кому-либо говорить об этой тайне. С самого детства он считал меня неполноценной, всячески демонстрируя пренебрежение к одной особенности моего тела... Люди назовут это проклятием или происками злых духов. Они всегда боятся того, что необъяснимо — такая черта присуща всем, особенно ревностным богомольцам. Но я никогда не считала это проклятием. Это часть меня, просто... иная. Быть другой — значит всю жизнь скрываться и опасаться, но к этому можно привыкнуть, — начала я издалека, немного расслабляясь в руках демона, что было весьма опрометчиво. — Всему можно научиться, когда не остается иного выбора. Запнувшись на полуслове, я призадумалась: стоит ли продолжать? Нужно ли это знать Кокушибо и не исчерпываю ли я тем самым его снисходительное терпение? — Я родилась не такой, как остальные девушки. За эту особенность господин Набу презирал меня и скрывал от посторонних глаз — репутация была превыше всего. Он запрещал мне находиться среди людей, запрещал говорить... Все было под строжайшим табу, — продолжала я рассуждать вслух, давно смирившись с собственным изъяном, принесшим столько боли. — Что это — уродство или талант? Нужен ли он вообще? Решать вам. Но я больше склоняюсь к первому. Ведь талант — это совсем иное. Это благословение богов, по-настоящему редчайший дар. — Не бывает талантов, женщина, — в его голосе проскользнула сдержанная злоба. — Есть только упорный труд во имя цели на протяжении всей жизни. Нужно исполниться решимости и действовать, а не ждать подачек от богов. Ежедневные тренировки и дисциплина — вот единственный путь выйти за рамки ограничений. Другого не дано. Талант и дар — лишь блаженная выдумка. Я нахмурилась: холод, исходящий от него, пробирал до костей. Обострилась его хищная сущность, подтверждая мои догадки. Значит, человеческие чувства ему все же не чужды, раз он столь остро реагирует на подобные слова. У каждого своя история, и его откровение раззадорило мой нездоровый интерес. Его слабость, зависть, желания... Кем он был в самом начале: спасителем, предателем или убийцей? Его тайны несопоставимы с моими, но теперь я знала одно: его преследует нечто из прошлого, от чего невозможно убежать. Наравне с первобытным ужасом во мне всколыхнулась неуместная нежность. Неужели я действительно начала принимать демона таким, каков он есть? Желание поделиться своим наблюдением оказалось сильнее страха. — Но талант существует! Благодаря ему рождается поэзия, каллиграфия и... многое другое! Это дар, который невозможно превзойти, как ни старайся. Я знаю, о чем говорю: видела это бесчисленное множество раз в строках хайку или в виртуозных мазках художника... — Разве я давал повод для пустой болтовни? — угрожающе процедил Кокушибо, сжимая пальцы на моей шее и рывком возвращая к реальности. — Оставь свое красноречие при себе. Гений в тебе не проглядывает, как и талант. Пока что ты для меня лишь пустое место, заполненное жалкими отговорками. Опомнившись от тумана грез, я импульсивно обхватила шею пальцами, тихонько попискивая, когда его когти глубже впились в тонкую кожу. Но это лишь усилило боль. — Что ты способна мне предложить? Ему нужны были ответы, а не мои девичьи фантазии. — Мои слезы способны… нет, не так. В них скрыта сила, дарующая жизнь цветам, — выпалив тайну, я мельком взглянула на него и тут же отвела взгляд. Как он воспримет эту несуразицу? Стоять на цыпочках перед демоном было утомительно, но я продолжала стоически терпеть — это была сущая мелочь по сравнению с тем, что могло ждать впереди. — Конкретней, — приказал Кокушибо, надавив и словесно, и физически. Я приподнялась на носочки еще выше, почти поравнявшись с его подбородком. Натянутая, словно струна, я в отчаянии прижалась бедром к его телу и заговорила: — В моих слезах скрыта способность вырастить что угодно, стоит им впитаться в почву. Такой же результат можно получить, если посадить цветок и поливать время от времени. Слезы действуют как питательная эссенция... Волшебное удобрение. Это то, что я скрывала все эти годы по приказу отца.. Тайна раскрыта. Оставалось ждать вердикта. Демон хранил молчание, словно взвешивая каждое мое слово. Мои глаза беспокойно бегали: от его груди к разбитым часам, что лежали на полу, точно раненое животное, и снова к демону. Такая нервозность могла выдать во мне обманщицу, но я отродясь не лгала. Если только во благо… Где-то в роще закричала птица, словно предвещая беду. — Господин, я честна… — прошептала я, пытаясь прервать гнетущую тишину. От напряжения ноги начали дрожать, и я неловко притопнула, чтобы хоть немного размять затекшие мышцы. Опущенный взгляд должен был подтвердить мою искренность. — Показать сейчас не получится, но как только предоставится случай… — Повинуюсь, Музан-сама… Я вскинула голову, когда демон произнес это незнакомое имя. Алые глаза Кокушибо вдруг утратили осознанность, подернулись дымкой. Его взгляд устремился куда-то в пустоту над моей головой — он был сейчас бесконечно далек отсюда. И в этот миг я поняла: здесь и сейчас решается моя судьба. Тот, кому подчинялся Кокушибо, обладал властью, способной перечеркнуть мою жизнь одним словом или небрежным жестом. Если для Кокушибо я значила не больше камушка на дороге, то какую ценность имела для того, кто стоял выше? Темная фигура, возникшая в моем воображении, казалась предвестником неотвратимого конца. — Пойдешь со мной, женщина, — наконец нарушил гробовое молчание Кокушибо, и его слова гулким эхом отразились от голых стен. — Это приглашение, от которого нельзя отказаться. Потрясенная этим неоспоримым решением, я даже позабыла о боли и усталости. — О!.. — только и сумела выдавить я, когда рука демона расслабила тиски на моей шее. Внезапная свобода испугала сильнее, чем угрозы. — Пойти с вами... Прямо сейчас или... Что мне делать? Он отпустил меня, но я не могла поверить в это, фантомно ощущая себя в плену. — Совсем недавно ты спрашивала, что делать и куда идти... Теперь пойдешь со мной, — Кокушибо повернул голову, словно прикидывая, как быстрее покинуть разгромленную комнату. Бледное ухо демона выглянуло из-под копны смолистых волос. Шелест его кимоно и почти будничные, размеренные движения на мгновение развеяли застывшую атмосферу. — Ты удостоилась чести встретиться с моим господином. Он желает задать некоторые вопросы и услышать ответы лично. Обычно низменные людишки лишены подобной привилегии. Я не могла прочесть выражение его лица. Он смотрел прямо, или куда-то вглубь себя, что-то взвешивая, и я понимала, что стремительно теряю для него интерес — теперь я была лишь инструментом, который нужно доставить по назначению. — С вашим господином? — неумело заикнулась я. — Ты понимаешь всю серьезность этой встречи? — Кокушибо скосил на меня глаза, ловя на том, что я снова разглядываю его четко вылепленный профиль и выпирающий кадык. — Каждое слово будет иметь последствия, а бездействие и ложь — плату. Я вздрогнула. — Вы не дадите забыть об этом, — тихо сказала я. В моих словах не было ни храбрости, ни остроты — лишь горькая достоверность. Он не позволит мне ни на миг забыть о нашем договоре. Пока я полезна, я буду в безопасности. — И это тоже, — почти вежливо отозвался демон. Только сейчас я заметила, что его фиолетовое кимоно расписано черными нитями, тонкими и искусными, словно паутина. Белый ворот нательного нагадзюбана выглядывал на его массивной груди. Чем дольше я смотрела, тем больше вопросов возникало в голове: куда мы отправимся? Что со мной будет? Каждая деталь его облачения отвлекала от реальности, а насыщенный запах его тела кружил голову. Стрекот цикад из сада внезапно вернул меня в летнюю ночь. Надо же... А по ощущениям, будто глубокая зима — тело все еще колотило от пробирающего холода. Я тактично отодвинулась от Кокушибо, впуская между нами пространство, хотя ни о каких приличиях не стоило и думать. Меня учили, что ценность женщины — в ее добродетелях, а внешность — лишь фон для изящества и скромности. Но, кажется, демону Кокушибо было глубоко безразлично на мои достоинства. Для него мы — ничто, лишь средство для утоления его голода. — Я не убегаю, — неожиданно для себя и для него пояснила я, слегка ковыляя на ослабевших ногах в поисках равновесия. Я снова могла двигаться, а не быть тряпичной куклой в чужих руках. — Это было бы сомнительно, женщина. Убегая, сделаешь только хуже в первую очередь себе. Я закивала, украдкой поглядывая на него, угадывая под амигасой изгибы губ и намек глаз. Он умел читать не только язык тела, но и мысли. Предсказывать действия людей — не такая уж непосильная задача для демона, прожившего сотни лет. Он всем владел, все умел. Всего научился. Комната для приема гостей казалась кладбищем, наполненным безобразными обломками. Вещи так и лежали, отброшенные в разгар погрома: балки, щепки, редкие книги, переносящие в диковинные места моей запредельной мечты, аккуратная токонома с гравюрой и злосчастные часы. Я не имела к этому беспорядку никакого отношения, и они ко мне тоже. Опустевшая скорлупа некогда жилого дома, изъеденная горечью и червями жадности. Как бы я ни пыталась упорядочить мысли, они, как и эти вещи, были брошены на произвол без какого-либо порядка. Кроме одного. — Можно попросить? У меня лишь одна просьба, — сложив перед собой руки, я умоляюще посмотрела на него. — Ты можешь изложить свою просьбу. Я могу ее не выполнить. — Позвольте мне кое-что сделать, прежде чем мы уйдем. Это не займет много времени! Я должна... должна... ненадолго подняться на второй этаж. — Упрямство не позволило сказать, что именно я хотела сделать — это было личное, очень личное. Просить о таком без объяснения причин было деликатно. А если он откажет?.. — Это все, о чем я прошу! — У тебя минута, — внезапно соизволил Кокушибо, слегка ведя плечами и склоняя голову. — Спасибо, спасибо! Удивленная позволением, я пару раз поклонилась, сцепляя пальцы до судороги, когда в глазах заплясали хаотичные пятна из-за головокружения. Но его слова оказались самыми приятными из всего, сказанного мне за день и ночь, поэтому я делала все, что он требовал, умудряясь поворачивать улыбающееся лицо навстречу неумолимым трудностям. Училась приспосабливаться на ходу, как ящерица в гуще зелени. — Мне нужно лишь подняться на второй этаж! — Я опрометью выскочила из комнаты, словно никакой боли не было, двигаясь легко и быстро. В темном заброшенном коридоре я замедлилась и перевела дух. Скрип половиц уже не вынуждал досадно морщиться и оглядываться. Трудно было поверить, что прошло так мало времени, и еще труднее осознать реальность происходящего, когда совсем недавно приходилось прятаться по углам от господина Набу. Я обессиленно прислонилась к стене, сглатывая комок в горле и ощущая себя в подвешенном состоянии над пропастью. Сколько раз я зависала над ней — не счесть. Но сейчас все иначе. Моя женская слабость взяла верх над остальными чувствами. Уговаривая себя потерпеть еще немного, вдыхая прокисший от страха воздух, я старалась найти слова, чтобы утешиться, чтобы согреться около давно потухшего очага. Я была одинока и истощена, но мой страх стал тише. Нужно двигаться дальше: время на исходе, терпение Кокушибо на исходе. Поднявшись по пьяной лестнице — крутой, как и в годы моего детства, — я скорее пробежалась, нежели прошлась, в свою душную комнату, где делила жизнь наравне с тишиной. Даже в темноте я знала каждый шаг: до раздвижной двери, до постели, до столика. Знакомые панели замерцали желтоватым светом, когда дрожащие пальцы высекли искру из огнива. В отличие от кабинета господина Набу, здесь не пахло табаком. Самой ценной вещью был буддийский алтарь. Перед грубой деревянной скульптурой Амиды стояли погребальные дощечки предков, но только одно имя причиняло невыносимую боль. Я совершила короткий поклон, два глубоких и несколько раз хлопнула в ладоши, выражая почтение. На алтаре всегда было чисто: свежие побеги сакаки, веточка розовой камелии, срезанная в саду. Хрупкий цветок, символ тоски по любимому. Посредине лежала детская игрушка — выстроганная из бруска лошадка, уже покрывшаяся трещинками. Свеча тихо тлела, а мои губы беззвучно шептали сутру. Завершив традицию, я отползла от алтаря. Как бы часто я ни совершала путешествия в прошлое, его не вернуть. Теперь я просила благословения лишь для братика в загробном мире. Я хотела, чтобы он знал: он не одинок, он и есть вся моя вселенная. Ведь человек — лишь цветок, сорванный ветром, и только горы, море, звезды да эта земля богов остаются вечными. Ветки рябины за окном качнулись от порыва ветра. В их шелесте послышался стон неизбежности. Говорят, когда мы испытываем тоску, даже деревья сопереживают нам. Нужно торопиться — напоминала я себе. Демон ждал. Я заозиралась, выискивая в темноте хоть что-то, что можно взять в это путешествие в один конец. Я поправила юкату, потуже затянула голубой пояс, пригладила волосы и невольно коснулась ладонью опухшего лица. В кого я превратилась? Страшно было смотреть в зеркало, но я все же взглянула. Незнакомка смотрела на меня из зазеркалья. Она жила в другой реальности, а я все так же оставалась в этих четырех стенах. Глаза миндалины сверкали от беспокойства. Лицо опухло, напоминая мордочку собаки с обвислыми щеками. Нужно было приложить имбирь, замаскировать воспаление пудрой и румянами, если они не засохли. Но зачем мне прихорашиваться? А главное — для кого?.. — Аяме. Я снова вздрогнула. Кокушибо впервые назвал меня по имени — коротко, спокойно, с той властной авторитетностью, которой невозможно противиться. Я суетливо набросила на плечи хаори, натянула свежие таби и замерла перед корзинкой, не зная, что в нее положить. Но времени на раздумья не было. Спускалась я медленно, словно шла на собственную казнь. Минута давно истекла, но я надеялась, что для него это не имеет значения. Коридоры казались чужими. В кабинете отца царила мертвая тишина, а в приемной комнате, где бушевал погром, я обнаружила лишь котенка, испуганно возившегося в муслиновой занавеске. Сердце дрогнуло: оставить его здесь — значит обречь на гибель. Я бережно подобрала теплый пушистый комочек и спрятала его за ворот юкаты. — Господин Кокушибо? — позвала я, выглядывая в полумрак. Я нашла его на веранде. Он стоял неподвижно, подсвеченный призрачным лунным светом. Его рука привычно лежала на рукояти катаны. Я поспешно надела походные башмаки, не представляя себе, как можно убежать без туфель, да и бегать босиком не очень приятное занятие. — Я готова, господин, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Теплый комочек на груди был моим единственным якорем в этом безумии. Кокушибо не шелохнулся. Облака плыли над горными хребтами, скрывая луну, и я вдруг поняла: той девушке, запертой в комнате на втором этаже даже не снилась эта ночь и это путешествие. Наверное, она осталась в том зеркале. Та самая девушка, которая надеялась, что самурай заберет ее с собой. Вот только не знала я: жалеть ее или, наоборот, завидовать? Желание-то сбылось. Размышления прервались мгновенно. Кокушибо слегка прихватил меня за одежду на загривке, и пространство вокруг взорвалось пронзительным, вибрирующим звуком — словно лопнула гигантская струна кото. Мир вокруг пришел в движение, закружился в яростном водовороте. Когда я наконец рискнула открыть глаза, от родного дома не осталось и следа. Исчезли сад, пруд с карпами, тихий стрекот цикад. Я не сдержалась и ахнула, очутившись посреди огромного города. Кокушибо вовремя поддержал меня, не дав рухнуть на брусчатку от внезапного головокружения. Мир вокруг качался, как палуба корабля во время шторма, а в ушах еще звенело эхо. Я судорожно обняла себя, чувствуя, как теплый комочек котенка слабо пульсирует у груди. Кокушибо даже не обернулся, его поза оставалась непоколебимой. — Идем, — сухо бросил он, направляясь в сторону огней. Город поражал воображение. Это был не тот тихий мир, к которому я привыкла: широкие проспекты, вымощенные ровными плитами, заливали потоки неестественно яркого света. Здесь смешалось все: люди в строгих западных костюмах и нарядные дамы в шляпках, цокающие каблуками по асфальту, соседствовали с теми, кто верен традициям кимоно. По улицам сновали рикши, звенели велосипеды, мимо проносились диковинные гладкие машины, внутри которых, словно призраки, угадывались силуэты людей. Вдали с грохотом и снопами пурпурных искр пролетел трамвай. Мой изумленный шепот тонул в этом океане шума. Кокушибо двигался сквозь толпу с пугающей естественностью, словно он был не порождением тьмы, а хозяином этого прогресса. И все же люди сторонились его — инстинктивно, не осознавая причины, они делали шаг в сторону, словно чувствуя леденящее дыхание самой смерти. Мы свернули в проулок, миновали архитектурное здание, на вывеске которого красовалось гордое название, а флаги возвещали о грядущих выступлениях театра Кабуреньо — места, о котором я читала, где проводили чайные церемонии и кукольные спектакли. Дальше потянулись маленькие лавки с развивающимися занавесками норэн и сомнительные заведения, о репутации которых я старалась не задумываться. Оттуда доносился гогот поздних гуляк, но здесь, в стороне от главных улиц, было непривычно пусто. Редкие прохожие возникали из темноты и так же бесследно растворялись в ней. Вместо городского аромата здесь все сильнее ощущался неприятный запах сточных вод и сырой мостовой. Через пару кварталов улицы совершенно опустели. Кокушибо свернул еще раз и пересек канал по узкому деревянному мостику. Так вот откуда тянуло гнилью! Я быстро засеменила за демоном, плотнее закутываясь в хаори и прижимая к себе котенка. К счастью, он сидел тихо — должно быть, притаился, чувствуя, что происходит неладное. Я немного запыхалась, едва поспевая за широким шагом Кокушибо, но не смела жаловаться, надеясь оттянуть встречу с его господином хотя бы на мгновение. Но каждый шаг неумолимо приближал меня к цели. Вскоре мы вышли на другую улочку. Она отличалась от остального города, хотя я не сразу поняла, в чем именно была разница. Деревянные домики жались друг к другу, выстроившись в аккуратные ряды. Под козырьками крылечек сидели женщины, рядом с ними — мужчины, позвякивая номерками и вульгарно посвистывая проходящим девушкам. Красивые создания в утонченных кимоно, с высокими гэта и изящными лебедиными шеями, поначалу показались мне гейшами. Уложенные в сложные прически волосы, драгоценности и лица, густо выбеленные пудрой — они напоминали облака, подсвеченные солнцем. Разве не это высшая мера признания красоты, когда мужчины останавливаются и замирают с сигаретой в зубах, лишь бы полюбоваться одной из них? Рядом с ними я чувствовала себя не более чем неотесанным булыжником — с опухшим лицом и разбитыми губами. Если на меня и бросали взгляды, то лишь полные недоумения. Кокушибо разрезал поток людей, как скала разрезает речное русло. Я шла за ним, словно в защитном коконе, не боясь ни с кем столкнуться. Не нужно было быть проницательной, чтобы понять: мы в квартале мужских удовольствий. Господин Набу изредка посещал такие места, возвращаясь домой пропахшим духами, но всегда в трезвом уме — как любитель экзотики, он не скупился на удовольствия. Эти девушки явно не были гейшами. На это указывали их пояса, завязанные спереди, — у настоящих гейш узел всегда располагался сзади. Женщина, вынужденная за вечер несколько раз развязывать оби, вряд ли стала бы утруждать себя сложным завязыванием за спиной. Мы достигли края улицы и свернули во внутренний дворик. Внутри меня все сжалось от дурного предчувствия. Все звуки города разом стихли, словно отступив на задворки мироздания. Кокушибо остановился. Он полуобернулся и замер, ожидая, когда я пройду вперед и войду первой. Это требование ужаснуло меня: до этого момента я полагалась на его путеводную волю, а теперь он ждал действий от меня. Мне не хватало воображения, чтобы представить, что ждет меня за этими дверьми. Из дома доносилась тишина. Если у тишины было звучание, то оно было бы именно таким — стук сердца. За небольшой занавеской, висевшей в дверном проеме, виднелись отделанные темным деревом нежно-оранжевые стены и расставленные бумажные фонарики. Я набралась смелости, подкрепляемой теплом котенка, прошла за занавеску и ступила на пол из полированного гранита. Меня удивило роскошное оформление всего лишь входа в этот дом. Я всегда считала свой дом богатым, но как же ошибалась... Раздвижная дверь тихо скользнула в сторону. Появившаяся служанка в строгом темно-синем кимоно поклонилась так низко, что я невольно вздрогнула. Я застыла, не зная, как реагировать, но спохватилась и ответила поклоном. Когда я потянулась к нижней ячейке, чтобы поставить свои туфли, но девушка жеманно указала рукой на самую верхнюю, так как я пришла сюда впервые и, согласно регламенту, должна была поставить свою обувь на самый верх. Притом все ячейки пустовали. Девушка качнула головой, призывая следовать за ней, и мягко заскользила вглубь коридора; ее шаги ступали по матам так, будто она ступала по столетнему мху. Я немного замедлилась, дожидаясь Кокушибо, молчаливо вошедшего в дом. Пусть он был позади, но близость демона внушала странное чувство — я не одна. Как бы абсурдно это ни казалось, палач стал моим спутником. Опустившись на колени перед очередной дверью, служанка тактично прочистила горло и негромко шепнула что-то в открывшуюся створку. Если я не разобрала слов, то сидящие внутри — определенно. Она напомнила мне меня: я точно так же когда-то сидела перед кабинетом господина Набу, нерешительно нарушая его уединение. Я смотрела на эту согбенную фигурку как на собственное искривленное отражение. Все повторялось, словно в замкнутом цикле. Немного подавшись вбок, я смогла уловить полоску света и край низкого столика перед человеком, сидящим в центре. Подглядывать нехорошо, и именно за этим меня поймали, когда сёдзи распахнулись. На меня хлынул сноп света, точно на актрису, внезапно оказавшуюся под взором тысячи невидимых глаз. Казалось, эти глаза изучают каждый волосок, каждый изгиб, каждую черточку, выискивают изъяны и злобно посмеиваются, обнаружив их. Но этот смех звенел только в моей голове. — Проходи, присаживайся, маленькая Аяме. Ты сегодня храбро себя повела и заслуживаешь надлежащего приема. Новый бархатистый голос донесся из недр логова. В нем не было ни капли приказа, но по спине пробежал ледяной холод, а внутренности скрутило в тугой узел. Ноги сами понесли меня вперед. Разум померк, осталась лишь точка сосредоточения — чистая паника. В комнате, залитой оранжевым светом, на подушках сидел мужчина. Но какой это был мужчина... Господин напротив неотрывно смотрел на меня. Его взгляд нельзя было назвать ни пытливым, ни пренебрежительным, ни проницательным. От него не веяло ни теплом, ни страхом, ни чем-либо еще. В нем не читалось ни одного из известных мне живых чувств. Чересчур безупречное кимоно, чересчур ухоженное лицо, идеально уложенные на современный манер волосы, длинные пальцы, мерно постукивающие по столу. Если бы не глаза — холодно-безразличные в узких прорезях век, — его облик можно было бы счесть приветливым. Это было чересчур странно... Словно во сне я низко поклонилась и опустилась на одну из подушек, разложенных вокруг стола, стараясь сохранить остатки самообладания. Подошла служанка, поставила передо мной чашечку и наполнила ее саке. Поблагодарив ее поклоном, я сделала пару глотков, чтобы не показаться невежливой. Горячительный напиток обжег разбитые губы, заставив меня на мгновение замереть от резкой боли. Мужчина, тот самый высокочтимый господин, наблюдал за мной с едва уловимой, блеклой улыбкой. В голову пришло странное сравнение. Когда-то, в шестилетнем возрасте, я видела, как в углу дома паук плетет сеть. Он еще не закончил работу, когда мошка случайно угодила в липкие нити. Паук не обратил на нее внимания, но, едва завершив плетение, тут же набросился на жертву. Сейчас, под тяжестью демонических взглядов, я чувствовала себя именно такой мошкой, угодившей в паутину роковых обстоятельств. — Кокушибо, останься и ты, — произнес мужчина. — Слушаюсь, господин, — ответил тот и бесшумно опустился на пол позади меня. — Я просил Кокушибо быть с тобой помягче. Возможно, он подзабыл, как подобает обхаживать девушек, но в его компетентности я не сомневался. А тот демон, что позволил себе лишнее, уже наказан по всей строгости, — пояснил хозяин дома, сделав широкий, небрежный жест рукой. — Благодарю вас, — я снова низко поклонилась, как того требовали обычаи. Служанка наконец вышла, оставив нас в тишине. Но прежде чем кто-то решился ее нарушить, смежные сёдзи с шорохом разошлись, и в комнату вошла девушка в кремовом кимоно. Совершенство. Ее овальное лицо казалось хрупким, словно дорогой фарфор. Даже под слоем косметики проглядывала неестественно бледная кожа — было ясно, что она не проводит времени под солнцем. В этой безупречной красоте, в аккуратно подведенных бровях и ярко напомаженных губах сквозило что-то хищное. Однако то, как она смотрела на мужчину своими зелеными глазами... С таким восхищением, обожанием и щемящей нежностью, что мне стало неловко. Грациозно покачивая бедрами, она приблизилась к центру комнаты и, опустившись на колени, игриво поползла к его ногам. Она напоминала старинную гравюру с изображением легендарной куртизанки. Рядом с ней я чувствовала себя лишь нелепой лягушкой. — Мой господин... — с томным придыханием пролепетала она, кладя голову ему на колени и с безграничным доверием заглядывая в лицо. Она даже не взглянула в нашу сторону; во всем белом свете для нее существовал лишь этот загадочный, холеный господин. — Уже успела соскучиться? — лениво протянул он, беря девушку за подбородок двумя пальцами. — Веди себя тише, у нас намечается серьезный разговор. Я обернулась к Кокушибо, ища подсказки, и с удивлением обнаружила, что он сидит без амигасы — та покоилась рядом. Если я и могла изумиться чему-то еще сильнее, то этот момент настал. Я впервые видела его лицо без помех. Он производил впечатление, и то, что я видела, почему-то заставляло сердце биться чаще. Его шесть глаз, направленных одновременно куда-то в небытие и прямо на меня, заставили меня вспыхнуть до самых корней волос. Это место и эти люди вызывали у меня гремучую смесь страха и смущения. — Аяме, смотри на меня, будь добра. В конце концов, мы собрались здесь ради тебя, — произнес господин, запуская пальцы с аккуратными ногтями в волосы девушки. Даки довольно улыбнулась и благоговейно выдохнула, трепетно закатывая глаза. — Мой господин, может, она глуха? — елейно подсказала она, вытягивая шею и подставляясь под ласку. — Вечно ты выискиваешь недостатки в других, Даки? — мягко пожурил ее господин, пока мои щеки алели от смятения. В комнате стало душно, а котенок на груди грел не хуже печки. — Нет, что вы, Музан-сама, просто я хочу, чтобы она проявила должное уважение, — Даки даже бровью не повела, пуская в ход все свое обаяние. — Меня коробит от одного ее вида. Она тяжело вздохнула и с выражением искреннего пренебрежения посмотрела на меня. Украшения в ее шелковистых черных волосах качнулись и негромко звякнули. Одна заколка — лакированная, в форме заходящего солнца с золотым цветочным орнаментом; другая — из светлого дерева, с двумя жемчужинами и крошечным янтарным шариком. Такие вещи стоили целое состояние; едва ли любая любовница или даже высокопоставленная куртизанка могла позволить себе подобную роскошь. — Она не выносит соперниц, — пояснил Музан, поглаживая Даки по волосам, словно послушное, верное животное. — Поэтому она так к тебе относится. Мои глаза округлились, словно эти чашки для саке. Как такая девушка могла видеть во мне угрозу? — Уверяю вас, господин, я не вижу в ней ничего подобного! Она для меня как лужа в сравнении с океаном! Совершенно неприглядная, — деланно возмутилась Даки, брезгливо морща носик. — К тому же, вся какая-то обезображенная. Тонкие губы Музана едва заметно скривились. При известной доле воображения это можно было принять за улыбку. — Аяме, расскажи о своей тайне, — располагающе начал он, впиваясь в меня немигающим взглядом из-под ресниц. Мысли в голове роились, сменяя одна другую, отчего казалось, что она вот-вот треснет. Что ответить? Как ответить правильно? Я не представляла. С другой стороны, понимала: отмолчаться — значит не просто проявить невежливость, но подписать себе смертный приговор. И я снова, охваченная нервной дрожью, обернулась к Кокушибо. Сама мысль о том, что я ищу поддержки у демона — словно он был для меня безопасным местом, — казалась абсурдной, но сейчас только он мог удержать меня в этой безумной круговерти. Краем уха я ловила язвительные комментарии Даки, и это лишь усиливало мое треволнение. Слова путались, язык заплетался, и я была готова расплакаться прямо здесь, на глазах у своего мучителя. Кокушибо хранил ледяное спокойствие. Кандзи в его глазах замерцали мертвенным светом и тут же погасли. Он сидел безупречно прямо, сложив руки на коленях, — казалось, он мог бы застыть в этой позе на десятилетия. Ничто не способно пошатнуть его закаленную волю: ни присутствие куртизанок, ни человеческие устои. Кроме одного: приказа господина. Ради него он был готов разрушить любые догмы. — Успела привязаться к Кокушибо? Впервые вижу, чтобы человек вел себя так... это даже любопытно. Но не столь интересно, как твоя особенность, — притворно-ласково, но с властным нажимом проговорил Музан, вынуждая меня вновь повернуться к нему. Его тон звучал как изощренная насмешка. Я лишь отрицательно качнула головой. — Как я уже говорила господину Кокушибо, мои слезы способны взрастить цветы, — прошептала я. Опустив глаза в чашечку с саке, я наблюдала, как в белесой жидкости дрожат блуждающие блики света. — Без семян? — живо переспросил Музан. Он подался вперед, и его длинные пальцы, только что ласкавшие Даки, впились в край столика. — Можно и с ними, и без них, — я сглотнула, подыскивая слова. — Главное — делать это с приятным чувством, иначе магия не сработает. Если слезы вызваны горем или несчастьем, ничего не выйдет. Только слезы искренней радости несут в себе эссенцию, что проникает в почву и пробуждает новую жизнь. Закончив, я несмело обвела комнату взглядом. Только сейчас я заметила, сколько здесь старинных картин и складных ширм с изображениями вееров, а из сада доносилось едва уловимое журчание воды в фонтанчике. Котенок на моей груди резко заворочался, впившись коготками в ткань юкаты и кожу. Я тихо ойкнула, придерживая его, чтобы он успокоился. — Красивые цветы не приносят хороших плодов — это ошибочное мышление. Красивое должно множиться, а уродливое — быть истреблено, — задумчиво проговорил господин, обращаясь словно в пустоту. Его глаза маниакально вспыхнули, в них смешались страсть и азарт. — Мой мир будет избавлен от любого изъяна. Он казался утонченным, мудрым, почти небожителем. Но меня пробрала дрожь, когда в его взгляде отразились те возможности, которые открылись перед ним. — Я потратил целую вечность, пытаясь вывести идеальную формулу через бесконечные скрещивания. Я находил такие сорта, которые не снились даже императорским ученым, побывал в таких местах, о которых не грезили и самые отчаянные путешественники. Но все было тщетно. Лишь уродство. На безупречно ухоженном лице Музана дрогнула жилка. Черты лица заострились, маска сдержанности на миг треснула, выпустив на свет нечто пугающе неприглядное. Преображение было настолько быстрым, что едва ли кто-то успел бы его заметить. Обуздав себя, он вновь стал холодным и лощеным, медленно пропуская пальцы сквозь волосы, поправляя пряди. — Собственная ограниченность не позволяет мне протянуть руки к солнцу вот уже столько лет... Я обречен на неизбывное одиночество. Не в силах чувствовать солидарность ни с кем и ни с чем. — Господин, это наша вина, что мы не нашли синюю ликорис! Вы так полагались на нас, а мы подвели! — визгливо прощебетала Даки. Она встрепенулась, и край ее кимоно, наброшенного прямо на голое тело, сполз, обнажая бледное плечо. — На тебя больших надежд не возлагалось, Даки, — ровным, ледяным тоном осадил ее Музан. На лице девушки отразилось столько боли, что на глазах мгновенно выступили слезы. В своей задетой трогательности она казалась почти невинной — будь на моем месте мужчина, он бы невольно залюбовался ею. — Будет лучше, если ты придержишь язык. Он пригодится тебе для другого дела, поняла? Даки капризно всхлипнула, обнажая зубы, испачканные губной помадой, и вцепилась в брюки господина. Эйфория обожания, сменившаяся горьким сожалением, отразилась в ее расширенных зрачках. И тогда я заметила кандзи Шестой Высшей Луны. — Ты особенный демон, Даки, но иногда раздражаешь меня, — уже мягче, почти любовно похвалил и тут же отругал ее Музан. Он перевел взгляд на меня: — Вернемся к разговору о слезах и цветах, Аяме. Прости, что тебе приходится это выслушивать. По-хорошему, мне стоило проявить к тебе больше любезности, как к гостье. Прошу прощения за этот беспорядок. Я снова посмотрела на Даки. Даже заплаканная, она была прекраснее любой ойран. Ее тонкий прямой нос казался почти фарфоровым, неживым, но губы — удивительно подвижные, подрагивающие, даже когда она молчала — цвели, как нежный бутон. Между черными волосами ослепительно вспыхивал ее белоснежный профиль. Ее кимоно... Если на других девушках одежда вечно путалась под ногами, то на Даки она сидела так, будто была ее второй кожей. Несмотря на ее язвительность, я не могла отрицать, насколько обворожительным зрелищем была эта девушка. Музан посмотрел на Даки и поднял один палец. Этого было достаточно — она мгновенно замолчала, прекратив восторженное исступление. — Все, чего я хочу, Аяме, — продолжил господин, постукивая пальцами по столику. Ритмичный звук с нарастающей силой притягивал мое рассеянное внимание. — Ты можешь не верить, у тебя нет причин для доверия, и все же... Единственное, чего я желаю — снова стать человеком. Вновь испытать чувства, присущие бренной жизни. Снова быть согретым солнцем. Стать отцом. Я был лишен этого слишком долго. Я живу в этом мире целую вечность, и я устал. Ты веришь мне, Аяме? Веришь, что я хочу построить новый мир? Ведь мир людей и мир демонов — две разные реальности, и вторая — лишь уродливое отражение первой. И когда мы перестанем существовать, мир, созданный нами, обратится в прах. Ты поможешь мне снова стать человеком? Поможешь стать частью настоящего, правильного мира? — Снова стать человеком? — робко переспросила я, ошеломленная его исповедью. — Для этого вам потребуется лишь один цветок? — Самый особенный. Тот, который нельзя отыскать ни в одном уголке земли. Твой дар встречается среди смертных реже, чем жемчужина в куче дорожной пыли, — голос господина стал мягким, вкрадчивым. В нем слышалась мелодичность, каждое слово звучало четко и неторопливо. Словно рисунок тушью на рисовой бумаге — тонкий, полупрозрачный и безупречно выверенный. Научиться говорить с таким магическим внушением дано не каждому, на это уходят столетия. А времени у него было в избытке. Я не могла отделаться от ощущения, что меня заманивают в ловушку — плавно, неотвратимо, убедительно. Я поддавалась его гипнотическому ритму, замечая, как веера на ширме за моей спиной начали едва заметно шевелиться. Они двигались в такт волшебной музыке, незримо звучащей в воздухе, словно нанизанные на одну нить, а нарисованные на гравюрах пейзажи начали переплетаться в бесконечные, фантастические узоры. Я опустила глаза в чашечку с саке и поразилась тому, что увидела в отражении, а затем перевела блуждающий взгляд на татами. Обычно края циновок обшивают хлопком или льном, но здесь окантовка была выполнена из шелка, расшитого золотыми нитями. — Твой дар вернет мне жизнь во всем ее великолепии и подарит исключительную возможность прожить ее полноценно. Людям дано сознание, чтобы выносить тяготы бытия. Демонам это ни к чему, мы не считаем жизнь бременем. Но судьба человека — иная. Спустя столько лет я осознал: лучшее, величайшее и достойнейшее в жизни бесценно, и дары богов нельзя купить. Ты поможешь мне снова обрести утраченное, Аяме? — Музан почти умоляюще смотрел на меня, ожидая ответа, и в этом чистом, обманчиво искреннем взгляде читалась вся сила его искушения. Я не могла отказать в такой, казалось бы, искренней просьбе, тем более существу, облеченному столь великой властью. Значит, так было суждено. Значит, это знак, которым нельзя пренебрегать. Прежде я не задумывалась о том, что все в мире взаимосвязано: мой дар выращивать цветы и проклятие демонов, заключенное в единственном растении, идеально подходили друг другу, словно две половинки одного целого. Неужели моя особенность — лишь крошечная часть чего-то гораздо большего? Неужели мое истинное предназначение — помочь обрести человечность тому, кто ее безвозвратно утратил? Помочь одному конкретному демону... Если все получится, я должна использовать этот шанс. Использовать во благо — значит не противостоять знакам судьбы, а двигаться с ними в унисон. — Если все получится... вы правда снова станете людьми? — заплетающимся языком спросила я, обращаясь в пространство, наполненное запахами благовоний и полутонами теней. Глаза предательски слипались, а в одурманенной алкоголем голове царил сумбур. Пара глотков на голодный желудок оказалась слишком сильным испытанием. Тело слегка накренилось от усталости, но я в третий раз оглянулась на Кокушибо. Его темный, огромный силуэт казался единственным оплотом реальности среди всей этой ослепительной мишуры. В его молчаливой, мужественной уверенности было нечто бесконечно притягательное. Поздно сопротивляться, нужно принять, что душу и тело захватил околдовавший меня демон. Если все получится, он снова станет человеком. Тем самым мужчиной, на которого я смогу положиться, с которым смогу надеяться на лучшее. — Он сможет вернуть свою человечность. Ведь именно об этом ты сейчас подумала? — с пугающим пониманием отозвался Музан, словно эхо, доносящееся откуда-то издалека. Он прочитал мои мысли. — Разве это не щедрая награда? Он лукаво улыбнулся, а Даки тихонько рассмеялась, прикрывая напомаженный рот рукавом. — Мне не нужна награда, — пробормотала я, чувствуя, как лицо обдает жаром. Я слабо попыталась поправить сползающий ворот хаори, но контроль над собственным телом ускользал, как вода сквозь пальцы. — Человеческое тело — лишь инструмент. Особенно женское. Его можно сравнить с совершенной вазой в руках искусного мастера. Кокушибо знает в этом толк, не так ли?