На крючке его взгляда

      На экране мобильного высвечивается незнакомый номер. Проезжаюсь пальцем вбок, чтобы принять вызов, и прижимаю телефон к уху. Сначала слышу чуть сбитое дыхание. Затем:       — Привет.       Раздавшийся в трубке голос слегка хриплый, будто звонивший только что проснулся. Я сразу узнаю его, но тем не менее зачем-то спрашиваю:       — Кто это?       — Эм… Это я, Ма… Малышев.       Понимаю его заминку: постеснялся представиться своим прозвищем, ведь мы давно не дети. Только называть его по-другому у меня язык никогда не поворачивался. Ни тогда, в школе, когда мы еще дружили, ни сейчас, когда все, что у меня от него осталось, это воспоминания, километровые мысленные диалоги и непроходящая тоска.       — Малы-ы-ыш, — тяну небрежно, а у самого от волнения во рту пересыхает. — Ну привет.       — Как… Как ты? — Он прочищает горло и звучит уже звонче. Почти так, как я его помню.       — Да обычно, — отвечаю со смешком. — Как все.       Задираю голову и смотрю на бледно светящееся табло электронных часов: два часа ночи. Он и правда скорее всего спал и только что проснулся. Меня съедает любопытство: что дернуло его позвонить мне среди ночи после почти двухлетнего перерыва, но я лишь спрашиваю:       — Как сам?       Малыш шумно вдыхает и вместо ответа выпаливает:       — Слушай, Карлыч… Мы можем встретиться?       За грудиной взбрыкивает сердце. Серьезно? Он хочет встретиться? После всего, что я сделал?       — Сейчас? — получается сипло, и я почти ненавижу себя за молящие нотки в голосе.       — Н-нет… Поздно же, — мягко отвечает он. — Эм… Завтра вечером сможешь?       Тихо выдыхаю, стараясь не выдать свое то ли разочарование, то ли облегчение. «Спокойствие, только спокойствие».       — Да, наверное, — отвечаю, как будто неуверенно, хотя готов нестись к нему хоть сейчас.       — Хорошо, — явно улыбается. — В семь. На нашем месте?       — Уверен? — Кровь разгоняется в бешеный ритм.       — Да. Хочу там.       — Как скажешь, — произношу максимально равнодушно.       — Тогда до завтра? — спрашивает он и после моего дрожащего «да» тут же отключается.       Перекатившись на бок, зажимаю ладони с телефоном между коленей. Чертов Малыш. Что ему взбрело в голову? «Наше место». Надо же. Не уверен, что мы легко сможем попасть туда, но если он так захотел, я в лепешку расшибусь, чтобы задумка удалась.       Так было всегда. Забраться ночью на крышу? Легко! Вывести из себя самую вредную училку? С превеликим удовольствием! Пробраться на заброшку и остаться там на всю ночь? Да запросто! Только вот в голове у меня толпами маршировали тараканы. И я до усрачки боялся признаться Малышу в том, что ради него готов пойти на что угодно. Все наши «приключения», как он их называл, с моей стороны выглядели не более чем снисходительной уступкой. Сначала я невзначай подкидывал идею, а когда Малыш загорался и начинал ходить за мной скулящим щенком и упрашивать поскорее исполнить задуманное, устраивал показательное шоу: смотрите, мол, какой я пиздатый, все на свете могу!       Только правда заключалась в том, что я банально подсел на иглу его восхищения и слезть с нее уже не мог. Бесился от этой зависимости, но продолжал подпитываться его обожанием.       Зажмуриваюсь и тут же вспоминаю его лицо. Тонкий нос. Бледная кожа. Две родинки на правой скуле и еще одна — у левого уха, у самого козелка. Небольшой шрам на лбу. Пшеничные волосы, вечно в диком беспорядке, потому что он постоянно теребил их пальцами. Ярко-голубые глаза в обрамлении коротких темных ресниц. Почему-то всегда нестерпимо хотелось коснуться их. А еще лучше — накрыть ладонью, перекрывая этот предвкушающий взгляд. Который сводил с ума, преследовал меня и ночами, заставляя тихонько скулить в подушку от стыдных, запретных желаний, разожженных буйным воображением.       Я голодной рыбинкой трепыхался на крючке этого чистого, наивного взгляда. Периодически пытался соскочить, но раз за разом попадался снова. Злился, ерничал, становился грубым и в какой-то мере даже безжалостным. Но после каждой своей выходки упорно продолжал искать его преданный взгляд. Выдыхал облегченно, замечая, что Малыш по-прежнему рядом и все еще смотрит на меня.       Пока однажды не проебался настолько, что он, горько улыбнувшись, отвернулся и ушел. Больше ни одного его взгляда я не удостоился. Никакого. Вообще.

+++

      На следующий день ровно в семь стою у подъезда «нашего места» и ежусь от холода. Погода плюсовая и снег окончательно смыло дождями, но февральский ветер нещадно забирается под тонкую косуху. Пижон, блядь. Все пытаюсь казаться крутым. Содрогаюсь от очередного порыва ветра и замечаю спешащего в мою сторону парня. Прищуриваюсь, чтобы рассмотреть его в темноте — зрение ни к черту — и узнаю Малыша скорее по походке, все такой же пружинисто-легкой.       Он подходит почти вплотную. На нем теплый пуховик, вязаный шарф и тонкая шапка. В отличие от меня необходимости выпендриваться он никогда не испытывал. Смотрит осторожно, но так цепко, что пробирает до костей похлеще ветра. Моя реакция понятна: просто это его взгляд. И он снова направлен на меня.       — Привет, — выдыхает он с явным облегчением.       Не могу выдавить ни слова и только киваю в ответ.       — Пошли? — Он разворачивается и идет в сторону подъезда. Быстро набирает код и, распахнув дверь, просто стоит, опустив чуть повернутую в мою сторону голову. Знает, что этот шаг я должен сделать сам.       Блядский боже, как же мне не хватало вот этого ощущения, что тебя чувствуют нутром и предоставляют пресловутую свободу действия. Но я лучше сдохну, чем признаюсь ему в этом. Ни за что не покажу, как меня потряхивает от одного только осознания, что он все еще заботится о моем мнении и ждет моего окончательного согласия. Что главным признает меня.       Какое-то время залипаю на огромном рюкзаке за его спиной, затем отмираю и на ватных ногах двигаюсь в его сторону. Заходя в подъезд, намеренно задеваю его плечом. Охуеть какой крутой, ага. Понимаю, насколько жалок, когда слышу за спиной смешок, спешно замаскированный покашливанием. А затем раздается грохот захлопнувшейся двери, сообщая о том, что путь к отступлению отрезан.       Мы молча преодолеваем десять ступеней до площадки лифтов. Молча поднимаемся на последний этаж. Молча доходим до вертикальной железной лестницы, ведущей на крышу. Я грубовато отпихиваю его и уже хватаюсь за железные перекладины, чтобы забраться наверх и придумать, как открыть дверь, но Малыш, уцепившись за рукав косухи, останавливает меня. Вопросительно оглядываюсь, чтобы чуть не под носом обнаружить зажатый в его пальцах ключ. Что ж, видимо, герой этого вечера все же он, а не я. Шагаю назад и, не сдержавшись, театрально веду кистью, уступая ему дорогу. Малыш задирает голову, придерживая съезжающую с макушки шапку, и примеривается к лестнице. Ловко карабкается вверх и быстро отпирает замок. А я в это время пытаюсь убедить себя, что вовсе не пялюсь на его задницу.       Мы выбираемся на крышу. После подъездного тепла воздух снаружи бодрит. Смотрю, как Малыш стягивает с плеч рюкзак, отстегивает туристическую пенку и расстилает ее на полу. Придавливает край рюкзаком и смотрит на меня приглашающе. Плюхаюсь на задницу, сгибая ноги в коленях, и опираюсь на них локтями. Город внизу размыт нечеткими кругами уличных фонарей и квадратами освещенных окон многоэтажек. Движущиеся точки — в одну сторону красные, в другую — белые — медленно ползущие по проспекту машины. Но шум от них до нас едва долетает. Из-за городской иллюминации небо вместо черного грязно-рыжее. Здесь, наверху, так тихо, что меня почти накрывает безмятежностью.       Малыш возится рядом, копошится в своем рюкзаке, и я скашиваю глаза, гадая, что он оттуда достанет. В его руках появляется контейнер, который он не глядя передает мне, после него — пара картонных стаканчиков и термос. Выпрямившись, Малыш поворачивается ко мне, бегло косится на ворот косухи и внезапно стягивает свой шарф. Ловко оборачивает его вокруг моей шеи, потом дергает подбородком в сторону контейнера и произносит:       — Открывай.       Теряюсь от этой заботы и все же послушно выполняю его просьбу. Мы едим испеченные его мамой коричные ватрушки, как всегда потрясающе вкусные, пьем обжигающий кофе и… молчим. Я все поглядываю на него и жду, когда он расколется о причине своего звонка. Но он молчит, и я, до зубовного скрежета сжав челюсти, отворачиваюсь. Снова слышу его копошение. Вижу краем глаза, как он ныряет в свой бездонный рюкзак, и в следующую минуту мне на голову опускается тяжелое покрывало. Я настолько дезориентирован внезапно наступившей темнотой, что начинаю размахивать руками. Всегда паникую, когда что-то идет не по моему сценарию, а за сегодняшний вечер Малыш уже в который раз умудряется сбить меня с толку. Внезапно наш импровизированный шалаш слабо освещает луч фонарика, и я, перестав отбиваться от покрывала, замираю. Малыш разворачивается ко мне лицом, усаживаясь по-турецки, и закрепляет фонарь под бедром так, что свет от него бьет вбок.       От этой зыбкой уютности в груди разливается тепло. Отзеркаливаю позу и сажусь вплотную, почти прикасаясь к нему коленками. Мне нестерпимо хочется перейти к тому важному, ради чего эта встреча, видимо, и задумывалась, но Малыш вдруг пускается в воспоминания. О шалаше, подобном этому, с которого и началась наша дружба. О том, как он «лечил» меня вареньем. Рассказывает, что зимой умерла Матильда, и тетка, которую мы из-за кошки называли «Фрекен Бок», наконец-то свалила к себе в деревню.       Он забывается и трогает голенище моих высоких ботинок, переставляет пальцы на джинсы и начинает «шагать» ими вверх. Доходит до острого угла, замирает на секунду, а потом расправляет кисть и накрывает мое колено. Слушаю и неотрывно смотрю на его ладонь. От нее вверх и вниз по ноге расходится тепло, но само место прикосновения словно онемело. Когда Малыш и вторую руку укладывает мне на колено, меня словно замыкает. Я физически ощущаю закольцованность нашей позы и начинаю мелко трястись, словно зажатый между двумя оголенными проводами.       Он говорит о брате с сестрой. О своей собаке. Этим обманчиво непринужденным тоном он словно пытается стереть два года молчания между нами. Происходящее воспринимается мной чуть не проявлением высшего милосердия. Только, омывая меня, оно почему-то не очищает, а наоборот, пропитывает ядом, в очередной раз показывая, каким дерьмовым другом для него я был.       — Какого хрена? — наконец выдавливаю я, прерывая его на полуслове.       — Что?       Малыш смотрит на меня непонимающе. Осознав позу, в которой мы сидим, он одергивает руки и тянется, чтобы обнять себя за плечи. Но я не пускаю. Снова укладываю его ладони себе на колени и, обхватив за локти, крепко фиксирую. Наклоняюсь вперед, отчего оказываюсь чуть ниже, и, заглядывая ему в лицо, начинаю шипеть:       — Ты позвонил мне среди ночи, позвал на «наше» место и сидишь тут, вспоминаешь «старые добрые времена», — кривлюсь на последних словах, не в силах сдержать презрительной гримасы. — Как ты можешь вот так сидеть и рассказывать о своей собаке? С чего ты вообще вдруг решил позвонить?!       От моих слов Малыш вздрагивает, втягивает голову в плечи и пытается отодвинуться. Дергает плечом и неуверенно произносит:       — Просто хотел увидеться.       — Увидеться? — брови взмывают вверх. — После всего, что я сделал?! Ты идиот? Или все еще мазохист?       Меня несет. Я вдруг болезненно ощущаю отчаянную тоску всех тех дней, что провел без него. Казалось бы, что мне стоит признаться, что все это время я тоже хотел увидеться. Каждое гребаное утро просыпался в полной уверенности, что еще один день без него просто не вынесу, и все-таки как-то доживал до ночи. Но даже сейчас вместо слов признания меня сносит внезапной лавиной злости. Она грозит смыть меня с этой крыши, безжалостно заменяя собой безмятежность, которую я испытал в начале вечера. Я не хочу делать ему больно, но уже по макушку барахтаюсь в собственном дерьме, и сейчас единственный путь сделать нас с Малышом равными — это опустить его до своего уровня. Высмеять. Унизить.       Наверняка Малыш представлял, что мы встретимся и проведем отличный вечер за дружескими посиделками, и его наивность бесит едва не до трясучки. Так что, не дожидаясь ответа на свой идиотский риторический вопрос, кричу ему в лицо:       — Ты забыл, что я мудак? Что от меня нужно держаться как можно дальше?!       Малыш хмурится и мотает головой. Вид у него до того несчастный, что я начинаю смеяться. Ну здравствуй, истерика!       Откидываю покрывало и вскакиваю на ноги. От резкого движения меня немного ведет, и я, склонив голову, прижимаю к глазам основания ладоней. Стою так какое-то время в абсолютной уверенности, что как только уберу от лица руки, из глаз тут же хлынут слезы. Я был отвратительным другом. Ни разу не достойным даже называться так. Но Малыш всегда проявлял ангельское терпение. Он святой, блядь. А я кусок говна. Даже проебавшись, ушел в игнор вместо того, чтобы попросить прощения. Но у меня ж гордыня выше самого Олимпа!       А Малыш вот он, здесь. Совершенно бесхитростно делает вид, что ничего не произошло. Будто одним только своим желанием может стереть мое оглушающее чувство вины и вернуть нас в ту точку, в которой мы остановились. Только вряд ли это возможно. Потому что при одной мысли о прощении у меня перед глазами встает его растерянный вид, когда он застукал меня со своей девчонкой.       Эта серая мышка на год нас младше в какой-то момент стала собирать непозволительно много восхищенных взглядов со стороны Малыша. Но соблазнилась эта «скромница» с неожиданной легкостью. Когда я зажал ее под лестничным пролетом, она только коротко ахнула и, совершенно нецеломудренно прижавшись ко мне, потянулась за поцелуем. Мелодия ее мобильника раздалась слишком громко. Мы отпрянули друг от друга, а через секунду рядом возник Малыш. Он продолжал прижимать к уху телефон и просто смотрел то на меня, то на нее. Растерянно, почти улыбаясь и будто спрашивая: «Это что, шутка?» В его взгляде промелькнуло недоумение, за которым тут же последовал разочарованный вздох и смиренный кивок. Он развернулся и, не сказав ни слова, ушел.       — Я ведь только пользовался тобой, — хриплю я неожиданно для самого себя, все еще прижимая к глазам ладони. — Самоутверждался за твой счет. Разве ты не понимаешь?       На спину опускается все то же покрывало и кулаки Малыша, удерживая его, остаются на моих плечах.       — Да все я понимаю, — признается он. — И всегда понимал. Я же не совсем идиот.       Медленно убираю от лица руки и смотрю на него недоверчиво.       — Почему тогда? Почему ты дружил со мной? — свожу брови домиком и сам слышу, что звучу до невозможности жалко.       — Потому что мне это было нужно так же сильно, как и тебе. Делать хоть иногда что-то… неправильное, понимаешь? Испытывать свободу. Знать, что ради тебя кто-то готов рисковать. Чувствовать и себя тоже хоть немножечко крутым. — Он делает паузу и грустно улыбается. — Ведь у меня был самый крутой на свете друг!       Внезапно у меня совсем не остается сил.       — Дру-у-уг… — тяну я и, качнувшись, утыкаюсь лбом ему в плечо. — Хреновый из меня друг, Малыш.       — Другого мне не надо. — Он отпускает края покрывала и осторожно обнимает меня за плечи.       — Я чуть не сдох без тебя, — признаюсь я и, повернувшись, тычусь носом в его теплую шею.       — А я бы и сдох. Если бы с тобой что-то случилось, я бы не вынес.       В голосе проскальзывает волнение, и я чувствую, что мы подбираемся к причине нашей встречи.       — Почему ты позвонил? — спрашиваю совсем тихо и осторожно обхватываю его за пояс.       Он молчит довольно долго, и я уже согласен плюнуть на его мотивы, как слышу:       — Мне приснилось, что ты умер.       Сердце ухает вниз. Значит, я был прав: он действительно только проснулся, когда позвонил. Проснулся от кошмара, в котором я умираю.       — Разве тебе не все равно? — бурчу я. — Ты после того случая вообще замечать меня перестал. Даже не посмотрел ни разу до самого выпускного.       — Да смотрел я… — отвечает он, и я слышу его улыбку. — Только на тебя одного и смотрел, глупый.       Мозг не сразу обрабатывает поступившую информацию, но справиться быстрее ему помогают прохладные пальцы, скользнувшие в волосы на затылке. Осторожно поднимаю голову и заглядываю Малышу в глаза. Его рука съезжает под шарф на мою шею, и от прохлады в месте прикосновения зарождаются мурашки. Вопрос, который я собираюсь задать, можно истолковать по-разному, но я надеюсь, он поймет, что именно я собираюсь выяснить. Поэтому набираю в легкие воздуха и выдыхаю:       — А как же та девчонка?       Малыш едва улыбается и пожимает плечами, мол, совсем это неважно.       — У нас с ней ничего не было, мы просто общались. — Он переводит ладонь мне на щеку и осторожно проводит большим пальцем под глазом. — Я не поэтому… эм… обиделся. Просто ты тогда смотрел так… высокомерно? Как будто давно хотел победить меня и тебе это наконец-то удалось…       Он замолкает и просто смотрит, медленно переводя взгляд с одного моего глаза на другой. Понимаю, что мне нужно что-то ответить ему, сказать, наконец-то попросить прощения… Да, точно.       — Прости меня? — произношу я как будто неуверенно.       Язык во рту еле ворочается. Еще бы! Признавать себя виноватым я могу только глубоко внутри, а говорить об этом — не приучен. Малыш вздыхает и еще раз проводит пальцем по моей щеке.       — Да простил давно, — он небрежно дергает плечом. — Нет, поначалу это было больно, потому что… Я думал: мы друзья, а не соперники. Потом успокоился и начал анализировать, наблюдать за тобой. Знаешь, все ждал, когда ты подойдешь, извинишься, ну или вроде того… Но ты же такой упрямый. И гордый. — Печальная, но ласковая улыбка. — Я много думал обо всем этом. И, наверное, кое-что понял…       Пульс стучит в висках, в голове начинает шуметь. Сглатываю кислый ком в горле и, готовясь к худшему, спрашиваю:       — Понял — что?       Сердце в груди то бьется через раз, то несется вскачь. Малыш вспыхивает — я даже в полутьме вижу, как у него розовеют щеки. В его взгляде столько нежности, что на глаза у меня наворачиваются слезы. Вместо ответа он пару раз моргает и начинает склоняться ко мне. В три немыслимо медленных движения касается носом щеки и целует в угол рта. Просто прижимается губами на пару секунд, а потом отстраняется. Робко поднимает глаза и прикусывает нижнюю губу. Я смаргиваю и чувствую, как по щеке пролегает влажная дорожка.       — Блядь. — Стряхиваю с плеч его руки и отступаю назад. Происходящее в моей голове никак не укладывается. Да, именно этого я хотел и последние два года, и пару лет до этого, но Малыш такого совершенно точно не заслуживает. — Ты не можешь, — произношу, давясь слезами, опускаю сжатые в кулаки руки и добавляю почти уверенно: — Только не со мной…       — Почему? — Он явно растерян. Уголки губ опускаются вниз.       — Ты же прекрасно знаешь, какой я. — Отговариваю его, а сам внутренне чуть не скулю.       — Ну что ты… — Он сокращает расстояние между нами. Поправляет съехавшее с плеча покрывало и притягивает меня ближе. — Ром, послушай…       Он называет меня настоящим именем, и это невыносимо настолько, что я срываюсь на тихий протяжный вой. Как будто теперь я не Карлсон, а он — не мой Малыш. Как будто теперь мы окончательно повзрослели и никогда больше не сможем прикинуться двумя гуляющими по крышам мальчишками.       — Я знаю тебя, — шепчет он мне в лицо. — Знаю, какой ты. И… Именно такой ты мне нужен, слышишь?       — Ты не понимаешь, Паш. Я же ни хрена не умею в нормальные отношения. — У меня трясутся колени, и только его руки не дают мне банально рухнуть. — Я чертов манипулятор… Я не могу по-другому. И… — Делаю судорожный вдох и закидываю назад голову, чтобы загнать слезы обратно.       — Я ошибся в своих выводах? — спрашивает он неожиданно глухо после короткой паузы.       — Что? — Опускаю голову и задыхаюсь от бездонной грусти в его взгляде.       — Прости, если мои наблюдения оказались неверными. Я… — он отпускает меня и становится невыносимо чужим. — Знаешь, все нормально. Просто… Ты береги себя, ладно?       Пашка отступает в сторону и, обойдя меня, направляется к туристической пенке. Опускается коленями на пол и начинает собирать вещи. Сердце в груди колотится так, что еще немного, и ребра пробьет. Понимаю, что прямо сейчас проебываю свой последний шанс. Потому что если не удержу Малыша и в этот раз, то потом без него точно сдохну. Когда он поднимается и, закинув рюкзак на плечи, разворачивается ко мне, я срываюсь с места и впечатываюсь в него с короткого разбега. По пути роняю покрывало и чувствую себя суперменом, потерявшим свой красный плащ. Ни полетать теперь, ни мир спасти. Поэтому спасаю самого себя, обняв Малыша так крепко, как только могу, лишь бы не дать ему уйти. Я впервые не боюсь показать, насколько зависим от него. Усмиряю свою гордыню и позволяю проявить слабость.       — Ты был прав, прав, — шепчу я ему прямо в ухо.       Слышу его облегченный выдох. Он сжимает меня в ответ и легонько трется головой о мой висок.       — Значит, я все понял верно?       Все тело сотрясается от крупной дрожи. Такое чувство, что я вот-вот задохнусь. В ответ утвердительно мычу что-то и утыкаюсь губами ему в челюсть.       — Скажешь мне? — выдыхает он, чуть повернувшись.       Я словно выброшенная на берег рыба, дышу глубоко и отчаянно бьюсь в его руках. Делаю пару глубоких вдохов и, зажмурившись, капитулирую, окончательно отдавая себя ему на милость.       — Я люблю тебя, — произношу и не узнаю свой голос.       — Как друга? — едва улыбается он.       Издевается. Вот засранец. Вместо ответа целую. Хочу романтично, неспешно, но он перехватывает инициативу и, удерживая за затылок, врывается в мой рот. Засасывает так, что мир вокруг начинает вращаться, а под закрытыми веками пляшут круги. Я потом непременно выясню, где он научился так целоваться, но сейчас мне важно только одно: чтобы он не останавливался.