Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Домой я вернулась уже после обеда. Поднявшись на четвертый этаж, с минуту стояла перед дверью, зажмурившись, и впитывала привычные запахи и звуки многоквартирного дома: где-то бормочет телевизор, кто-то жарит рыбу, кто-то неумело играет на фортепьяно…       Ничего не изменилось. Все по-прежнему.       На сердце было скверно. Все дорогу до дома во мне росла тревога, теперь она стала почти нестерпимой, свербела, как больной зуб, а я все никак не могла разобраться, откуда она взялась.       Наверное, это из-за мамы. Надо поговорить с ней — про Ацлава, да и про экзамен… Нельзя больше врать. Та стена между нами из вранья и состоит: моего вранья, ее молчания… Хватит. Пора ломать стену, а не строить дальше.       Поговорю с ней вечером.       Вздохнув, я открыла дверь ключом. Разулась, прошлепала в мокрых носках на кухню, не снимая даже куртку, включила чайник. Немного погрела ладони на его пузатых боках, пока не стало слишком горячо.       Я едва успела заварить чай, когда услышала шорох и звяканье в подъезде, у самой двери. Еще через секунду в замочной скважине заскрежетал ключ. Я похолодела. Почему так рано, я не готова, она же должна была вернуться позже… Нам надо поговорить, но…       С трудом проглотив комок в горле, закрыла глаза и попыталась унять внутреннюю дрожь.       Потом сказала громко и весело:       — Я дома!       В ответ тишина. Ни слова, ни звука.       Обхватив горячую кружку обеими руками, я выглянула в коридор. Мама стояла у порога, молча, глядя на меня расширенными глазами — будто видела привидение.       — Отпустили пораньше, да? — спросила я, стараясь говорить беспечно.       Нет ответа, только ее и мое неровное дыхание. Я вгляделась в мамино лицо — бледное, напряженное, строгое — и почему-то захотелось сжаться в комок, иголками наружу, как ёжик. Но я только стиснула кружку еще сильнее, до побелевших пальцев.       Что-то не так.       Несколько секунд прошли как в замедленной съемке.       — Вы кто? — наконец спросила она. Отстраненно, очень холодно.       Тревога закопошилась в моем животе, гадкая и склизкая, точно черви в гниющем паданце. Я нервно сглотнула.       — Я?..       Она нахмурилась, разглядывая меня с головы до ног.       — Как ты сюда попала?       — Что?..       Шутит? Не похоже. Злится? Наказывает? Но почему, за что? Неужели про экзамены как-то узнала? Как? Когда? Кто ей мог рассказать?       Что-то не так. Стена между нами покрылась изморозью, по спине побежали мурашки, будто от призрачного сквозняка; медленно, очень медленно, по чуть-чуть на каждый удар сердца, из-под моих мокрых озябших ног уходила опора. Я стояла на твердом полу, но почти физически ощущала, как соскальзываю куда-то вниз, в глубокую темноту.       Я попыталась улыбнуться непослушными губами; улыбка вышла нервная и кособокая. Мама прищурилась, вцепившись в меня взглядом. Потом посмотрела на кружку в моих руках — и вдруг ее лицо прояснилось.       — А, так тебя, наверное, Рыська впустила?       — Что? — снова переспросила я. Меня будто окатило ледяной водой, не продохнуть. В висках застучало, и где-то на краю сознания билось испуганное: откуда она знает про Рыську. Я же не говорила. Я придумала ее пару недель назад, я же придумала ее сама, я не писала о ней, не говорила вслух даже…       Мама ободряюще улыбнулась и начала разуваться.       — Что же ты сразу не сказала? — спросила она. — Я со страху невесть что надумала, и тебя напугала…       Шутит. Конечно же, она шутит, подумала я. Может, я просто бормотала про Рыську во сне?       И я почти успела схватиться за эту мысль, как за спасительную ветку на берегу, но ветка оторвалась — открылась дверь.       Сначала, пыхтя, переваливаясь на коротких лапках, вошла дворняжка. Затем она. Волнистые каштановые волосы. Серые глаза. Веснушки, самая большая — на кончике носа.       — Нюхля, стой! — раздался звонкий голос, но собачонка уже начала отряхиваться, разбрасывая грязные брызги.       Я упала в пропасть. Миг тошнотворной невесомости — и ветер в ушах, набирающий скорость.       В то же самое время я молча стояла в коридоре, не в силах пошевелиться. В горле пересохло.       — Рысь, я твою подружку чуть не выгнала, — сказала мама. — Представляешь? Напугала ребенка…       — Чего? — изумилась девочка из моих снов. Бросила на меня взгляд.       Мне показалось, что я смотрю в собственные глаза — только они меня, похоже, не узнавали.       Несколько прядей ее волос вымокли и прилипли к лицу, щеки раскраснелись, на подбородке маленький шрам-оспинка. Яркий желтый дождевик с капюшоном, пижамные штаны, те самые, синие в звездочках. Желтые резиновые сапоги с нарисованными васильками.       Словно оцепенев, не дыша, я перевела взгляд на прихожую.       Лиловый собачий мячик в потрепанной тапочке. Толчея незнакомой обуви, на краю которой ютятся мои кроссовки. Рогатый велосипед с грязными колесами, прислоненный к стене, детский самокат. Обои в чуть выцветшую полоску — знакомые, мы с мамой хотели их переклеить, когда переехали сюда, да так и не собрались; непривычная пестрота курток, платков и шарфов на вешалке. С десяток чужеродных деталей в привычном быте, и каждая била меня пощечиной.       Почему я не заметила сразу?!       Что-то ударило меня в плечо, тело дернулось, и кисти рук ошпарила боль. Бормотание, голоса — сначала будто сквозь толстое одеяло, а потом все ближе, громче.       — Да что она мне-то сделает, ну ты чего?       — Рыська, звони! Вызывай полицию!       — Ладно, ладно…       Мама заслоняет сероглазую девочку от меня, выставив вперед сложенный зонтик, как шпагу, землисто-бледная, с потемневшими глазами и вздрагивающим подбородком.       Я смотрю на свои руки — на них красные пятна. На полу — лужица чая и разноцветные осколки. Мамина любимая кружка, я ей подарила, когда мне было двенадцать, три месяца копила…       Я? Или Рыська? Или ее брат? У нее должен быть младший брат...       Девочка за спиной у мамы уже дотянулась до телефона, набирает номер, поглядывая на меня с опаской. Я хочу сказать что-нибудь успокаивающе, но не могу выдавить ни слова. Только мотаю головой.       — Убирайся! — кричит мама, тыча в меня зонтом. — А ну! Чтоб духу твоего…       Из глубины квартиры визгливо лает собака.       — Воровка! Кыш!       — Алло, полиция? У нас тут…       Стряхнув оцепенение, я в одно мгновение хватаю свой рюкзак с пола и бросаюсь за кроссовками; мама вопит и колотит меня по спине зонтом, Рыська, вереща, пытается ее оттеснить, заслонить от меня, но я уже прыгаю в подъезд — как была, в одних носках — и лечу, лечу вниз по ступенькам, не слыша под собой ног.       Лишь выскочив наружу, под хлещущий мокрым полотенцем ветер, дрожа и задыхаясь, я вспомнила, что все еще держу кроссовки в руках. Еще несколько секунд прислушивалась, не бежит ли кто следом, но слышала только дождь и свое колотящееся сердце. Быстро обулась, с трудом завязав шнурки непослушными пальцами.       Пересекая двор, я остановилась и взглянула вверх, на окна.       Из окна моей комнаты на меня внимательно смотрела девчонка — каштановые волосы, синяя пижама со звездочками.       В таксофонной будке пахло пылью и старым пластиком. Я закрыла дверь, и дождь остался снаружи; внутри был слышен только его глухой шелест, похожий на шум ветра в листьях. Позвенела мелочью в кармане, отыскала два пятака. Задержала дыхание, набирая номер. Я так давно не набирала его, но пальцы помнят.       Треск, помехи, долгие гудки. Я держала трубку двумя руками так крепко, словно она могла вырваться и убежать.       — Слушаю?..       — Иве? Можно... Иве?       — Это я. — Голос сонный, словно она очень устала. Или я ее разбудила.       — Это Стайка. Помнишь... сестра Ацлава?       — Какого еще Ацлава?       По ту сторону грязного стекла вились тонкие ручейки воды. Я следила за ними взглядом, пытаясь дышать медленно.       — Ацлава. Твоего парня.       В памяти вдруг всплыло его лицо, сияющее, восторженное, когда он рассказывал мне о ней впервые; я встряхнула головой, отгоняя воспоминание.       — Слушайте, я Иве, — раздраженно заворчала трубка, — но я не знаю никакого Ацлава. И вас не знаю. Вы точно звоните туда?       — Он разбился... в мае. Несчастный случай. Его нет.       Несколько долгих секунд тишины.       — Я... мне жаль, — ее голос смягчился. — Простите. Но, кажется, вы меня с кем-то путаете. Я… мы правда не знакомы.       — Ты уверена?       — Да. Простите.       Жму рычаг. Трубка рыдает короткими гудками. По крыше будки мягко щелкает дождь, дождь струится по стеклу, на лбу выступает испарина от влажности. И мало воздуха. Очень мало.       Ацлав.       Мне чудится запах сирени.       Я скормила таксофону второй пятак. Набрала домашний.       Трубку подняли почти сразу.       — Да?       Бодрый детский голос. Незнакомый.       — Можно Рыську?       — А? Рыську? Сейчас, ага. Полминутки. Рыськаааа!       Я повесила трубку. Еще несколько секунд тупо смотрела на наборный диск таксофона; он таращился на меня круглыми десятью глазами. Потом порыв ветра приоткрыл легкую дверь будки, и внутрь ворвался сквозняк, холодный и пахнущий дождем; зазвенела, застучала, запела бегущая вниз вода.       Кожа на тыльной стороне ладоней все еще горела, обожженная горячим чаем; прижав руки к прохладному запотевшему стеклу, я с облегчением закрыла глаза. Если бы можно было сейчас просто проснуться…       Но увы. Когда стекло согрелось и ожоги заполыхали снова, все осталось по-прежнему. Ливень, узкая будка таксофона, десятиглазый божок растягивает рот-щель, ожидая монетку.       Я пересчитала оставшиеся деньги. Должно хватить на два билета — туда и обратно.       К вечеру дождь перестал; в туманных мокрых сумерках мягко вспыхнули фонари. Машины шуршат на дороге, за пышными зарослями давно отцветшей сирени, подсвечивая фарами кромку кустов.       Почти как в том сне…       Только здесь нет Ацлава — да и меня, кажется, почти нет. Я промокла до нитки, замерзла и вымотана, но идти некуда. Там, дома, Рыська, ее собака, ее младший брат… И, похоже, от этого я уже не проснусь.       Кафе через дорогу закроется нескоро, оно работает до полуночи, но у меня нет денег.       На кладбище было скользко и слегка сумеречно — так низко ползли тучи. Я извозилась по колено и чуть не потеряла кроссовки в топкой грязи, пытаясь найти его могилу; не нашла. Шесть Ацлавов, все под другой фамилией, все умерли в глубокой старости. И на всем кладбище не росло ни одного сиреневого куста. Я даже спросила сторожа — и про Ацлавов, и про сирень.       Нет. Не было. Ничего не было.       Не было того душного сладкого марева весной. Я не сидела в тот вечер в коридоре, с тревожной надеждой ожидая, что ты войдешь. Тебя не выставляли на всеобщее обозрение — беззащитным, с мертвым почужевшим лицом и закрытыми глазами, в нелепо торжественном костюме вместо потертой куртки. Мама не плакала по ночам.       Наверное, так лучше. Меньше горя.       Но я все еще помню.       Последние несколько монет я потратила на обратный билет и растворимый кофе в пластиковом стаканчике. Вспомнила про рис, брошенный утром в рюкзак, — съела прямо так, из пакета, запивая обжигающей, сладкой черной дрянью. После еды стало чуть теплее, и в простуженном шатком автобусе у меня даже хватило сил расплакаться. Никто не обратил внимания. По дороге с кладбища часто плачут.       Вывеска кафе мигает алым; ветер тревожит липу над головой и осыпает брызгами. Я подтянула колени к груди, сложила на них руки и спрятала лицо.       Ацлав.       У меня получилось. Нас не было. Вот только увидеть бы тебя еще раз…       Брызги, редкий шорох машин по мокрой дороге, брызги, лениво шелестит липа.       Я не хочу ничего помнить, я хочу… Только…       — Эй, — звучит вдруг громко, совсем рядом. Смутно знакомый голос. — С вами все в порядке?       Во мне словно распускается и лопается пружина, и сердце пропускает пару ударов, но я все-таки выдыхаю — медленно, в три толчка.       Поднимаю глаза.       Длинная фигура, длинное худое лицо, угрюмый, недобрый взгляд.       — А, это ты, — говорит он равнодушно. — Стайка, да?       Я не могу выдавить ни слова.       — Ты чего тут так поздно? С родней поссорилась?       Мотаю головой. В ушах шумит. Едва разлепив пересохшие губы, говорю:       — Нет. — Мой голос звучит сипло, так что сама узнаю его с трудом. — Не знаю…       Он хмурится.       Что-то не сходится. Не так, как должно было быть. Что-то...       Да.       — Вы узнаете меня? Вы меня знаете?