Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Черт его знает, что меня тогда дернуло. Ну фигурка на скамейке в парке — ну ждет кого, ну мерзнет, погода весь день была та еще. Ее дело.       Но у меня внутри словно красная лампочка замигала. Что-то тут не то.       Я встаю чуть поодаль. Приглядываюсь — сидит неподвижно, вроде не плачет. Шагаю дальше. Потом останавливаюсь, чертыхнувшись, и все-таки иду назад.       Мелкая такая. Одна. Поздно, темнеет, холодно. Надо хоть спросить…       Я зову ее, а когда она поднимает лицо — узнаю. Та ершистая темноглазая пигалица, которую чуть не сбили на проспекте около университета. Чаруш мне потом пару дней плешь проедал: почему-то решил, что мы с ней знакомы.       Имя у нее какое-то… птичье.       — Стайка, да? — вспоминаю я.       От нее так и несет неблагополучием. И раньше-то попахивало: на улице, когда она брела, как больной зверь, едва волоча ноги и не глядя по сторонам, и на крыльце общаги, где неумело курила и неумело щетинилась. А теперь в моей голове не то что красный сигнал тревоги полыхает, но и сирена взвыла.       Явно что-то не то. Правильно сделал, что остановился.       — Вы узнаете меня? Вы меня знаете? — вдруг спрашивает она совершенно осипшим голосом.       — Ну да, — озадаченно говорю я. — Что, не должен?       Смотрит своими темными глазищами. В сумерках на бледном осунувшемся лице они кажутся огромными и почти черными. Над головой слабый ветер стряхивает мелкие капли с листьев, вокруг поднимается белёсая дымка тумана, и я чувствую неуютный озноб. Словно беседую то ли с призраком, то ли с утопленницей, которую только что вытащили из реки.       — Тебе… есть куда пойти? — спрашиваю осторожно. — Дом далеко?       — Откуда? — глухо говорит она, словно меня и не услышав. — Почему ты помнишь, а они нет? Почему?       — Что?       — Почему? — с отчаянием повторяет девчонка. По ее щекам текут слезы.       Я уточняю:       — Ты у меня спрашиваешь?       Но она меня даже не слышит. Стою, молчу, как тупой истукан, таращусь на нее, а она скрючилась на скамейке, точно креветка, бубнит и носом хлюпает. Что толку с ней говорить сейчас…       Это не твоя забота, мысленно твержу я себе. Куда ты ввязываешься? Зачем? Иди домой, сделай ужин, ложись спать. Завтра на работу. Оставь человека прорыдаться, успокоится — сама решит, как добраться до дома, ты-то тут причем…       Я уж было делаю несколько шагов в сторону, но тут из бара через дорогу, гогоча и громко переговариваясь, вываливается компания. Прислушиваюсь: мужские голоса, не очень трезвые. Я снова чертыхаюсь, снова возвращаюсь и, подумав, сажусь рядом с девчонкой на скамейку.       Ладно. Подождет ужин. Все равно кусок в горло не полезет, пока не уверюсь, что этот мокрый испуганный щенок под присмотром. Она же домашняя, это видно, значит, где-то есть дом, кто-то ее ищет. Посторожу немного, а там посмотрим. Глядишь, найдут.       Стараясь не глядеть в ее сторону и не делать резких движений, я закуриваю. Девчонка — между нами полметра, не больше — совсем притихает, я так и чую, как она напряглась и сжалась. Ну, хотя бы от слез отвлеклась.       Кошусь в ее сторону.       — Будешь? — слегка машу сигаретой в воздухе. — Эти вроде не такие мерзкие.       — Я не курю, — бормочет она. Хмыкаю. Так и думал.       Молчим.       — Ты… вы правда меня помните?       — Ты. Помню.       — Почему?       Я озадаченно смотрю на нее. Что за странный вопрос вообще?       — А сама не помнишь?       Она шмыгает носом.       — Я не… не то…       Вроде не придуривается. Может, у нее с памятью неладно?       — Сначала тебя чуть не сбили, — говорю я, вдумчиво затягиваясь. — Потом ты на крыльце трепалась с Чарушем. И через неделю тоже. Чаруш оба раза не взял твой телефон и потом меня задалбывал.       — Он тоже меня помнит? — спрашивает она, как будто не веря. Я снова пожимаю плечами, продолжая про себя удивляться.       — Наверное. Раз задалбывал.       Снова молчим.       — Я бы все-таки покурила, — тихо говорит она.       Протягиваю ей пачку и зажигалку.       Когда девчонка прикуривает, видно, как сильно дрожат ее руки. Я ощущаю легкий укол сочувствия. Что-то с ней точно стряслось, что-то серьезное — по ее меркам, конечно.       Спрашивать, что случилось, я не очень-то хочу. Еще разревется опять. Да и не мое это, в сущности, дело, меньше знаешь — крепче спишь.       Я, прищурившись, смотрю на кусты по ту сторону парковой дорожки, стараясь коситься на девчонку незаметно и пореже. Выкурив половину сигареты, она, похоже, чуть успокоилась, хотя выглядит все равно довольно жалко. Волосы сосульками, промокшая, дрожит.       — Поганая сегодня погода, — замечаю я светским тоном.       Девчонка рассеянно кивает. Вот и поговорили, мрачно думаю я. Насколько же с собаками проще…       И опять молчим. Ветер совсем стихает, туман медленно рассеивается, но по-прежнему смягчает свет фонарей и надоедливой вывески кафе через дорогу. Нахохлившись, невольно поёживаясь от лезущей за шиворот промозглой сырости, я докуриваю сигарету и с каждой секундой ощущаю себя все более глупо и нервозно. С чего я вообще решил, что ей нужна моя помощь? Она и разревелась-то, только когда я с ней заговорил. Ну, прорыдалась и успокоилась; теперь иди, дурень, домой, незачем дальше навязываться. Завтра на работу с утра пораньше, уже который день никак не высплюсь…       И все же я чувствую, как под солнечным сплетением неясно шевелится тревога, и слышу ее тихий, но отчетливый шепоток: не уходи. Останься. Тут что-то не в порядке, просто ты еще не разглядел.       Ну и остаюсь. Неуместный, как дохлый кот в песочнице. Вытаскиваю вторую сигарету, чтобы протянуть время.       — Ты где-то рядом живешь? — спрашиваю наконец, так и не придумав ничего лучше.       — Нет, — без всякого выражения отзывается она.       — Как домой будешь добираться? Автобусы уже не ходят.       — Никак, — снова бесцветный, тихий голос. Я смотрю на нее внимательнее.       — С родными поссорилась, что ли?       Она издает какой-то звук — то ли смех, то ли всхлип; выражение ее лица я не понимаю.       — Вроде того…       — Но переночевать есть где?       Печально качает головой.       И снова молчание. Я лихорадочно обдумываю, что с этой новой информацией делать.       — Вы же… вы все еще в общаге живете? — спрашивает девчонка. Очень робко и тихо.       — Ты, — машинально поправляю я. — Да, где еще… Ты же говорила, у тебя кто-то знакомый здесь?       — Уже нет… А у вас можно переночевать?       — У тебя… — поправляю я снова, прежде чем понял ее вопрос. — Что? У меня? Зачем?       Она еще больше горбится, зажмурившись, как кошка от брызжущего в морду водяного пистолета, и бормочет что-то невнятное и извиняющееся. Смотреть на это почти больно.       Я вдруг вспоминаю Лиску. Тут же отмахиваюсь от воспоминания, лишь на миг ощутив цепенящий холод и дурноту, подкатившую к горлу. Сколько ей, этой мелкой? Вряд ли сильно старше, чем Лиска сейчас…       Не зная, что сказать, поднимаю руку и осторожно трогаю девчонку за плечо. Она от неожиданности замолкает, уставившись на меня своими черными глазами. Через хлипкую ткань куртки — мокрой насквозь — чувствуется, как она дрожит.       — Тише, тише, — говорю я так успокаивающе, как только могу. — Что, правда некуда идти? Настолько?       Она качает головой, буквально вцепившись в меня полным надежды взглядом. Точь-в-точь напуганная потерявшаяся собачонка. Не оставлять же ее на улице, в самом деле...       Я вздыхаю.       — Ладно. Пойдем.