Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Я проснулась резко, словно от толчка, и еще пару секунд мне чудилось, что я дома, а все оказалось лишь дурным сном; но ощущение это было зыбким, как дым. Растаяло почти сразу.       Раск сидел на кровати напротив — локти в колени, длинный подбородок на сцепленных пальцах, — и изучал меня своим тяжелым недобрым взглядом. Как нахохленная хищная птица, мельком подумала я. Коршун какой-нибудь… И нос крючком.       Опять оно. Гадкое чувство, будто в моих промерзших изнутри внутренностях кто-то брезгливо копошится палкой. Каждый раз, когда этот человек вот так смотрит.       И убежать-то некуда.       — Как ты? — спросил он — увидел, что не сплю. Никаких эмоций в голосе.       Как полудохлое насекомое на предметном стекле.       — Нормально, — пробормотала я, садясь. — Доброе утро.       Голова болела ужасно, до тошноты, шея затекла от неудобной подушки, в горле першило. Но я сгорела бы на месте от стыда, если бы еще и начала жаловаться.       — Кофе? — так же равнодушно.       Кивнула, не глядя на Раска. Он встал и отошел к столу. Негромко зазвякала посуда.       Я еще с минуту сидела в постели, дрожа от холода — за окном хоть и было солнечно, но от приоткрытой форточки несло зябкой утренней сыростью — и пытаясь придумать, что делать дальше. Не придумала.       Пол холодом жег босые ноги. Раск варил кофе — надо же, по-настоящему, в джезве; мне привычнее был бы растворимый из пакетика.       — Сколько сейчас? — спросила я. Скорее, прошептала, потому что голос у меня почти пропал.       — Начало восьмого, — отозвался Раск, не оборачиваясь. — Я ухожу в восемь, так что хорошо, что ты проснулась.       — Ясно, — просипела я.       Значит, у меня меньше часа. Потом надо уходить.       Обхватив себя руками, чтобы хоть немного унять дрожь, я стала озираться в поисках своих вещей. Рюкзак — вот он, под вешалкой; ветровка на вешалке, она, должно быть, подсохла за ночь. Джинсы, майка, рубашка — я вроде оставила их в ванной…       В ванной их не было. Там и меня как будто вчера не было — чисто и пусто, ни соринки на желтоватой растресканной плитке. Из зеркала на меня тупо посмотрело собственное лицо, опухшее и осунувшееся одновременно, с синевой под глазами.       Умывшись и чуть пригладив мокрыми ладонями взъерошенные волосы, я вернулась в комнату.       Раск уже разливал кофе по чашкам. Какая все-таки странная у него манера двигаться. Очень точно, очень механически, очень отстраненно. Как что-то… не совсем живое. Хорошо настроенное, но пустое внутри. Еще вчера обратила внимание.       И этот химический запах, который не полностью заглушают даже сигареты.       Может, поэтому я так испугалась его при первой встрече?       Он обернулся.       — Не нашла свою одежду, — выдавила я. — Может, ты видел…       — А, это. Ночью закинул в стирку, утром в сушилку перебросил. — Он взглянул на наручные часы. — Еще минут десять. Пей кофе, я принесу.       — Спасибо… Не надо было… — я ощущала почти болезненную неловкость. Когда я легла спать, было глубоко за полночь, и Раск выглядел рассеянным и усталым, зачем…       Он в ответ только показал мне на стул — мол, садись. Я села и, обхватив чашку двумя руками, попробовала кофе. Очень горячий, очень горький, черный, как смола.       — Можно… сахар? Если есть…       Стукнул костяшкой пальца по деревянному бочонку на столе. Вынул из сушилки и положил передо мной чайную ложку.       Сам Раск пил свой кофе стоя, прислонившись спиной к узкому шкафчику. Такой же задумчивый и безразличный, как и вчера, когда я перед ним выворачивала душу наизнанку. Я старалась говорить коротко и без лишних эмоций, но все равно чуть не разревелась. А он молчал, даже на меня не глядя.       Сейчас, с утра, это все казалось совсем глупым и стыдным. Надо было промолчать. Или соврать, придумать что-то — более простое, более правдоподобное.       — Как выглядел твой брат? — вдруг спросил Раск.       — Что? — я подняла на него глаза.       — Твой брат. Ацлав, да?       Я невольно поежилась. Странно было слышать, как его имя произносит… чужой человек. Чужой и равнодушный. Еще и в прошедшем времени…       — Ацлав, — сказала я. — Не очень высокий. Темные волосы… взъерошенные такие.       Горло свело спазмом. Там, в каком-то очень далеком, уже несуществующем мире, жарко светило полуденное солнце, а Ацлав, как всегда лохматый, точно бродячий пес, с ног до головы в рыжей дорожной пыли, весело ухмылялся, слушая мою болтовню.       — Таких много. Чем он выделялся?       Он был моим братом.       Мне не хотелось отвечать. Хотелось забиться в темный угол, и чтобы еще не зажившую память перестали царапать кривыми когтями.       — Он гонял на мотоцикле, — проговорила я медленно. — Купил, когда ему было семнадцать, три года до этого подрабатывал и копил. У него была рок-группа, и дома была, и здесь собрал, как переехал… Играл на гитаре, пел, сам писал песни…       Раск чуть склонил голову набок, как присматривающийся кот.       — Черные футболки, косуха с пламенем на спине? Черно-оранжевый шлем? — и кивнул, увидев мое изменившееся лицо. — Вроде помню его.       — Правда? — едва выдохнула я. — То есть, ты мне веришь?       Он только уклончиво повел плечом, выливая в свою кружку остатки кофе из джезвы.       — В холодильнике вчерашние макароны, проголодаешься — разогрей. Если что-то понадобится из продуктов — Чаруша попроси, я ему потом верну. Он придет через пару часов.       Я слушала его с нарастающим изумлением.       — Мне… мне разве не надо уходить? Я думала…       Осеклась под его непонимающим взглядом. Некоторые люди умеют иногда так посмотреть, что даже на пустом месте чувствуешь себя дура-дурой; Раск, похоже, из этих.       — Ты же сама говорила, тебе некуда идти.       — Да, но…       — Ключи я тебе не оставлю, уж прости. Захочешь уйти — сначала дождись Чаруша, чтобы он за тобой закрыл. Одежду я сейчас принесу.       — Спасибо…       — Это на пару дней. Потом я уезжаю.       — Два дня — это уже что-то. Больше, чем… Это… Нет, правда, спасибо. — Я помолчала, совсем растерянная. Потом, спохватившись, спросила вежливо: — Куда уезжаешь?       Как будто мне на самом деле не все равно. Но… людям же приятно, когда ими интересуются, верно?       — Домой, — сказал он равнодушно. Снова посмотрел на часы. — Пора. Сейчас вернусь.       Когда он вышел, я — на цыпочках, чувствуя себя преступницей, опасливо прислушиваясь к звукам из коридора — прокралась в ванную и вылила кофе в унитаз. Слишком уж крепко и горько, даже с тремя ложками сахара, невозможно пить… Потом помыла кружку, вернулась и, поразмыслив несколько секунд, поставила греться чайник.       Два дня. Когда Раск сказал, что я могу остаться, я почувствовала такое облегчение, словно с меня сняли бетонную плиту — но это чувство быстро сменилось грызущей тревогой. Целых два дня. Всего два дня.       Не представляю, что делать потом.