Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Девчонка, похоже, так вымоталась за день, что уснула, едва коснувшись головой подушки; помыв посуду, я подхожу к окну, чтобы открыть форточку, и прислушиваюсь: ровное, тихое дыхание. Спит.       Странно было слушать, как она говорит. Сначала осторожно, недоверчиво, потом все более сбивчиво, срываясь на слезы. Запутывая все в паутину подробностей, которые не важны и не интересны никому — кроме того, кто их сам пережил. Для кого это не паутина вовсе, а комок колючей проволоки в груди.       Слой за слоем снимая тонкую стружку со своей тайны и не подозревая даже, что заодно надрезает мою.       Помнится, первые годы после случившегося я порою воображал, как встречаю кого-то вроде меня. Но, конечно, это всегда был кто-то старше — кто-то, кто мог выслушать, поддержать или дать мудрый совет. Вот же ирония: вместо этого передо мной самим беспомощная, дерганая девчонка-подросток, и это она ждет помощи от меня, а не наоборот.       Не знаю, могу ли я ей помочь. Себе-то не смог, куда уж… Ничего пока не знаю. Чувствую себя оглохшим и абсолютно пустым. Будто душу обкололи анестетиком — если есть она вообще, эта душа…       Очень тихо.       Ее вещи так и лежат в ванной комнате, мокрые, перепачканные в земле и глине, брошенные как попало. На мокром полу — грязные следы от маленьких босых ног.       Осенние листья, догнивающие в грязи под дождем. Синеватые следы на свежем снегу…       Подробности. Чертова колючая проволока подробностей.       Я собираю одежду в пластиковую корзину, мою пол, протираю его насухо. Потом, подумав, расстегиваю ее рюкзак и осмотриваю содержимое. Пакет с цветастой толстовкой, занявший почти половину основного отделения. Ручки, карандаши, пара блокнотов, хаотично исписанных и изрисованных. Подмокшая тетрадь с конспектами — мелкий, но размашистый, летящий почерк, поплывшие чернила. Нетронутая пачка печенья. Зажигалка и тупой перочинный ножик в потрепанной косметичке. Куча мелкого мусора и смятых бумажек на дне и в карманах.       И паспорт, упакованный в непромокаемый зип-пакет. Вот оно. Как кстати.       Неспешно разворачиваю. Она не соврала насчет имени: Стайка. Стая Полынок. Всего семнадцать лет, совсем подросток, вчерашняя школьница…       Всего на год старше Лиски.       Ее фотография. Ее адрес.       Переписав паспортные данные на случайный листочек бумаги из ее же рюкзака, так же аккуратно пакую все обратно.       Не знаю, зачем мне это. Разберусь завтра.       Я спускаюсь в прачечную, складываю одежду мелкой в стиральную машину, включаю, возвращаюсь по едва освещенным лестницам и коридорам общежития. Ступени чуть поскрипывают под ногами; слабо, тускло шуршит ветер в листве за открытым окном коридора. Время как будто замедлилось, а воздух густой и тяжелый, как обойный клей.       Скрипит свежий снег под ногами, скрипят пустые качели в стылой белой тишине, лопата со стуком разбивает мерзлую землю…       Я встряхиваю головой. Нет. Не время для…       Не время.       Осторожно входя в комнату, прислушиваюсь. Тихо. Только дыхание.       Я застилаю другую кровать для себя, умываюсь, чищу зубы. Возвращаюсь в комнату. Выключаю свет.       Она сначала беспокойно шевелится, а потом начинает бормотать, едва слышно, жалобно. Я подхожу к ней, сажусь на пол, поближе к изголовью, и вслушиваюсь, но не могу разобрать ни слова. Лишь невнятный, задыхающийся шепот — словно ветер беспорядочно шелестит бумагой…       Сам того не замечая, я глажу девчонку по плечу. Медленно, бережно, как спящую собаку. Наверное, через минуту или две ее дыхание выравнивается, и она затихает. Перестает бормотать.       Тишина давит на уши, будто мы на дне глубокого колодца.       Потом, чуть повернув голову, девчонка открывает глаза. Смотрит на меня.       — Они ушли, да? — спрашивает чуть слышно. — Уже не вернутся?       Я вижу в полутьме ее лицо, сонное и неожиданно доверчивое. Не думаю, что она меня сейчас узнаёт. Спрашивает о чем-то из своего сна.       — Нет, — наобум отвечаю я. — Не вернутся.       Моя ладонь все еще на ее плече, и я ощущаю тепло ее кожи под тонкой тканью футболки.       — Хорошо, — говорит она, рассеянно моргая. — Им лучше без меня.       Я молчу, не зная, что сказать. Кто ей снился?       Она поднимает руку и слепо шарит в темноте, пока не касается моей руки чуть выше локтя. Пальцы у нее совсем холодные.       — Не уходи, — просит она. — Побудь здесь.       — Ладно.       Она успокоенно закрывает глаза.       — Все правильно, — бормочет так тихо, что мне приходится наклониться, чтобы услышать. — Нас просто не было. Ни меня, ни… Ты здесь? — ищет меня рукой. — Здесь?       Ловлю ее ладонь, чувствуя тупую, глухую боль в грудной клетке. Рот наполняется горечью.       — Здесь.       — Не уходи.       Скоро она засыпает снова, свернувшись калачиком под одеялом. Я неловко убираю руку, ощущая, как подступает тошнота к горлу. Мысли путаются и распадаются, колыхаясь под черепом, точно водоросли в медленной воде. Очень хочется спать.       Скверное это чувство, когда тебя принимают за другого человека. За кого-то… настоящего. За кого? Закрыв глаза, я медленно прокручиваю в голове ее историю, начиная с конца, и не могу удержаться от горькой усмешки, когда понимаю.       Подменыш, Раск, вот ты кто.       Подменыш мертвеца.       — Это последняя?       — Ага. Чё там, Олива не выйдет? — Вечек тянет шею, пытаясь заглянуть мне за спину. Его мокрая лысеющая макушка ярко блестит на солнце.       — Нет.       — А чё так?       Молча забираю пачку счетов из его рук. Недовольно сопит, но отдает.       Внутри склада темно и прохладно, как в пещере. Когда я закатываю последнюю тележку с товаром и закрываю дверь, из-за стеллажей выныривает Ильга. Семенит ко мне вперевалочку, что-то говорит; с усилием отрываю взгляд от минутной стрелки часов.       — Что?       — Ну сегодня и пекло, да? — весело повторяет она. — Толстяк уже уехал?       — Да.       Она удовлетворенно кивает и начинает чирикать о чем-то своем, вскрывая коробки и сверяясь с фактурами. Я снова смотрю на часы. Пятнадцать минут седьмого.       Не помню, когда в последний раз рабочий день тянулся так медленно. Интересно, мелкая еще в общежитии? Вдруг ушла? Надо было зайти утром к Искре, попросить Чаруша, чтобы проследил… Где ее потом искать, если…       Вот черт. Не было беды — подобрал на свою голову.       — Ильга?       — А? — она смотрит на меня снизу вверх, и в плохом освещении склада ее широкое простодушное лицо, изрытое оспинами, похоже на сырое тесто. — Что такое?       — Мне бы уйти пораньше. Завтра отработаю лишний час.       — А что случилось? Приболел?       — Нет, не… — я осекаюсь. — Что-то вроде. Не спал полночи.       Ильга хмурится, моргает, а потом расплывается в глуповатой улыбке.       — А, ясненько! То-то ты сегодня такой рассеянный! — Она хихикает и машет рукой в сторону выхода. — Иди, иди, молодежь. Только найди мне Оливку перед уходом, пусть хоть немного поработает. Совсем девка обленилась.       — Понял.       — Но ты убедись, что она пошла! — кричит она вслед. — А то премии лишу!       Оливу я нашел в курилке. Треплется с Яшем, рисуется, манерно раскачивая длинной сигаретой в тонких пальцах. Меня увидела — сразу скисла.       — Чего тебе? — спрашивает.       — Тебя Ильга ищет. Товар пришел.       — Ну сам и разобрал бы, обязательно я нужна?       Пожимаю плечами.       — Я на сегодня все. Ты нет.       — Что ты сделал этой ведьме, что она с тобой такая добренькая? — фыркает Олива. — Ну ладно, ладно. Докурю и приду.       Киваю. Достаю сигарету, закуриваю тоже. Олива некоторое время наблюдает за мной, скривившись, потом отворачивается к Яшу. Треплются дальше.       Есть свои преимущества в том, что действуешь большинству людей на нервы, просто молча находясь рядом. Особенно удобно, когда надо выгнать какую-нибудь Оливу из курилки на склад. Даже если она продолжит торчать здесь из принципа, Яш точно скоро сбежит, а она здесь из-за него. Уйдет он — она тоже уйдет.       Бедняга Яш. Уже беспокойно косится на меня.       Мне вдруг приходит в голову, что мелкой, наверное, я тоже действую на нервы. Почему-то это беспокоит. Нет, к черту, неважно, как она ко мне относится, просто…       Если мелкая говорила правду, она такая же. Это… наверное, это важно. Не знаю. И не узнаю, если она сбежит, пока я торчу здесь, и мозги мои со вчерашнего дня расквашены, как гнилой помидор.       Я раздраженно выдыхаю.       Соберись. Решай проблемы по одной.       — ...И вот, представляешь, в конце он ее так там и бросил, — звонкий голос Оливы. Распинается перед Яшем. — Просто оставил одну!       — Что, совсем не искал? — спрашивает Яш. — А дальше что?       — Ну поискал, конечно, но так… В том и дело, что ничего! — она машет погасшей сигаретой. — Просто показали, как он типа поплакал, ну и шпарит домой, а следующим кадром, как она очнулась одна в этих… развалинах. И лицо такое, знаешь, я чуть не заплакала… Ну вот скажи, нормально, а?       Понятно. Обсуждают очередной фильм или сериал.       — Ну, не знаю…       — Это же все равно что убить! — запальчиво восклицает Олива. — Как можно просто уйти и оставить кого-то вот так? В таком месте?       — Иногда нет выбора, — вдруг говорю я. Скорее, слышу свой голос, чем говорю.       Эти двое смотрят на меня, как на залаявший шкаф.       — Всегда есть выбор, — возражает Олива. — Вот я ни за что не бросила бы! Искала бы до последнего!       — Да ну? — усмехаюсь я. — Легко говорить, пока не столкнешься.       — А ты сталкивался? Кого бросил? — презрительно щурится она. — И что, теперь утешаешь себя, что не мог иначе? В тебе я не сомневалась.       — Да ладно ты, — миролюбиво бормочет Яш. — Он прав, разное же бывает…       Олива ожесточенно ломает сигарету в пепельнице, глядя на меня с отвращением.       — Отговорки это все, а не "разное"!       И уходит, хлопнув дверью.       Яш тихо смеется. Ему неловко.       — Не обращай внимания, — говорит. — Она максималистка. Не повзрослела еще.       Я только пожимаю плечами.       Синеватые следы на свежем снегу теряются в сумерках. Тонкий шелест позёмки. Пахнет дымом, гарью, холодом. Горечью.       Она права: все равно что убить. Как ни утешай себя потом, что не было выбора.       Первое, что я вижу, вернувшись, — две всклокоченные темноволосые головы, склонившиеся над раздвижным столом посреди комнаты. Мелкая тут же поднимает глаза.       В руке у нее веер игральных карт, как и у Чаруша.       — Привет! — даже как будто улыбается. Киваю ей, чувствуя, как слегка ослабевает тугая пружина внутри.       Зря беспокоился. Не ушла.       — Рано ты сегодня, — замечает Чаруш, оборачиваясь. — Не мог прийти попозже? Я еще не успел ее обыграть.       — Кто еще кого обыграет! — смеется мелкая. — Эй, ну-ка, какие карты у него в руке?       — Проигрышные, — говорю я, не глядя, и наливаю себе стакан теплой воды из чайника. — Ни одного козыря.       Чаруш тут же роняет свой карточный веер вверх рубашкой на стол.       — Шулеры!       Девчонка хохочет.       Я стою, прислонившись к шкафчику спиной, смотрю на них двоих и снова чувствую себя так, будто меня оглушили тяжелым мешком по голове. Ни одной мысли, за которую можно было бы зацепиться. Только вижу будто бы боковым зрением, как солнечный свет заливает комнату, и в нем, поблескивая, плавно кружат пылинки.       Безумие. Для кого угодно то, что она рассказала — безумие.       Кроме меня.       Как так получилось, что из всех людей в большом городе она в нужный момент столкнулась именно со мной? Как вообще такое возможно? Не только встретиться, но и распознать?       Станешь тут параноиком…       — Стайка?       Она мгновенно замирает, а потом поворачивается ко мне. Очень серьезная, прямая, как струна. Настороженный маленький зверек.       — Да?       — Пройдемся, пока светло. Надо поговорить.       Кивает.       — Хорошо.       — Меня, я так понимаю, не зовут? — прищурившись, ревниво уточняет Чаруш.       Девчонка смотрит на него растерянно, застыв со своим рюкзаком в руке. Потом переводит вопросительный взгляд на меня.       — Извини… Наверное…       — Да, да, — шутливо ворчит он, собирая карты. — Личные дела, личные разговоры… Иди, ветреная женщина… Мне все равно тебя не удержать.       И весело подмигивает ей.       Она все еще неуверенно улыбается, когда выходит следом за мной из комнаты; потом встречается глазами со мной, и улыбка сползает с ее лица, точно ластиком стерли. Остается только неуверенность. Нервозность. Страх.       Я чувствую глухую боль в груди, как будто чей-то кулак сдавливает сердце.       Как обычно: все хорошее, помноженное на меня, превращается в ноль. Пора бы уже привыкнуть. Иногда мне даже кажется, что я привык, но потом что-нибудь случайно бьет по старым синякам, и я понимаю, что нет.       Может быть, это и правильно. Может, такие синяки и не должны заживать, чтобы раз за разом напоминать мне о том, что я сделал. Кто я.       Убийца.