Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Я уж было решил, что мелкая уснула там — но нет. Едва поставил воду на чай, как она высунула из палатки нос.       Подходит почти неслышно. Когда я поднимаю голову, жмурится и дёргает головой, как от пощёчины; свет. Я поправляю свой фонарик, чтобы он не слепил ей в глаза, и снова перевожу взгляд на закрытую крышку котелка.       Стайка нерешительно топчется по ту сторону мёртвого кострища. Я хлопаю по рюкзаку рядом с собой. Ещё поколебавшись, она на цыпочках, обнимая себя руками, по широкой дуге обходит кострище и горелку, садится рядом.       На ней теперь и рубашка, и толстовка, и ветровка, и оба капюшона на голове. Утеплилась на совесть.       — Я думала, — говорит почему-то шёпотом, — ты разведёшь костёр.       — С горелкой проще, — отвечаю я. — Быстрее, чище.       Она вдруг вскидывает беспокойные глаза.       — Я не в том смысле, что это плохо!       — Знаю, — говорю я, и мелкая с облегчением выдыхает.       Молчим. Вода скоро закипит, и я начинаю откручивать крышки у термокружек, ощущая, как Стайка наблюдает за мной вполглаза. Маленький любопытный зверёк. Не могу сказать, что мне нравится это внимание, но теперь, когда от неё не фонит ни болью, ни страхом, рядом даже дышится легче.       Не спугнуть бы только. Вот это живое, что в ней наконец очнулось.       — А ты когда-нибудь был в горах? — вдруг спрашивает она. Я на миг застываю — кружка в одной руке, жестянка с чаем в другой — и бросаю на неё короткий хмурый взгляд. Шутит?       Хотя, чёрт возьми, ей неоткуда знать мою биографию.       — Был, конечно, — отвечаю. — Много раз.       Она поворачивается ко мне, и блестящие чёрные глаза круглы, как блюдца.       — Правда? — удивляется. — И… и ногами ходил? Наверх?       Мне становится смешно: и от её нелепого восхищения, и от вопроса. Ну как с ребёнком говорить, ей-богу.       — Нет, — говорю серьёзно. — Полз, цепляясь ложноножками. Сама как думаешь?       Стайка вспыхивает смущённой улыбкой, будто сама поняла, что сморозила глупость. Отворачивается, берёт какой-то прутик, выводит им узоры по песку, продолжая улыбаться.       — Да уж, — говорит весело. — Дурацки прозвучало. А я почему-то так и думала, что ты… Ну, палатка, автостоп, легко представить…       Я закрываю чайную жестянку, бездумно верчу её в руках. Потом, опомнившись, прячу в клапан рюкзака. Мелко вздрагивает крышка котелка — вскипает вода.       — И как? — спрашивает Стайка. — Тоже с четырнадцати?       Кончик палочки рисует длинные зигзаги на влажном песке. Я выключаю горелку.       — Не знаю. — Снимаю котелок, перехватив ручку через рукав. — Не помню.       Палочка замирает. Стайка, приподняв голову, смотрит, как я переливаю кипяток в кружки.       — Я снова… лезу не туда? — уточняет она тихо. — Или что-то не то сказала?       Я мысленно чертыхаюсь. Только что всё было нормально, что теперь не так? Ох уж эта её эмоциональная хрупкость. Как Лискины поделки из необожжённой глины: как ни береги, но, переставляя с места на место, все равно то ухо отобьёшь, то лапку отломишь — а она потом в рёв.       Ладно. Стайка хотя бы не ревёт, даже не съёживается. Просто молчит, внимательно наблюдая за мной — этим своим взглядом тихого зверька, который ещё боится, но уже доверяет.       — Мать занималась альпинизмом, — поясняю я, завинчивая термокружку. — Держи. Они с отцом и познакомились в горах, он тоже увлекался, хотя не так серьёзно. У нас даже была семейная байка на эту тему… Ты голодна?       Мелкая неуверенно кивает. Я, пошарив рукой в клапане рюкзака, нахожу пакетик с орехами и бросаю ей на колени — она от неожиданности вздрагивает, но глаз с меня не сводит.       — Байка?.. — спрашивает.       Я прокручиваю свою кружку между ладоней. Газовая горелка, перевернутая вверх дном, едва слышно пощёлкивает, остывая.       Да, собственно, почему бы и нет?..       — Мать… хотела взойти на Арне-Хану. Арне-Хану, третий восьмитысячник, знаешь? — Она мотает головой. — Ладно. У её отца, моего деда, не вышло трижды, прадед пытался раз, но чуть не погиб и лишился трёх пальцев. Она мечтала подняться за них обоих. Готовилась несколько лет. И вот уже базовый лагерь, четвёртая неделя акклиматизации, считаные дни до восхождения. И вдруг она понимает, что ждет ребёнка.       — Ох, — говорит Стайка, смущённо уткнувшись носом в кружку. — Как же так?..       — Подробностей мне не рассказывали, — криво улыбаюсь я. — Полагаю, акклиматизация шла не по плану, и они с командным врачом какое-то время ломали голову, что не так. Пока не осенило.       — И что она сделала?       — Спустилась. Подниматься с плохим самочувствием — подвести команду, так что выбора и не было. — Я трогаю кончиками пальцев горелку — остыла; достаю из кармана чехол. — Вернулась домой.       — Как жаль, — вздыхает Стайка. — Получается, мечта не сбылась.       — Почему не сбылась? Она взошла на Арне-Хану через три года, первая женская экспедиция. И ещё на два восьмитысячника после этого. — Я хмыкаю, невольно вспомнив свою детскую гордость за мать — лет в пять-шесть, наверное, я был невыносим, беспрестанно рассказывая всем вокруг, какая она крутая. — Ну, а смысл байки в том, что я вроде как пошёл в горы ещё до рождения. На каждом семейном сборище об этом вспоминали.       — Так это был… — Стайка пучит глаза, давясь орехами. — Это…       — Ну да. — Я похлопываю её по спине, она кашляет и хватается за чай. — Родители меня не планировали. Ты как?       — Вот я балда! — она пристыженно жмурится, обжигается чаем, жмурится уже страдальчески. — "Жаль"… Вечно как ляпну…       Пожимаю плечами.       — Я не в обиде, если тебя это беспокоит.       Она несмело улыбается, бросив на меня быстрый взгляд, и снова копается в орехах. Похоже, ей нравится фундук.       Молчим. Ветра почти нет, но тишина дышит: то отчётливее слышна трасса, то журчание родника в перелеске становится звонким, то и вовсе доносится шум и перестук поезда откуда-то издалека. Изнутри начинает покалывать тревогой — всё-таки рассказал слишком много, — и, помедлив, я достаю сигарету. Раскуриваю от спички. Надо бы добыть утром новую зажигалку; позже, у Отана, попробую починить старую, а пока…       — Это же, выходит, у вас целая… династия? — Стайка косится в мою сторону. — Мама альпинистка, дед альпинист, прадед…       — Вроде того, — отвечаю я. — Ещё дядька.       — И ты.       — Я нет. Я просто хожу.       — А какая разница?       — Она есть.       Молчит.       — Но тебе нравится… ходить?       Спроси птицу, нравится ли ей летать, рассеянно думаю я, затягиваясь так, что жжёт язык и горло. "Горы врастают в душу" — сейчас эта фраза кажется выспренной, сколько лет вообще было матери, когда она её придумала? Но по сути-то верно.       — Наверное, — отвечаю. — Не думал об этом.       — Не думал?..       — Это допрос? — насмешливо уточняю я.       Ещё одна неловкая, быстрая улыбка. Почти неуловимая.       — Для меня это всё — как из другой жизни, — признаётся Стайка. — Горы, восхождения… Путешествия… Я о таком только мечтать могла, а ты так легко…       Я жму плечами.       — Четыреста километров на юг от Выжги — вот тебе горы. Присоединяешься к любой тургруппе, и…       — Я не об этом.       — О чём?       Она, отставив кружку, аккуратно заворачивает пакетик с орехами. Потом замирает на середине движения, уставившись перед собой.       — Ну… — говорит, наклонив голову и снова шурша пакетом. — Это как кино, понимаешь? Яркое, цветное… красивое. Но не про тебя. Твоя жизнь — это какая-то серенькая съёмка… с помехами. Или сон, но такой, гаденький, под температурой. И даже не думаешь, что вот это красивое… что тебе туда… можно.       — Вот накрутила, — бормочу я, стряхивая пепел в песок. — Это просто горы.       — Точнее, — продолжает Стайка, словно не замечая моих слов, — я иногда думала, мечтала, но как бы не всерьёз. Даже сопротивление какое-то было: как будто я это красивое кино реальной собой… могу испортить. Понимаешь?       — Нет, — ворчу я. — Глупости какие-то.       А про себя думаю: чёрт, кажется, понимаю.       Стайка не обижается.       — Да, — и улыбается. — Сама у себя в голове провела границу. Вот ты сказал про ярлыки, а я, пока переодевалась в палатке, думала, думала… А сейчас… как будто пазл сошёлся.       Я гашу окурок в песке.       — Буду знать, — говорю, — что с тобой надо говорить осторожнее. Мало ли, что надумаешь потом.       — Не надо! — смеется она. — Куда уж осторожнее?       — Спрашиваешь. Всегда есть куда.       Она откручивает крышку термокружки и заглядывает внутрь, с любопытством принюхиваясь. Что там нюхать — обычный чай из супермаркета.       — Ты за этот вечер, — Стайка косится на меня, — рассказал больше, чем за прошлые три дня, вместе взятые.       Я хочу ответить — хорошо бы снова что-то едкое — и перебираю слова, но быстро сдаюсь. В конце концов, она права. И, что-то мне подсказывает, легко считает сейчас, что моя едкость — просто защита.       Не отвечаю. Пью чай.       Сам я после этого приступа откровенности чувствую себя так, словно стою на подвесном мосту в ветер. Тревога, зыбкое чувство свободы и беспокойный трепет в грудной клетке, будто не знаешь, куда полетишь, если мост оборвется: вверх, как птица, или камнем вниз.       — Значит, — говорит мелкая вполголоса, — завтра ты… домой?       — Ага.       Незаданный вопрос "а ты?" повисает в воздухе. Я чувствую себя слишком вымотанным для сложных разговоров — а разговор о том, что, скорее всего, у неё уже нет ни прибежища в родном городе, ни отца, ни чего бы то ни было из прошлой жизни, кроме собственной памяти, вряд ли будет простым. Какая-то часть меня до сих пор трусливо надеется избежать и его, и решений, которые придется принимать после.       Стайка тем временем притихла. Сидит, нахохлившись, как взгрустнувший воробей, над своей кружкой.       — А твои родители, — вдруг спрашивает она, — часто… ссорились в детстве?       — В детстве, — усмехаюсь я, — они даже знакомы не были.       Она вскидывает лицо — скорчила сердитую рожицу, но глаза смеются.       — Эй!.. Ты же понял, о чем я.       — Понял. — Я смотрю на пятно костровища на песке. Остатки выгоревших дров, пара заржавелых консервных банок, прожжённый насквозь красный носок — наверное, пытались подсушить, и он упал в костёр… — Нет, совсем не ссорились.       — Совсем? Так бывает?       Я пожимаю плечом и молча лезу в карман за второй сигаретой.       Стайка тоже смотрит на горелый носок — длинно, вдумчиво. Потом — на мои руки, пока я пытаюсь зажечь отсыревшие — чтоб тебя, оставил без пакета на пять минут — спички.       — А мои, — говорит она, — ссорились постоянно.       — Почему?       Очередная спичка вспыхивает, но сразу гаснет; бросаю её к ржавым банкам.       — Хотела бы я знать. — Стайка вздыхает. — Вот почему не ссорились твои?       Молчу.       Я не хочу ни отвечать, ни даже задумываться над ответами, но, похоже, слишком устал к вечеру, слишком разворошил голову, и прошлое вдруг рассыпается ворохом мерцающих угольков, хрупких и жгучих. В памяти мелькает, как мать, сама уже сонная, приносит закопавшемуся в статьи отцу чай, а отец ласково и виновато утыкается лбом ей в ладони. Как он приходит с работы и обнимает её с порога, и только тогда она расслабляется и плачет: мама вроде поссорилась тогда с какой-то давней подругой, и это ещё долго её подтачивало изнутри… Как оба ехидничают над стряпнёй друг друга — колко, зло, как никогда не позволили бы себе ни с кем другим, но почему-то друг с другом им весело, а не обидно; как готовят в четыре руки, пританцовывая и толкаясь локтями, в той тесной кухне с деревенским абажуром…       — Раск?.. — тихо зовет Стайка.       Я ломаю очередную спичку и бросаю обломки в костровище; запоздало вспоминаю, что эту даже не пробовал зажечь. Проклятье, опять повело, да ещё на глазах…       — Не знаю, — бормочу, не глядя на мелкую. — Наверное, любили друг друга.       Она ничего не говорит. Ни звука. Но все равно её присутствие начинает сдавливать мне виски.       В носу ещё стоит запах нашей кухни — нет, призрак запаха, его образ. Я пытаюсь вспомнить его по-настоящему, и он тут же ускользает, сменяясь запахами жжённых спичек, дешёвого чая, мокрого песка. Еще сильнее хочется закурить, ещё одна спичка гаснет, едва загоревшись, и ломается в пальцах; чертыхнувшись, я вытягиваю из рюкзака чехол с горелкой.       — У меня есть зажигалка. — Стайка осторожно косится на меня. — Там, в рюкзаке… Принести?       Всё-таки чует, что меня расквасило.       — Иди лучше спать, — ворчу я, соединяя горелку с баллоном. — Поздно уже.       Мелкая неловко встает, бормоча: "Давай принесу, новая совсем, просто забыла, а то давно бы…" — и в тот момент, когда я щелкаю пьезоподжигом и прикуриваю, как раз оборачивается.       — А, — говорит после паузы. — Ой.       — Ой, — соглашаюсь я, с удовольствием затягиваясь, чувствуя, как тяжёлое, едкое тепло оцарапывает глотку и распирает лёгкие. Становится немного легче. Тише внутри.       Мелкая хлопает глазами.       — А как?..       Я показываю, как включается горелка.       — Большая зажигалка, — догадывается Стайка. Переводит взгляд на меня. — А маленькую уже не надо?       — Утром, может, и надо. — Я смотрю на неё снизу вверх, сквозь дым. — Иди спать, раз встала.       — А ты?       Я показываю сигарету.       Мелкая не уходит. Обнимает себя за плечи, переминается с ноги на ногу. Со стороны трассы доносится многоголосый вой гудков, и она смотрит туда, и я невольно смотрю тоже — на переливы далёких огней над туманом.       — В этом что-то есть, — говорит Стайка вдруг. — В этих ночёвках, в этих… дорогах. Не только страх, но и… воздух.       — Бродяжничество, — уточняю я. — Неприкаянность.       — И свобода. — Она все ещё смотрит вдаль, серьёзно, задумчиво. — И трепет.       Туман смягчает свет её фонарика, и, если немного прищуриться, кажется, будто светится она сама. Такая нелепая в своих капустных одежках и одухотворённая одновременно.       — Кто бы мог подумать, — усмехаюсь я. — У тебя душа бродяжки.       — У меня? — Быстрый взгляд. — Я в магазине… тортик незнакомый не могу выбрать.       Я пожимаю плечами.       — Одно другому не мешает.       Стайка застенчиво улыбается — словно услышала комплимент.       — А ведь мы, — она доверчиво смотрит мне в глаза, — могли познакомиться раньше. Когда я ездила к Ацлаву в Кровницу… или когда ты ездил через Выжгу. Ведь могли же?..       Я, с трудом удержавшись от смешка, молча качаю головой; Стайка, смутившись, отворачивается и снова обнимает себя за плечи.       Молчим оба. Я курю, выжидая, когда она уйдет.       — А где… — произносит она наконец, озираясь. — Куда…       Я машу рукой за спину, в сторону перелеска. Мелкая, взглянув туда, боязливо ёжится, но всё же кивает, поправляет налобник и, обронив "не смотри", уходит в туман.       — Только осторожнее, — говорю я, не оборачиваясь. — Там подболочено.       Где-то не очень далеко раздается жалобный писк.       — Спасибо, — мяукает Стайка, — что предупредил!       — Уже наступила?       — Д-д-да!.. Г-г-гадская жижа…       Возвращаясь, она неловко прихрамывает, точно котёнок, испачкавший лапку; скороговоркой желает доброй ночи, юркает в палатку, и ещё долго слышно, как она шебуршит внутри, как в сухой траве. Я успеваю докурить, сходить к роднику, снова поставить воду на чай — в термокружках он будет крепким и ещё тёплым к утру — и закурить снова. И всё это время из потревоженной, взбаламученной памяти всплывают клочки прошлого.       Тесная кухня — горелые гренки, папина джезва на плите. Золотые новогодние фонарики. Летний утренний свет в окне, рисунок на стенах — переплетение луговых трав и цветов… Узкая крутая лестница в мансарду на даче Солныша, третья ступенька скрипит особенно злобно. Игрушки сестры, вечно какая-нибудь одна оказывалась у меня на подушке… Воспоминания теснятся, сплетаясь, пока их не выдавливает одно, самое связное и яркое: осенний пляж, мокрый, безветренный, с перевёрнутой лодкой на берегу и сизой дымкой на горизонте, и мы втроём — я, мать, а Лиска ещё совсем мелочь, я едва понимаю её птичий язык — собираем пестрые ракушки и красивую гальку, пока отец готовит обед на костре, на высоком берегу под соснами. Запахи ускользают, лица расплываются, но я вдруг вспоминаю голоса — они звучат так ясно, что узнавание прошивает меня иглой. Перехватывает горло.       Будто и не было всей этой мглы. Тяжелой, дымной хмари, протухшей тоски, одиночества, одиночества. Невозможности рассказать.       Вскипает вода, и я, сцепив зубы, заставляю себя сосредоточиться на мелких действиях. Ополоснуть термокружки остатками ледяной воды из бутылки, ещё пригоршня — себе в лицо; достать заварку…       Ты даже не представляешь, насколько права. За вечер рассказал больше, чем за три дня; за три дня — больше, чем за восемь лет. И чёрт бы меня побрал, если я сам знаю, что чувствую теперь. Как там было? Страх или трепет. Неприкаянность или воздух, бродяжничество или свобода — поди, разберись…       Завариваю чай. Снова жду, когда остынет горелка.       Когда я всё-таки затаскиваю всё своё барахло под полог и забираюсь в палатку сам, Стайка уже спит, укрывшись спальником до ушей, приспособив как подушку свою похудевшую сумку. Я осторожно вытягиваюсь, стараясь не задеть мелкую, опускаю голову на тощий чехол от спальника; что-то неприятно впивается мне в затылок.       Зажигалка. Оставила всё-таки.       Проснувшись утром, я обнаруживаю, что тоже укрыт спальником. Мелочь сопит рядом, прикрыв нос ладонью, будто кошка; спит, к счастью, крепче — и я выбираюсь из палатки, не разбудив её.       Снаружи туман, как молоко, пустая, белая тишина, разбухшая от сырости. Всхлипывают волны невидимой реки.       Если бы я не знал эту стоянку как свои пять пальцев, пришлось бы передвигаться наощупь.       Поразмыслив, я собираю плавник на берегу и всё-таки развожу костёр. Пусть мелкая погреется, раз хотела. Да и мне самому, сказать по правде, хочется живого огня — жара, треска, света. Разогнать эту промозглость.       Мокрое дерево занимается не сразу. По счастью, есть сухое горючее, и через какое-то время ветки помельче вспыхивают, а за ними — лениво, дымно — разгораются остальные. Я подвешиваю котелок.       Овсянка почти готова, а туман становится прозрачнее, когда со стороны палатки доносится шорох.       — Завтрак, — сообщаю негромко. Всё равно слышит.       Возня становится громче.       Выбравшись наружу и увидев костёр, мелкая и впрямь расцветает. Садится напротив — я заранее бросил для неё хобу на песок — и протягивает ладони к огню. Правая всё ещё в бинтах, уже грязных и обтрепавшихся, и я отмечаю про себя, что надо посмотреть, как там её порезы. Скорее всего, бинты вообще можно снять.       Стайка смотрит на меня сквозь дым.       — Доброе утро, — говорит сипло. Еще дрожит спросонок, глаза припухшие, под носом краснота, губы обветрены и искусаны — но взгляд открытый и улыбка живая. Мне кажется, будто меня ткнули чем-то тупым и тёплым прямо в сердце; отворачиваюсь, ощущая странную смесь неуверенности и досады.       — Доброе, — отвечаю.       Мелкая, ещё дрожа спросонок, наблюдает за моими руками, пока я последний раз перемешиваю кашу и убираю котелок с огня.       — Помочь чем-нибудь? — спрашивает она.       — Нет. Уже готово. — Всё-таки бросаю на неё короткий взгляд, протягивая термокружку. — Спасибо за зажигалку.       Обхватывает термокружку обеими ладонями; улыбается, щурясь на огонь.       — Спасибо за костёр.       Завтракаем молча — я прямо из котелка, мелкая из крышки. Солнце поднимается всё выше, выбирается из-под утренних облаков, и его отблески уже золотят мост над редеющим туманом. Стайка озирается с радостным любопытством — она-то видит всё это впервые.       Не то чтобы здесь красивое место. Но утро красивое.       Сейчас мне ещё меньше, чем вечером, хочется начинать неудобный, паршивый разговор, но больше откладывать нельзя. Вытащив горелку и джезву, я начинаю готовить кофе — хоть как-то занять руки.       — Где живет твой отец? — уточняю как бы между делом. Пожалуй, начну с этого, а там, глядишь…       — Я к нему не пойду, — выдыхает мелкая. Так быстро, словно сама боится своих слов. Поднимаю глаза. Интересно.       — Не пойдёшь?..       — Нет. — У неё непривычно упрямое выражение на лице. — Я думала, думала… Даже если… он все-таки помнит меня, а не как мама… Нет. Даже видеть его не хочу.       Я поджигаю газ. Дно джезвы не рассчитано на горелку, так что приходится придерживать.       — Почему? — спрашиваю осторожно. — Всё-таки родня.       Стайка сопит, неловко глядя в сторону. Грызёт губы.       — Потому что, — наконец бормочет себе под нос, — людей бить нельзя. Вот как. Я смотрю на кофейную шапку — она начинает вздрагивать — и невольно хмурюсь. Что ж, это многое объясняет.       — Он тебя бил?       Пауза. Я краем глаза вижу, как она стискивает термокружку напряжёнными, скрюченными, как птичьи лапки, пальцами.       — Ну, не прям бил… — мямлит. — Не сильно, и он не хотел, просто… Пугал больше.       Я кошусь на неё, слегка сбитый с толку.       — Ты что, его защищаешь?       — Нет! — мелкая смотрит на меня растерянно, почти испуганно. — Нет. Просто… ты не думай, будто он… ну, не знаю. Тиран какой-то…       Пожимаю плечами.       — Какая разница, что я думаю?       Сникает, молча глядя в огонь. Я снимаю джезву и выключаю горелку.       — Мы с ним похожи, — драматичным шепотом сообщает Стайка. — Все говорили, что я… в него пошла.       Я окидываю её скептическим взглядом.       — Да, — соглашаюсь. — Видно будущего мордобойца.       — Серьёзно? — ужасается она.       — Нет, — отрезаю я. — Кофе будешь?       Стайка хлопает глазами.       — Не всегда понимаю, — говорит она, — когда ты шутишь.       От кофе мелкая отказывается; я переливаю его в свою кружку, выплеснув остатки чая, и достаю сигарету. Солнце снова ушло в облака, туман остался только над рекой — и то клочковатый, потрёпанный. Слышно, как постепенно оживает трасса, притихшая было перед рассветом.       Надежда на счастливое семейное воссоединение с самого начала была призрачной, так что я ощущаю почти облегчение. А мелкая, надо же, молодец. Я-то ожидал очередного нервного срыва, когда она поймет, что ее никто не помнит и в Выжге — но, похоже, эту вероятность она уже приняла и переварила.       — Значит, — я глубоко затягиваюсь, щурясь на Стайку, — не к отцу. А куда?       — Пока не знаю. — Она вглядывается в кружку — так внимательно, будто там происходит что-то интересное. — Поищу комнату…       — Как будешь жить?       — Ну, как другие живут? Найду работу.       — Деньги?..       Она сглатывает. Вид у неё вдруг становится затравленный.       — У меня есть, — отвечает еле слышно. — На первое… время.       Я наклоняю голову набок.       — Есть?       — Украла… в тот раз. У мамы… и Рыськи.       — А, — киваю я, не вмиг вспомнив, что за "тот раз". — Ясно.       Молчание. Я пью кофе и курю, мелкая сжимает термокружку и смотрит в огонь. Тот уже хиреет — я перестал подкармливать его какое-то время назад. На берегу не так уж много плавника, лучше оставить больше местным рыбакам на холодный вечер.       — Посуду можно помыть в реке? — спрашивает Стайка, не поднимая глаз.       — Можно.       Она собирает котелок, крышку, ложки. Замирает, глядя на свои руки.       — Ты не сердишься? — спрашивает сдавленно. — Я все верну, правда. И им, и тебе.       — Что? — не понимаю я. — Мне-то за что?       Рывком подняв подбородок, всё-таки смотрит мне в глаза.       — За мотель. За стакан… Ты на меня тратился, а я молчала. Но я беспокоилась, что денег мало, и…       — Да прям потратился, — ворчу я. — Штаны последние продал. Не выдумывай ерунды, а?       Она вздыхает.       — Спасибо.       — Было б за что. — Молчу, раздумывая. — Совсем мало? На сколько тебе хватит?       Стайка пожимает плечами.       — Я… не знаю даже, сколько стоит комната. Думала, объявления посмотрю, возьму газету… тогда посчитаю.       — Ты когда-нибудь раньше жила одна?       Она печально улыбается.       — А по мне не видно?       Я криво усмехаюсь, разгребая палкой догорающие угли в костре. Ну да. Не жила.       — В Выжге есть училища с общежитием?       — Вроде… — она с сомнением поджимает губы. — Наверное.       — Но выбор, скорее всего, так себе. — Я выливаю в джезву остатки родниковой воды, поболтав немного, выплёскиваю прямо в костер — промокшие угли шипят, выдыхая густой пар. — Тебе бы в город побольше. Выжга — дыра.       — В Кровницу, — твёрдо говорит Стайка, — не вернусь.       — Зачем в Кровницу? Есть другие города.       Молчит. Задумчиво, рассеянно смотрит своими бездонными черными глазищами на меня, на угольки в мертвеющем костре. Потом оглядывается на мост — погасший и еще тихий. Каркают вороны; где-то вдали, в гулкой утренней тишине, мерно стучит поезд.       — Да, — отвечает в конце концов. — Просто… было бы время подумать.       Пока она бренчит посудой у реки, я собираю палатку.       Мысль, которая пристала ко мне этой ночью — да что там, раньше, может, еще в общаге, просто я гнал ее из головы, — теперь становится все назойливее. Но я никак не могу решиться. Придумываю отговорки, одну за другой.       Просто скажи это вслух.       В конце концов я раздражаюсь: да чтоб тебя, Раск, что за малодушие? Мелкая всё время бормочет, какая она трусиха, какая слабая, но это просто она не может заглянуть тебе в голову. Увидела бы твои сопли и дрожащие поджилки — вмиг поняла бы, кто тут больший слюнтяй.       И потом, это всего на пару месяцев. И не так уж с ней сложно — чай, не с ложечки кормить, просто дать немного времени и пространства. Незачем делать из этого великое событие.       Ну же. Соберись.       — Без палатки, — говорит мелкая, — берег сразу такой… одинокий.       Она стоит напротив, обнимая себя руками, и наблюдает, как я заливаю костёр из котелка. Слабое шипение, тонкая струйка пара — почти всё прогорело и остыло. Из пепла скалятся консервные банки, красный носок превратился в пыль.       Я убираю котелок в чехол.       — Одинокий? — переспрашиваю безучастно.       Стайка смущается.       — Ну… как будто мы его бросаем. Даже как-то… неловко.       — Ничего, — говорю я, кивая на берег за ее спиной. — Нас быстро заменят.       Она оборачивается. У кромки воды, посеребренной утренним солнцем, топчутся две толстые белые чайки. Снова взглянув на меня, Стайка тихо смеется.       — Да уж, — говорит. — Я люблю драматизировать.       Не ты одна.       Я затягиваю горловину рюкзака и застегиваю клапан. Осталось стянуть стропы — и готово.       Может, вообще откажется. Эта мысль должна бы обнадеживать, но вместо этого неприятно покалывает тревогой.       — Знаешь что, — говорю я, глядя на свой рюкзак. — Езжай со мной.       Стайка замирает. Слышно, как она даже дышать старается тихо-тихо.       — С тобой?.. — спрашивает. — К тебе… домой?       — Вроде… — я сглатываю, с отвращением понимая, что разволновался, как мальчишка, — вроде того. Не обещаю тебе работу, хотя… попытаемся найти. Но будет время подумать. И крыша… над головой. До сентября точно.       Молчание. Потом чайки начинают галдеть, и я все-таки поднимаю взгляд. Наталкиваюсь на ее широко распахнутые глаза — и машинально лезу в карман за сигаретой.       — Ты… — она моргает. — Ты уверен? Я… не помешаю?       Да я ни в чем, черт возьми, не уверен. Но ей об этом знать не обязательно.       — Иначе не звал бы. — Я раскуриваю сигарету от новой зажигалки. — Нет, как ни странно, я даже рад… твоей компании. Так как? Поедешь?       Она расцветает второй раз за утро.       И кивает.