Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Дождь утих. Тишина после него стала чистой, как горная вода.       Раск молчал, пока я заваривала чай и звенела приборами.       Потом я села напротив, скрестив ноги, и протянула ему кружку. Он взял.       — А… дальше? — спросила я наконец. Сглотнула ком в горле. — Ты… ушёл?       Он молча кивнул.       Ещё немного тишины. Кап, кап — скатывается вода с крыши. Мягко шумит и тут же пропадает ветер.       — Не сразу, — сказал Раск, не глядя на меня. — Пытался искать. Но… было холодно. В одну ночь… Утром было гало, это хорошо помню. Наверное, ниже двадцати, может, тридцать…       Очень холодно.       Мне и самой стало холодно.       — Как ты… вообще выжил?       — Жёг библиотечные стулья. — Он криво улыбнулся. — Стеллажи. Повезло, что они были деревянными. Вышел… большой костёр. Я надеялся, что она придёт на него.       Не пришла.       Как долго могла маленькая девочка протянуть одна зимой? В такой мороз?       Я смотрела на кружку в его пальцах и не могла выдавить ни слова.       — Не помню, сколько прошло. В какой-то момент я… выдохся. Наверное, струсил. Обещал, что вернусь, позже, но…       — Какая же это трусость? — не выдержала я.       Он равнодушно пожал плечами.       — А что?       — Ты сам мог умереть, — сказала я. — Замёрзнуть насмерть.       — А мог найти, — просто ответил Раск.       — Ты сам был мальчишкой. Ребёнком.       — Да что это меняет?       Я замолчала, осознав, что в сердцах могу навозражать до ссоры. Не время для этого.       Но что за упрямец.       Какое-то время мы оба пытались пить чай. Он вышел слишком горячим — невозможно отхлебнуть — но и говорить было почти невозможно. Я даже смотреть на Раска едва могла. Так всё перемешалось внутри: и ужасная боль за него, и мои собственные чувства, которые я вдруг начала понимать сегодня, и это пугало меня до чёртиков. И ещё злость, что я никак, никак не могу пробиться сквозь его скорлупу. Да если бы только он видел себя со стороны! Если бы хоть раз увидел себя таким, каким я его вижу. Хотелось просто закричать ему в лицо, стуча кулаком по полу: "Ты же сделал, что мог, ты сделал больше, чем мог, хватит себя винить!".       Но любые мои попытки сказать натыкались на невидимую стену. Сползали, стекали, опадали вниз.       Наверное, об этом говорила Вранка, вспомнила я с горечью. Банка консервная, Раск, вот ты кто.       — Извини, — сказал Раск тихо.       — Что? — я подняла глаза.       — Взвалил на тебя… всё это. Слишком много. Я не…       — Вот не смей! — вдруг взвилась я, чувствуя, как слёзы вскипают на глазах.— Чтоб я больше вообще такого не слышала!       Он ошарашенно взглянул на меня.       — Такого?..       — Я тоже буду щёлкать пальцами! Вот, запретное слово! — Я попыталась щёлкнуть, но у меня не получилось. — Ничего, научусь! Никаких "извини", ясно?!       Он правда удивился. Да и я сама удивилась своей вспышке.       Помолчали, глядя друг другу в глаза. Меня уже грызло смущение, и я начала втягивать голову в плечи.       — Почти как Вранка, — слабо усмехнулся Раск.       — Учусь у лучших, — проворчала я, чуть расслабляясь. Неуклюже отхлебнула чай, опять обожглась, скривилась. — А что, она так же говорила?       Он уклончиво повёл плечом.       — Ну…       — Вот слушал бы почаще, — посоветовала я гневно. — Она тебя тоже любит.       Что я ляпнула, дошло до меня только спустя несколько секунд. Тоже!.. Лицо вспыхнуло, я подскочила, как ужаленная, и начала копаться в шкафчике.       — Тут где-то было печенье… Было? Я вроде приносила. Ты доел?       Как сестра, я имела в виду, как сестра! Он ведь поймёт контекст? Он ведь не подумает?..       — Верхняя полка, — подсказал Раск. — Поищи рукой.       Всё ещё сгорая от стыда, я высыпала печенье в тарелку. Тише, Стайка, тише. Чего, собственно, так пугаться? Безобидное слово — "любит", много чего можно любить. Кошка Пчёлка вон тоже любит: мышей, гулять, спать у меня в ногах. И много кто любит здесь Раска, все по-разному. Отан, Вранка, Ромашка…       Я замерла прямо с печеньем у рта.       — Раск?       — М?       — Почему… — Я повернулась к нему. — Ты говорил, была зима? Январь?       "Младшие как раз в школу пошли, я все астры в огороде срезала…"       Он взглянул на меня снизу вверх.       — Да, — сказал задумчиво. — Это… довольно странно.       — Что — странно? — не поняла я.       — За городом было лето.       — За… что?       Все мои неловкие мысли и смущение смыло, как волной. Я снова села на пол, скрестив ноги, и поставила между нами тарелку с печеньем.       — Я перешёл мост, — медленно произнёс Раск. — Был момент, когда город остался… за спиной. Не знаю, как сказать. Один шаг, и вокруг… стало лето. Не только впереди, всюду, сзади тоже. А мост исчез.       Я хлопала глазами.       — Как? Совсем исчез?       — Нет. — Он смотрел в сторону. — Я там… Шаг назад — всё как раньше. Не знаю. Это как… какой-нибудь портал, как… в фильме. Видишь одно, заходишь — другое. Сложно объяснить.       Я попыталась представить. Встряхнула головой.       — Твой город… как он назывался?       — Ровен.       Верно. Город на букву "р".       — Его нет на картах.       Раск кивнул.       — Да. Больше нет.       — И тех месяцев… когда… — Я растерялась. — Ну…       Он запрокинул лицо, коснувшись затылком стены. Прикрыл веки.       — Не было. — Голос звучал совершенно безучастно. — Прожил… одну осень дважды.       — Как так?       — Не знаю. Из января в август. Сюда… я добрался к сентябрю.       Я посчитала на пальцах. Почти пять месяцев.       — Почему август?.. — спросила я шёпотом. Больше у себя, но он услышал.       Открыв глаза, Раск чуть подался вперёд. Склонил голову набок.       — Я думал об этом, — признался он. — Почему именно тогда? Последняя неделя августа. Не раньше, не позже.       Я невольно повторила и его позу, и птичий жест. Заметила, но не стала себя одёргивать.       — Что тогда было? — спросила. — Что-то случилось?       Он качнул головой.       — Нет. Ничего. Только… те сны.       — Сны? — насторожилась я. — Что за сны?       — А. — Раск с досадой поморщился, потёр висок. — Да. Этого… в фильме не было. Потом.       — Нет, погоди. Это были какие-то особенные сны?       — Почти. Правда, давай потом?       Я со смирением вздохнула.       — Давай.       Помолчали ещё немного. Чай стремительно остывал.       — Как думаешь, — я уставилась в свою кружку, не смея поднять глаза, — кто… снял фильм?       — Не знаю.       — У него есть режиссёр. Сценарист. Много людей…       — Стайка?       — А?       — Давай утром.       — Хорошо.       Кап. Кап. Наверное, по рукомойнику снаружи стучит вода.       — Ты устал?       Он криво усмехнулся.       — Пожалуй.       — Сможешь уснуть?       Молчание.       — Глянь… там, в ящике. — Махнул рукой. — Одной хватит.       В ящике стола и правда лежали лекарства. От головной боли, от тошноты, пластыри, уголь. И почти пустая пачка снотворного.       — И часто ты их пьёшь? — уточнила я. Раск уже вставал сам — тяжело, придерживаясь за стену, будто доски под ногами качались. — Не вредно?       Он только искоса глянул на меня, прежде чем запить таблетку водой. Не ответил ничего.       Впрочем, помогло быстро. Я только успела ополоснуть чашки и заварочный чайник, и вытряхнула мокрую пепельницу, а когда вернулась в домик — Раск уже спал. Как был, одетый, кое-как накрывшись спальником. В домике опять холодало: пока мы говорили, я растопила под присмотром Раска его печку, но она до безобразия быстро остыла. Мне отчего-то вспомнилось, что он рассказывал про гало, про костёр из стульев, про снег. И ещё: как он развёл для меня костёр тем туманным утром у реки.       Стащив со стула тяжёлое тёплое покрывало, я укрыла Раска до подбородка. Не удержавшись, чуть-чуть пригладила ему волосы. Хорошо, что он спал крепко.       Турбаза тоже спала. Свет на веранде был погашен, нижняя гостиная опустела — конечно, ребята давно ушли спать. На большом столе остались стаканы с недопитой газировкой, таз с крошками от чипсов, корзинка с конфетами. И пульт.       К счастью, проектор убирать не стали.       Я не сразу нашла кассету, не помнила название. Не сразу разобралась, как включить магнитофон и проектор, не сразу сообразила, что нужно перемотать к нужному фильму. Ещё и руки тряслись, и внутри было такое противное, тянущее чувство — потому что, на самом деле, я совсем не хотела смотреть. Не хотела пересматривать.       Чувство усилилось, когда я увидела знакомые кадры. Тошнота, отвращение, страх. Горло сдавило; я вжалась в диван, обняв себя руками, и кусала губы, заставляя себя смотреть. Не закрывать глаза. Не проматывать.       Всё равно что наблюдать за пытками.       Но мне нужно было увидеть всё заново. Уже другим взглядом, зная, что это случилось, на самом деле произошло, и человек, который выбрался из того пожара, спит сейчас в неуютном тёмном домике на краю турбазы.       Снаружи тянуло холодом, в черноте распахнутого окна шелестел мокрый сад — почти осенний, облетающий, пахнущий сыростью и дымом. Дождя не было, но было его эхо. Ночной ветер стряхивал капли с веток. Бросал в стекло.       Как ты выжил?       Мне хотелось спросить его ещё раз.       Какой была твоя сестра? Не в фильме, а взаправду? Какой была мать?..       Я всё же закрыла глаза, когда умер его отец. А когда открыла, то поняла, что щёки мокрые.       Если я теперь чувствую себя так, будто меня выпотрошили, и требуха лежит у всех на виду, то как себя чувствовал Раск?..       Вырвав несколько листов из блокнота Вильи — завтра извинюсь, если что, куплю ей новый — я тщательно выписала все имена из титров. В конце была указана электронная почта — "с любыми вопросами и предложениями обращайтесь" — выписала и её. Может, с компьютера Вранки в городе можно подключиться к интернету? Завтра узнаю.       Когда всё закончилось, я отмотала назад и заставила себя посмотреть ещё раз. Последний сеанс. Я больше никогда это не включу. Правда, Раск, никогда.       Потом, выключив магнитофон, я спрятала кассету на самом дне коробки.       Часы в коридоре показывали три ночи, когда я потащилась обратно через тихую, тёмную турбазу. Было мокро и скользко, чавкала и разъезжалась земля, всё затянуло туманом, и я чувствовала себя такой уставшей, опустошённой, что еле передвигала ноги. Но я не могла после всего просто подняться к себе в мансарду и лечь спать. Хотелось… увидеть его ещё раз. Дурацкое суеверное чувство — будто после этого жуткого фильма реальность могла стать такой же зыбкой, тонкой, хрупкой. Будто, если она треснет где-то там, на краешке живого мира у лесной опушки, и Раск исчезнет, и не вернётся, и сотрётся из памяти.       Как все, кого он любил.       Я просто увижу, что он мирно спит, и вернусь к себе в большой дом. Только бы он не проснулся раньше, не закрыл дверь. Не знаю, что я скажу ему, если он не спит.       Дверь была не заперта. Я снова толкнула её плечом, и она снова открылась, пустив меня внутрь. И я снова сдёрнула фонарик с головы, чтобы свет не резал глаза.       Раск спал. Кажется, в домике вообще ничего не изменилось с моего ухода — может, только стало чуть холоднее. Всё так же слабо пахло пайкой, старым кофе и бензином, всё так же стучали редкие капли в рукомойник. Ну да, подумала я, стоя у его кровати. Глупо было бояться, что он исчезнет. Нелепо, глупо и смешно.       Но мне стало лучше.       А потом я поняла, что больше не хочу никуда идти. Что ботинки отяжелели от грязи и дождевой воды, что штанины джинсов вымокли почти до колена, пока я продиралась по узкой тропке, вокруг которой всё заросло шиповником и крапивой, что турбаза сейчас так пуста, что кажется брошенной, а Вранка в мансарде давно спит, и в доме погашены все огни. Что я устала и вымоталась, и чувствую себя ужасно одинокой, и стоит только уйти отсюда — опять станет трудно дышать от тревоги и этой мерзкой, ползучей жути, не отпускающей меня после фильма.       Что я просто хочу спать, а на кровати хватит места. И старые походные штаны, которые Раск давал мне, когда я кувыркнулась в водопад, так и висят на спинке стула.       В конце концов, мы же спали в одной палатке. Что такого? Он не был против.       Может, я даже проснусь раньше.       С трудом стащив джинсы, я переоделась и, постояв ещё секунду, нырнула под покрывало. И почти сразу перестала дрожать.       Тепло.       Всё-таки я уткнулась в его рубашку носом — всего-то на секунду — прежде чем провалилась в сон.