Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      К полудню они только спустились с холма. Ещё через час — перешли мост.       Лиска совсем выбилась из сил; поначалу Раск устраивал ей передышки, всё чаще и чаще, сестра бодрилась, как могла, они разделили шоколадку и выдули половину термоса с тёплым чаем. Последние метров семьсот он просто тянул её за собой, как баржу, а она безвольно висела у него на руке, едва перебирая ногами. Даже не хныкала — просто закрывались от усталости глаза.       Если бы он мог, он понёс бы её. Но сейчас он тоже слишком выдохся. Горели невесть откуда взявшиеся мозоли на подошвах, болели забитые икры, ломило плечи, страшно чесалась взмокшая под рюкзаком спина. И ещё душил запах гари. Всё вокруг провоняло гарью, дымом, копотью, так что хотелось чихать. Наверное, облако от пожара тащило вниз, туда же, куда шли они.       Тишина вокруг была абсолютной. Холодной, тяжёлой и безбрежной, как пасмурное небо над ними.       Раск понимал, что им пора искать убежище. Лиске нужен сон, как можно скорее, и отдых в тепле, обоим нужен горячий обед. У них есть газовая горелка, консервы и немного еды, у палатки есть "юбка", которую можно завалить снегом, в спальниках они могут согреться в небольшой минус, но этого точно хватит? Ему, может, хватит, а Лиске? Она меньше и намного слабее. И неизвестно, что будет с погодой через час или три.       Они тащились по частному сектору, сестра уже почти падала с ног, а Раск вертел головой, высматривая подходящий дом. Нужна печная труба, так? И что-то небольшое, наверное, старое: почему-то ему казалось, что так будет проще.       В одном из дворов, за увитой сухим, почерневшим хмелем калиткой, он углядел у дровника старый топор.       Сложнее всего было пробраться внутрь. Он не хотел разбивать окно, а дверь никак не поддавалась — даром, что выглядела обшарпанной, хлипкой и старой. Ещё и Лиска вдруг проснулась. Маячила сзади, что-то бормотала, вскрикивала, даже пыталась оттащить его за рукав.       — Раск, не надо, — она чуть не плакала. — Пойдём. Это же чужое!       Должно быть, он выглядел жутко, бледный от усталости, чумазый, взламывая топором чей-то дом.       Как быстро они одичали.       В конце концов, болезненно хрустнув напоследок, дверь отворилась. Она оказалась закрыта на большую железную защёлку изнутри. Выходит, подумал он отстранённо, глядя в грязноватую, заставленную пустыми горшками, граблями и лопатами прихожую, те, кто жил здесь, пропали прямо из дома. Не выходя наружу, как Илька…       Или умерли внутри. Как отец.       — Вот так, — сказал он Лиске, за руку заводя её себе за спину. — Не выглядывай, пока не скажу, хорошо?       Она испуганно закивала.       Можно было просто оставить её подождать, на крыльце или в холодной прихожей, но он боялся потерять её из виду. Вдруг исчезнет и она? Пока её маленькая ладонь в его руке — она рядом.       Как быстро он привык, что мир сошёл с ума.       Лиска семенила следом, послушно держась за спиной, пока Раск медленно, осторожно открывал двери, одну за другой. Вытертые дорожки поверх поскрипывающего, крашеного в коричневый пола, засиженные мухами окна и нежно-голубой сервиз за стеклом в буфете, кружевные салфетки — на телевизоре, полках, тумбочках, даже на спинках кресел. Герани и фиалки на подоконниках помёрзли и высохли; в раковине осталась недомытая кастрюля — на дне её тускло мутнел лёд. Кто бы ни жил здесь раньше, дом пустовал не первый день.       Самое главное, здесь была печь. Большая, грузная, белая с намалёванными на боку зубчатыми васильками и наивными ромашками. Раск только надеялся, что растопка такой печи не сильно отличается от тех, с которыми он уже имел дело.       — Посидишь пока в кресле? Лис?       Лиска слабо засопротивлялась. Кажется, ей тоже было страшно от него отрываться.       — Ты куда, — её взгляд тянулся за ним, как подсолнух тянется за солнечным светом. — Я с тоб…       Но сил трепыхаться всерьёз у неё уже не осталось.       Когда он вернулся с дровами, она уже спала, свернувшись в старомодном кресле клубком, сложив голову на подлокотник. Даже варежки и шапку не успела стянуть.       Он и сам едва держался. Слипались глаза. Только почему-то, чем больше он замедлялся, чем чаще замирал, просто сидя на коленях перед печью — нельзя спать, пока в топке всё пылает — тем больше в нём разгорался страх.       Мама всё ещё где-то там, одна. Они не ищут её, они теряют время. Каждая их секунда здесь — это её одиночество, боль, страх там. Тик-так, тик-так. Но дрова ещё только занялись, и Лиска спит, и он не может её нести.       Мама может вернуться. Если мама в городе, то видела пожар.       Почему сгорел тот дом? Он, Раск, сделал что-то не так? Это, должно быть, дымоход, другого огня под крышей нет. Искра, перегрев, загорелась сажа. Если он сделает что-то не так здесь? Они уснут и не проснутся. Он обещал сберечь Лиску.       Его тряхнуло; дёрнув головой, он заставил себя сесть прямо. Чуть не уснул на месте, стал заваливаться набок, вот дурак. Спать нельзя.       Никто не знает, где они.       Город мёртв, пуст. Если они уйдут?.. Он мог бы увести Лиску. Что там, снаружи? Весь мир теперь такой? Или где-то ещё есть люди?       Наверное, наверху до сих пор горит. Большое кострище, которое никто не потушит. Пламя может перекинуться на другие дома. На лес. Может перейти реку?       Страх опутывал внутренности проволокой. Резал, кололся, стягивал кольца туже, туже. Так больно.       Эта болячка, которая выжгла город, этот холодный белый ужас, тишина, в которой всё растворилось, как в щелочи — она теперь везде, навсегда? Она может перейти реку?       Она перейдёт реку с ним?..       В доме было две спаленки — маленькие, узкие, будто сундуки — и он стащил с кроватей и тяжёлые матрасы, и лоскутные одеяла, чтобы бросить на пол перед печкой. Лиска так и спала, как кукла, не проснулась, даже когда он запнулся о коврик и чуть не упал с ней на руках. Стащив с неё промокшие варежки, Раск накрыл её спальником до самого носа.       Потом, выбрав ведро почище, набрал во дворе снега и поставил на печную плиту.       Они умрут. Оба, и он, и Лиска, он никого не сможет спасти. Он никого не спас раньше, с чего бы получилось сейчас?       Всё и случилось из-за него. Его вина, его вина. Его.       Он никогда не хотел, чтоб так вышло. Почему? Почему?       Значит, хотел.       Он даже маму найти не может. Не знает, как. Не понимает, с чего начать.       Раск зажмурился, остановившись посреди комнаты, и крепко сжал кулаки. Кружилась голова. Дико, до тошноты колотилось сердце.       Он растащит заразу дальше. Как чумная крыса. Он сам — чумная крыса.       Их никто никогда не найдёт. Они не проснутся, и никто не узнает.       Поленья трескались, рассыпаясь в угли. Раск поворошил кочергой, потянулся к задвижке, ещё раз потянул, проверил, что открыто; рука застыла в воздухе. Дождаться, пока угли прогорят, потом прикрыть, чтобы жар не улетал в трубу — так правильно. Но сделать одно движение — закрыть, пока горит… Угарный газ — ни цвета, ни запаха, люди вдыхают и умирают во сне… Если…       Лиска не виновата. Она-то — за что?.. Она просто маленькая. И она не сможет одна. Он ей нужен.       Мама не сможет одна. Они должны её поискать.       У него не получится.       Лучше бы он умер. Лучше бы никогда жил.       Сестра что-то залепетала во сне, поворачиваясь на другой бок; зашуршал спальник, скрипнул матрас. Раск посмотрел на огонь. Поднял глаза на печную задвижку.       Лиска не виновата.       Он же обещал.       Обещал.       Когда он проснулся, за окном уже плыли ранние сумерки, холодные, полные мягкой синевы. И вроде бы шёл снег.       В доме чуть потеплело.       Раск выбрался из спальника, стараясь не потревожить сестру, и снова занялся печкой. Но, наверное, он всё-таки издавал слишком много шума: то заденет табуретку, то споткнётся о чужую обувь, то стукнет заслонкой — трудно быть тихим в чужом доме почти в темноте; а может, Лиска просто выспалась, и сон её стал чутким.       — Садись сюда, — сипло сказал Раск, обернувшись. Она сонно наблюдала за ним, кутаясь и зевая в ладонь. — Сейчас нагреется.       Она послушно перебралась поближе к огню. Но так и сидела вялая, дрожащая, нахохленная, точно приболевшая птичка.       Он и сам чувствовал себя не очень. Тело казалось деревянным, раскалывалась голова, тянуло мышцы, в горле начинало першить. Ужасно хотелось поспать ещё. Но дом пока не согрелся, а живот урчал от голода, и Раск тихо злился на себя: надо было сразу что-то приготовить.       Хоть боль внутри ослабла. Не то чтобы прошла совсем — просто страх остыл и загустел, и облепил всё изнутри мазутом. Но не жёг и не резал, как три часа назад.       Раск подвесил фонарики на люстру, потом, покопавшись в кухонных шкафах, отыскал небольшую сковородку, деревянную лопатку, доску, ножи. Мыть посуду нечем, рассудил он, не снегом же, а эту можно и не мыть. Хозяевам уже всё равно; неприятно даже думать об этом, правда, но ведь так? Так.       — Почистишь? А я зажарю.       Лиска заторможенно кивнула, принимая из его рук луковицу и зубчик чеснока.       У неё были холодные пальцы.       Ужин приготовили на газовой горелке. В сухом зимнем воздухе сначала, перебив вонь гари от их одежды, разошёлся аромат жареного лука, чеснока, разогретой тушёнки; а потом наконец-то начал прогреваться и дом. Он пах выдохшимися духами, лекарствами, мылом, почему-то сеном. Тоскливо и сладковато.       Раск, пытаясь отвлечься от снова накатывающей тревоги — снег за окном всё падал, и поднимался ветер — невольно попытался представить себе старушку, которая тут жила. Вязаные прихватки, разномастные, уродливые куколки за стеклом в гостиной, клеёнчатая скатерть на обеденном столе, вырезанные из старых журналов балерины и танцовщицы, прилепленные к краям трюмо. Но фотографий не было, и фантазия буксовала.       Как можно стереть человека, которого ты даже не знал?..       — Фу. — Лиска с брезгливым отчаянием перебирала вилкой. — Гадость.       — Что такое?       — Тут лук.       Он удивился:       — Ты же ешь лук.       — Огромный. — Она скорчила капризную рожицу. — Ты его… топором рубил, что ли.       У Раска на миг перехватило дыхание. Это она у мамы подхватила, точно — та иногда подначивала папу в кухне, когда он резал овощи. Они вообще часто подначивали друг друга, но между ними это было не обидно, скорее, весело. А Лиска нахваталась их шуток без разбору.       — Давай мне. — Он вздохнул и полез ложкой в её тарелку. Лиска отдёрнулась.       — Я сама!       Лицо у неё стало такое, будто она сейчас заплачет.       — Тебе же не нравится.       — А ты не трогай.       Раск отодвинулся.       — Ладно.       К концу ужина совсем стемнело, и слышно было, что усилился ветер. Что-то беспрестанно поскрипывало, хлопало, царапало окна, и гул нарастал, а потом дом, казалось, вздрагивал. И Лиска вздрагивала, жалась, то и дело посматривая на крышу. В течение получаса Раск то и дело выходил на улицу: в туалет, за дровами, за снегом, — и раз за разом его чуть не сдувало с обледенелых ступенек, а в прихожей приходилось стряхивать с себя всё больше снега.       Лиска следила, как он шатается туда-сюда, с растущей тревогой.       — А когда пойдём? — в конце концов не выдержала она. — Скоро?       — Мы не пойдём, — спокойно ответил Раск.       Она даже растерялась. Вытаращила глаза.       — Но как же… Ты же… — Обиженно вскинулась. — Ты обещал!       — Посмотри, что там творится. Куда мы пойдём? До ближайшего сугроба?       Лиска и впрямь обернулась на окно. Губы у неё начинали дрожать.       — Но мама…       — Надо подождать.       — Но мама же…       Раск с трудом сдержал тяжёлый вздох.       Ему и самому было паршиво. Невыносимо, отвратительно торчать здесь, с каждой минутой ощущая, как надежда — и без того призрачная — тает, истончается. Им ни за что не найти маму живой. Им просто её не найти — не в темноте, не в такую метель; даже если оставались следы, их уже занесло снегом. Он, может, рискнул бы пойти, поискать в одиночку, наверное, да, рискнул бы. Но с Лиской? Он ведь отвечает за неё. Ему снега чуть выше лодыжки, а ей по колено, она будет вязнуть, падать, мёрзнуть, она просто слабее. А он ослабнет, пытаясь помочь ей.       Оставить Лиску здесь? Нет. Нет, нет, нет. Он глаз с неё не спустит. А вдруг он не вернётся? Ни за что.       С какой стороны ни смотри, всё одно: им надо держаться вместе, а выходить опасно. Пока не стихнет метель.       Лиска сосредоточенно грызла костяшки пальцев. Снова подняла на Раска умоляющие глаза.       — Ну пожалуйста, — попросила она тонким дребезжащим голосом. — Пожалуйста, пожалуйста! Пойдём!       Он сел на пол, напротив неё, не зная, что сказать. Беспомощность и нежность, и жалость, и горе — всё слиплось в один снежный ком, и тот наглухо перекрыл горло. Сердце щемило.       — Лиска…       — Я не помешаю, — она замотала головой. — Честно-честно! Я буду быстро идти!       — Лис, сейчас нельзя выходить.       — Но почему?! — она почти взвыла. — Ты обещал! Обещал, что пойдём!       — Погода поменялась.       — Ты… ты… — Лиска моргала и кривила губы. — Ты просто не хочешь! Ты боишься, а… А мы тут в тепле, а мама…       Ещё немного, и она снова разревётся навзрыд, подумал Раск почти отстранённо. Мысли текли, словно водичка сквозь слои марли — по капле, с запозданием.       — Лис, а вот давай не обижать маму, — сказал он вдруг.       — Что? — она уставилась на него, открыв рот.       — Ты помнишь, кто наша мама?       Она захлопала глазами, явно сбитая с толку. Несколько секунд морщила лоб, собираясь с мыслями.       — Бо… ботаник? — пробормотала неуверенно.       Раск серьёзно кивнул.       — Это конечно. А ещё?       — Ещё?..       У Лиски снова страдальчески повело губы и брови. Раск потянулся, кончиком рукава осторожно провёл под глазами, сдвинул со лба чёлку. Это ещё на несколько секунд отвлекло сестру от подкатывающей истерики.       — Ещё мама альпинистка. Знаешь, что это значит?       Она, наверное, тоже соображала сейчас как сквозь вату. Но это было даже на руку — у него получалось идти на шаг впереди.       — Это значит, — сказал Раск, выждав несколько секунд, — что она очень крутая. Между прочим, знаешь, на какие горы она ходила? На самые большие и страшные, где наверху только снег и нет кислорода.       — Как — нет?       — А так. Он не долетает. — Он не переставал мягко гладить её по голове, по плечу, по руке — Лиска, кажется, даже не замечала. — Там даже дышать нечем. Там огромные дядьки, как шкаф, падают и плачут, и ползут назад. И метели там такие, что может с горы сдуть. Представляешь?       Сестра слушала, глядя на него во все глаза.       Мамины горы для неё так и остались абстракцией: мама покинула высотный альпинизм, когда Лиска была совсем крохой. Это Раск всё детство и гордился, и втайне переживал, хоть родители и старались от него скрыть, что она занимается чем-то опасным. Тревога всё равно просочилась тонким ручейком: может, от папы, может, из книжек, может, из подслушанных ночных разговоров по телефону. Так или иначе, он как-то рано понял, что мама может не вернуться.       Для сестры семья была нерушимой, как скала. Родителей приходилось делить только со старшим братом.       — А мама?.. — спросила Лиска.       — А мама, — Раск легонько щёлкнул её по носу, она от неожиданности фыркнула и растерянно улыбнулась, — захотела и поднялась туда. И стояла там наверху, как… как королева. Смотрела на мир с высоты, на которой летают самолёты. Выше облаков. Представила?       — Выше облаков?       Лиска изо всех сил пыталась представить. Видно было по её лицу.       В печи трескалось полено.       — Вот так, — осторожно продолжил Раск, внимательно наблюдая за сестрой. — И ты думаешь, наша мама, вот такая мама, пропадет просто посреди города? Вот так легко? Сдастся? Заблудится?       Лиска распахнула глаза, вмиг рухнув из "выше облаков" на землю. Лицо снова плаксиво, жалобно скривилось.       — Но она… Она же…       Раск напряжённо ожидал её реакции. Как кот, выслеживающий мышку у норы, или шахматист в сложной партии.       — Почему она не приходит? Если... — Лиска сглотнула, — если...       Да. На это он и рассчитывал.       — Может, у нее сломалась машина? — Раск небрежно пожал плечами. — Или там… аккумулятор сел. Знаешь, такое бывает. Альв… мама говорила, что она не всегда заводится в холод. И тогда надо снять аккум и дать ему полежать в тепле.       Альва и правда что-то такое говорила, он припоминал. Внутри вдруг вспыхнул слабый-слабый огонёк надежды: а если правда?       — А… сколько надо полежать? — уточнила Лиска, сосредоточенно хмурясь.       — Не знаю. — Он правда не знал. Не был уверен. — Наверное, долго. Ночь… даже сутки.       Её лицо вытянулось.       — Так много?       Если машина подвела, мама могла бы вскрыть чужой дом — так же, как они. У нее точно были с собой в багажнике тёплые вещи, горелка, спальник, консервы, газ. Нужно время, чтобы согрелся дом: если он остыл до уличной температуры, даже с хорошей печью это не случится быстро. И, уж наверное, аккумулятор нельзя ставить близко к огню или на печку. Нужно ждать.       В самом деле, почему он не подумал об этом раньше?       И тут же в груди похолодело от мысли: если мама там, в городе, если она всё это время пыталась вернуться, если она, может быть, почему нет, даже смогла завестись — тогда она видела пожар. Уж точно заметила дым, его наверняка была целая туча. Что она подумает, если приедет к дому и обнаружит тлеющие угли? А их следы замело. В такую метель и овраг заметёт доверху. Что она решит?       С другой стороны, она может быть ещё в городе. Пройдёт ли машина вверх по холму по снегу, в такую метель? Вряд ли. А подниматься пешком, ночью, в такую погоду — ужасная глупость. Ветер на склоне сильнее, и на лесной дороге куда проще сбиться с пути. Станет ли мама рисковать?       — Но… — Лиска что-то посчитала на пальцах и переполошилась. — Прошло больше!       — Так мороз был, ей надо было заночевать. — Раск снова задумчиво погладил её по голове, снова убрал чёлку. — Темнеет рано… Одно, другое, знаешь, как время летит?       — Как?       — Быстро. — Он усмехнулся. — Вот говорю тебе, она сейчас где-нибудь сидит в доме, как мы. Пережидает метель.       — Правда?       — Ага.       Всё зависит от того, верит ли мама в него. Поверит ли, что он справился и вытащил сестру? Что они живы и в безопасности? Если да, она тоже убережёт себя, и утром, завтра, они найдут друг друга.       Если нет…       Лиска всё так же — взволнованно, с надеждой, с недоверием, с испугом — глазела на него.       — А что… нам тогда делать? — спросила она неуверенно.       Раск взглянул на печь, на чёрную гладь окна, в которую ветер швырял снег. На сестру. Она, похоже, вполне согрелась — на щеках проступил здоровый румянец.       Поверит мама в него? Он должен в неё поверить. Хотя бы попытаться.       — Тоже ждать, — сказал он. — И поспать. Завтра… длинный день.       Легко сказать — поспать; уложить полную тревоги и нервной энергии восьмилетку, отдохнувшую днём, совсем другое дело. Тем более в чужом, незнакомом доме, где так страшно оставаться в тишине и мраке.       В конце концов Раск махнул рукой и позволил Лиске всё. Они вытащили из рюкзака батарейки и включили все фонарики — и свои, и парочку тех, что нашли в доме. Они открыли каждый сундук, каждую коробку, каждый ящичек, залезли даже в трюмо и шкатулки со старушкиными сокровищами — любопытство пересилило стыд. Лиска нацепила на себя все колечки — несколько из них даже подошли ей, то ли делали их на детей, то ли старушка, хозяйка этого дома, была совсем уж сухонькой, маленькой, как школьница. Бусы из зелёных стёклышек, речного жемчуга и янтаря свисали Лиске до самого живота, пришлось окрутить ими шею дважды; гранатовые привели её в восторг, и она долго любовалась гладкими полупрозрачными камешками на просвет. Когда добрались до сундука с одеждой, Раск уже и сам решил подурачиться: набросив на плечи побитую молью шаль и натянув очки без стёкол, он стал разговаривать с Лиской самым тонким голосом, какой только мог изобразить, шамкать и прихрамывать, а сестра прыскала со смеху, хватаясь за живот. Сама она тоже принарядилась: обернулась в яркую цветастую рубашку, подпоясалась шарфом, так и не сняла бусы, а на голове Раск скрутил ей роскошный тюрбан из платка и помог украсить его брошками.       Потом они нашли две длинные картонные втулки от каких-то рулонов и долго с гиканьем носились по сумрачному дому, спотыкаясь о пороги, врезаясь в углы и поскальзываясь на вязаных дорожках, и сражались, будто на мечах. Потом — рассматривали вырезки из газет, но это быстро надоело: сплошные рецепты, советы по хозяйству и истории про серийных убийц. В большой картонке на шкафу нашлись ёлочные игрушки, и ещё некоторое время раскрасневшаяся после беготни Лиска рассматривала их, вздыхая и вглядываясь в отражения.       — Лис, смотри что!       Она обернулась, чуть не выронив стеклянную шишку.       — А? Ой! Ого!       Коробка, оклеенная выцветшими до желтизны обоями в плохо различимый цветочек, была доверху наполнена играми. Очень разношёрстными: там были и "слова" с россыпью пластиковых букв и разноцветным полем, и лабиринты с бродилками, аккуратно вырезанные из коробок от сухих завтраков, "блошки", и детское лото, и маленькие деревянные шашки. И много-много каких-то потерянных фишек, фигурок, деталек — уже не поймёшь, к чему они когда-то относились.       Наверное, подумал Раск, рассматривая содержимое коробки, у этой бабушки есть внуки.       Наверное, они не приезжали давно.       Больше всего Лиску восхитила большая бродилка, которая немного напоминала старинную карту мира — она заняла метра полтора на полу, и им приходилось ползать вокруг неё на четвереньках. Сгибы вытерлись до ветхости, у игровых фигурок облупились носы, но Раску и самому понравилось, как всё придумано и нарисовано: красиво. Нужно было совершить кругосветное путешествие по выдуманному миру, где жили русалки и огненные орлы, летучие львы и сырные человечки, и у каждого народца полагалось заработать право на проход.       Сестра погрузилась в игру, как в хорошую, длинную сказку.       Над картой они провели ещё несколько часов — пока у Лиски не начали слипаться глаза.       — Хочешь, завтра доиграем? — предложил Раск, заметив, как она клюет носом.       Поначалу она мотала головой и пыталась бодриться, но, когда вопрос прозвучал в третий раз, сдалась. Кивнула.       Раск посидел с ней рядом, пока она засыпала, завернувшись в спальник и обняв своего пёсика; у печки всё ещё было теплее и уютней всего. Потом снова занялся делами: проследить за топкой, набрать снега, чтобы утром сделать чай и умыться. Но вместе с сестрой будто бы уснуло и всё остальное, дом снова обернулся чужим и неуютным, даже жутким, и Раску враз стало тускло, одиноко, больно. Будто оживление последних часов было просто сладким мороком, обманом, а теперь проступили горечь и серость — настоящие, хоть и неприглядные.       Снаружи гулко завывал ветер.       Всё безнадёжно. Слишком много времени прошло. Будь мама жива, она подала бы знак. Что-то придумала бы, чтобы показать им: они не одни. Она никогда не сдалась бы, ни за что не выжидала бы сутки, зная, что они там не находят себе места от страха и тоски.       Её больше нет.       Усталость навалилась на него горой мёрзлой земли, и Раск едва дотащился до своего матраса у печки. Закопавшись под одеяло и спальник, он легонько коснулся пальцев сестры — едва-едва, чтобы просто ощутить, что она здесь, рядом — и та вдруг приоткрыла глаза. Может, спала некрепко, а может, он её всё-таки разбудил.       Фонарик едва светил под потолком. Раску казалось, что он мерцает — наверное, казалось. Очень уж тянуло в сон.       — С ней всё хорошо? — шёпотом спросила Лиска. — Правда?       — Правда, — без колебаний соврал Раск.       — И она нас найдёт?       Он кивнул.       — Или мы её.       — Завтра?       — Завтра.       — Всё будет хорошо, — сказала Лиска. Совсем как мама.       Он улыбнулся ей, и она успокоенно закрыла глаза.       Если к утру утихнет метель и станет ясно — может, мама увидит дым, тянущийся от их домика?..       Если она ещё жива.       А утром ветер и правда начал стихать. Дома стало совсем тепло, оба выспались, лапша, обжаренная с тушёнкой и луком, была хороша на вкус, и Раск даже попробовал сварить себе кофе. Лиска приободрилась, таскала везде с собой игрушку, мурлыча что-то под нос, снова с интересом разглядывала старушкины украшения, картинки, книжки. В конце концов, в очередной раз выглянув наружу, Раск понял, что погода наладилась.       К тому времени у него уже созрел план — ну, что-то вроде плана, если говорить честнее.       — Лис, а знаешь, что я придумал?       Она с готовностью уставилась на него.       — А?       — Пойдём наводить шороху.       Лиска расширила глаза.       — Это как?       Он рассказал.       Жечь костры. Топтать тропы. Свистеть и горланить! Раскладывать записки — нет, даже не записки, а плакаты, транспаранты! Пусть мама знает, где их искать. Лиска с готовностью бросилась за цветными карандашами, ручками, ножницами — они видели их в старушкином столе вчера — и следующий час они вместе резали из картона и старых журналов большие стрелки, чтобы пришпиливать их к заборам, деревьям и столбам.       Он умолчал о том, чего боялся. О чём думал на самом деле: может, уже и некому их искать. Это они поищут следы, поищут машину; может быть, он поймёт, сообразит, что случилось. Два-три дня, или даже пять — они могут возвращаться сюда, в тёплый безопасный дом. В дровнике пока много дров, а запасы круп, тушёнки и газа несложно пополнить, если пробраться в какой-нибудь магазин. Только надо больше чистых вёдер, чтобы топить снег. А потом, если ничего не изменится, он уведёт Лиску из города. Где-то ещё должны быть люди, их просто надо найти. Не может быть, что весь мир опустел.       В первую вылазку они вышли ближе к обеду. Совсем потеплело, мороз уже не щипался, ветер спал, а среди облаков ярко и нежно голубело небо.       — Пока-пока, домик! — Лиска весело помахала крыльцу. — Береги себя!       — Мы ещё придём, — сказал Раск, беря её за руку. Сестра дурашливо улыбнулась до ушей и замахала ещё энергичнее.       — Мы ещё придём! — пообещала она.       Сначала Лиска была полна энтузиазма, даже шла вприпрыжку. Найденная у старушки сумка-почтальонка, набитая стрелками и листами бумаги, хлопала её по бедру. В комбинезоне, в пуховике, в шапке и капюшоне, замотанная в два шарфа, сестра напоминала суетливого пингвина — только почему-то цветного.       Но было тяжело идти по мягкому, рыхлому снегу. Даже Раску, а Лиске и подавно.       Быстро стало жарко. Снег лип к обуви и штанам, забивался в шнуровку, таял. Раск то и дело обеспокоенно посматривал на Лиску: как она? Но она только сопела и упрямо пробивалась вслед за ним через сугробы, вцепившись в лямку сумки. Щёки у неё стали как помидоры.       — Устала?       Помотала головой.       — Хочешь, вернёмся?       — Нет!       Довольно скоро они обнаружили, что канцелярские кнопки не втыкаются в забор и не крепятся к дереву, а найденный в ящике стола клей-карандаш намертво высох.       — И что нам делать? — расстроилась Лиска.       — Может, скотч? — предложил Раск.       — А у тебя есть?       У него не было.       Они всё ещё были в глубине частного сектора на окраине, и Раск, озираясь, мучительно пытался вспомнить, какой дорогой они с мамой ездили до супермаркета. Может, где-то поближе есть магазинчик? Может, удастся вскрыть дверь?       Километры, которые так легко преодолеть на машине, которые он легко отмахал бы пешком ещё пару недель назад, теперь казались нескончаемыми. И всё вокруг было одинаковым: белым, заснеженным. Он даже не мог сказать с уверенностью, в какой стороне центр, набережная, их квартира.       — Пойдём! — тормошила Лиска.       — Подожди, мне… подумать надо.       Он посмотрел назад — на длинную цепочку глубоких следов. Перевёл взгляд на небо, отыскал, где за тонкой пеленой облаков прячется солнце.       — Ты не думаешь! — рассердилась Лиска. — Ты просто стоишь!       И она сама зашагала вперёд, пошатываясь, по колено утопая в снегу — теперь не баржа, а гневный маленький ледокол.       В тот день они прошли совсем мало. Едва начало темнеть, Раск развернулся и, не слушая хныканье и уговоры Лиски, потащил её назад. Но на одном из дальних перекрёстков он успел приметить аптеку, киоск у остановки и маленький магазинчик — это, пожалуй, было хорошим знаком. Всё-таки они шли вглубь города, а не наружу.       Им нужно отыскать городскую карту. И добыть ещё еды.       До дома они добрались совсем измученные. Лиска, правда, чуть ускорилась, заспешила, когда увидела знакомую крышу: в ней вспыхнула надежда, что мама уже там, внутри, каким-то неведомым образом вычислила, где они, и пришла. Но, конечно, надежда обернулась горьким разочарованием. Дом был пуст, никто не ждал их, и Лискины плечи обмякли, как у тряпичной куклы.       Раск почти содрал с неё промокшую одежду, заставил переодеться в сухое и поесть. Ни вчерашняя игра, ни камешки в старых бусах, ни ёлочные игрушки её теперь не интересовали. После ужина и чая она просто обняла своего плюшевого щенка и свернулась под спальником.       — Завтра ещё пойдём, — попытался приободрить Раск. Лиска только вяло кивнула.       Но на утро, хоть уже и не было прежней радости, вернулась решимость. Сестра собиралась, будто маленький воин на битву, непривычно молчаливая и сосредоточенная, упрямо сдвинув брови.       Вторую вылазку они начали совсем рано. Погода помогала, выглянуло солнце. Раск захватил с собой побольше чая и перекусов, пенку, чтобы сидеть, компас и лом, а ещё — запомнил адрес, где они жили. Земляничная, дом сорок.       Теперь он следил за названиями улиц, чтобы не сбиться с пути.       В этот раз они прошли дальше. Было проще идти по старым следам, а ещё, кажется, от тепла и солнца начал оседать снег. Хотя бы он стал не такой рыхлый.       Стрелки и записки они придумали привязывать шпагатом к деревьям. Шпагат нашёлся утром у старушки — огромный моток; Лиска бережно погрузила его в свою сумку. А ещё Раск поручил ей свистеть почаще, что она и делала теперь на каждом углу, важно выуживая свисток из складок шарфа. Довольно скоро у Раска зазвенело в ушах.       — Может, лучше споёшь? — вдруг предложил он. Лиска сконфузилась.       — А ты?       — Я песен не помню. — Он покосился на её погрустневшую мордочку. — Могу попытаться.       Она чуть оживилась.       — Просто повторяй за мной! Там легко.       Не очень-то удобно петь, когда идёшь по снегу, то и дело проваливаясь выше щиколотки, так что Лиска временами задыхалась и глотала слова. Но она старалась, и голос был звонкий, и уши от него не резало, как от свистка. А когда Раск, послушав немного, припомнил слова и включился в припеве, сестра чуть не подпрыгнула весёлым мячиком, радостно на него взглянула и стала стараться больше.       Вторая песенка случайно превратилась в кричалку.       — Весело шагаем! Топ-топ-топ! — вопила Лиска в ладони, как в рупор. — А за нами кот бежит, хлоп-хлоп!       Раск хохотал, зажимая уши.       В этот день они прошли больше и дальше, и много шумели, и оставили много стрелок. Но не нашли никаких следов мамы. И снег превратился в кашу, а потом каша начала подмерзать. На обратном пути, когда уже вечерело и оба устали, Раск наконец решился достать лом. Он всё надеялся наткнуться на тот большой супермаркет, но, похоже, они шли в каком-то другом направлении; а взятых из дома консервов оставалось всё меньше, а в кухне у старушки были только макароны, сухари и варенье. Некуда деваться. Им нужна еда.       Выломать дверь оказалось куда сложнее, чем он думал.       Выходит, с домом им повезло — просто там задвижка висела на соплях. Нормальные двери держались крепко. Раск пробовал и пробовал, пока Лиска жалась и скулила за спиной, и бросал, отчаявшись, чувствуя себя беспомощным и бесполезным. И, дойдя до другого магазина, пытался снова..       В конце концов ему повезло с дверью маленького продуктового — четвёртой по счёту. Она просто была не заперта.       Раск едва сунул нос внутрь и отшатнулся. Внутри было прохладно, но вонь всё равно стояла несусветная.       — Жди здесь, — сказал он Лиске.       Дыша через раз, сквозь шарф, он быстро начал скидывать в рюкзак консервы, соусы, приправы, брикеты с лапшой, пакеты с крупами, шоколадки — что попадалось на глаза в полутьме, подсвеченной фонариком. Вокруг холодильников поблёскивали тёмные лужи, овощи и фрукты превратились в осклизлую подмороженную массу — Раск сунулся было поискать лук, но увидел и передумал.       Рюкзак быстро стал весить столько, что он едва выволок его наружу, к перепуганной бледной Лиске.       — Что там? — спросила она дрожащим голосом, не сводя блестящих глаз с двери.       — Ничего, — невозмутимо ответил Раск, затягивая стропы.       — А что… пахнет?       — Подглядывала? — догадался он. — Сунулась внутрь?       Она виновато кивнула.       — Тебя… Ну… Там…       Ей было очень страшно, понял Раск, глядя, как она переминается с ноги на ногу. Страшно оставаться одной в темноте, на молчаливом заснеженном перекрёстке, в окружении пустых окон и мёртвых фонарей, и страшно заходить внутрь. А ещё и за него, наверное, страшно — от этой мысли в нём вдруг плеснулась такая нежность и жалость, что в груди стало тесно.       Он сел перед ней на корточки и проникновенно заглянул в глаза — снизу вверх.       — Ты даже не представляешь, — прошептал он. — Что я видел!..       Лискины глаза расширились.       — Что?!       — Захожу я внутрь, и сначала так тихо, темно, никого, а потом слышу — шурх, шурх… Что-то скребётся в углу… Шуршит…       Осторожно взяв Лиску за ладони сквозь варежки, он ощутил, как она напряглась.       — А потом — пух! — он дохнул ей в лицо, и она дрогнула. — Розовая мышь с ушами слона! Ростом с терьера! Представила?       Лиска онемела. Потом возмутилась:       — Врёшь! — и заморгала. — Ты шутишь!       — Вру, — сознался Раск, потирая ей руки. — Шучу. А ты чего думала? Там картошка в магазине испортилась.       Она невольно заулыбалась — наверное, всё же представила мышь.       Тонкий запах гниения преследовал его до самого дома. Застрял в носу, пропитал шарф и куртку. Но зато ужин в тот вечер у них был как у королей.       Спустя пять дней в старушкином доме в них не осталось ничего, кроме упрямства.       Раск проснулся утром с тяжёлым сердцем. Надо уходить. Прошла неделя — что бы ни случилось с мамой, она уже не вернётся и не найдёт их. Нельзя больше обманывать себя надеждой, время идёт, дров всё меньше. А вдруг Лиска заболеет? Вдруг заболеет он сам? Он даже не представлял, что хуже.       Нужно уходить. Искать живых людей.       Вчера в маленькой книжной лавке он наконец-то нашёл карту города. Всё это время они совсем немного не доходили до центра: просто не хватало ни сил, ни короткого зимнего дня. А большой супермаркет обходили кругом с востока. Чтобы добраться до трассы, им нужно уйти ещё дальше на восток, или сильно на север, но ту часть города он знал хуже. Проще всего — на восток. Может быть, даже получится переночевать на даче Солныша по пути.       Стоит ли сделать крюк, чтобы заглянуть в квартиру? Была ли мама там?       Раск последний раз растопил печь, пока Лиска спала, и поставил готовиться завтрак. А потом начал собирать рюкзаки.       Снег растаял, и схватился льдом, и снова выпал той ночью — но совсем немного. Выбелил крыши, припорошил дорогу, деревья, ветки кустарников. На электрических проводах сверкало солнце, и на окне снова проступили морозные узоры.       Лиска, разбуженная запахом каши, высунулась из спальника, начала принюхиваться. Потом вдруг заметила, что Раск собирает вещи, и подобралась, вытянула шею.       — Ух, — сказала она. — Мы уходим?       — Перебазируемся, — уклончиво ответил Раск.       — Пере… — завозилась, села, — что?..       — Переезжаем, — пояснил он.       — А. — Лиска приуныла. — Ой.       Раск набрал ей каши в миску. Сунул в руки.       — Это чтобы мы могли ходить дальше. А здесь… записку оставим. — Он так и не решался сказать ей правду. Язык не поворачивался. — Спальник только не угваздай.       Лиска, ковыряясь ложкой в миске, сверкнула уязвлённым взглядом из-под отросшей чёлки.       — Сам-то!       И правда. Сам он позавчера пролил на спальник чай.       Раск замешкался, когда они вышли наружу: закрывать дверь? Не закрывать? Было неловко оставить её распахнутой — будто они оставляют дом разорённым, беззащитным, открытым ветрам. Но, может, другие путники, увидев, что открыто, тоже найдут здесь приют. Будут ли другие путники?..       Он всё-таки притворил дверь.       Теперь, с картой, он лучше знал, куда идти. Но с рюкзаками — а Раск ведь взял с собой и топор, и лом, и побольше консервов — их шаг замедлился. К вечеру они только добрались до трамвайных путей, ведущих от депо к центральному проспекту, и Лиска так устала, что даже спорить и вредничать не осталось сил.       Хорошо, что вечер выдался не слишком морозный. Раск пробрался в магазинчик верхней одежды, и там в каком-то тёмном закутке, подписанном "только для персонала", они поставили палатку. Поначалу, конечно, было не по себе, у обоих стучали зубы — то ли от страха, то ли от холода, но потом горячая еда, чай и целая гора пуховиков, сваленная под спальники и на них, сделали своё дело. Лиска согрелась и уснула, и Раск, обняв её, согрелся и успокоился тоже.       Снилось что-то очень хорошее. Полное сияния, мягкости и полёта.       Наутро подморозило сильнее. Ужасно было выбираться в такой холод из их тёплого, мягкого убежища. И жаль было оставлять все эти уютные пуховики.       — Вечером найдём что-нибудь получше, — оптимистично сказал Раск за завтраком. — Правда?       Лиска кивнула, всё ещё дрожа.       От ходьбы им снова стало жарко. Только на ресницах и шарфах намерзал иней. И ярко-ярко светило солнце.       Всё ещё никаких следов. Лишь тонкий, чистый ковёр из снега, докуда хватало глаз.       Под ногами скрипело.       Раск начал лучше узнавать места. Слева виднелся парк; ещё дальше, в сутолоке переулков, должен быть дом Каны. От него есть путь к набережной; встал ли на реке лёд? Наверное, нет, раз снег таял. Так или иначе, город они должны покинуть через автомобильный мост. Будет ли Лиска спорить и вырываться, когда поймёт, что они уходят? Заплачет?       Тяжело было думать об этом.       Пока она молча сопела и топала рядом, стиснув его руку.       — Давай петь? — неуверенно предложил Раск.       Она повздыхала с неохотой, но согласилась. Он сначала подпевал, а когда её голос чуть окреп, стал путать невпопад слова, вставляя что-то дурацкое, и Лиска сердито фыркала и дёргала его за руку. Но он видел, что ей смешно.       — Ты притворяешься!       — Ты что! — Раск изобразил недоумение на лице. — Стараюсь, как могу!       — А вот и нет!       — А вот и да!       Они почти дошли до конца проспекта и поворота на музей, и Раск уже раздумывал остановиться, чтобы свериться с картой. Он помнил дорогу, но боялся перепутать. Всё-таки устал, и глаза болели от яркого света.       Лиска к тому времени примолкла. Наверное, надоело петь.       Они миновали перекрёсток.       — Мама! — её голос задохнулся. — Это…       Маленькая ладонь выскользнула, оставив варежку в его руке; он не ожидал, не удержал. Как тогда, когда он потерял Грума.       — Ма-а-ам!.. — надрывный крик уходил вперёд и вбок. — Ма-а-а…       Раск молча рванул следом. Рюкзак бил по спине, дыхания не хватало, и он поскользнулся, растянулся на льду, грохнувшись коленом и локтем, и тут же подскочил снова. Лиска мелькала и терялась — её розовый рюкзак — и так грохотало в ушах, что он не слышал, что она ещё кричит. Только бы догнать.       Сердце успело взлететь, и надежда вспыхнуть и разгореться, когда он тоже увидел впереди алую крышу машины — а потом всё оборвалось, упало, когда он понял, что это просто машина. Чья-то чужая. Даже не Зарянка.       И Лиска поняла. Остановилась.       — А где… — она растерянно озиралась. — Она же…       — Лиска!       Он рявкнул так, что она сжалась, и, нависнув над ней, он увидел в её глазах испуг. А потом она вдруг припустила снова. Петлями, точно заяц.       Хорошо, что петлями.       Возможно, он больно дёрнул её за руку, когда поймал. Он сам не понял, что сделал не так — только Лиска вдруг взвизгнула и дёрнулась, и быстро стукнула его кулачком по пальцам, а потом сжалась, заслонилась рукавом. И разрыдалась, конечно.       Раск испугался. Отпустил её.       — Чёрт, — забормотал он. — Ну прости. Прости, прости, прости.       Он скинул рюкзак на снег и сгрёб её в охапку, обнимая. Она пыталась вырваться, возилась, отталкивалась обеими руками, но он всё же был сильнее, и держал крепко, не переставая мямлить своё покаянное "прости", и в конце концов она уткнулась ему в куртку лицом и просто ревела. До икоты.       — Ну прости. Прости. — Голос у него сел. — Очень болит?       Лиска трясла головой, бессильно лупила его кулаком по плечу. Он едва замечал через куртку.       — Где мама? — он с трудом разбирал, что она говорит — нос у неё заложило, губы не слушались. — Ну где?..       — Я не знаю, Лис.       — Ты соврал, ты всё врал!       — Прости.       — Ненавижу тебя! — снова замолотил кулак. — Не-на-вижу!       — Прости!       Она кричала ему "ненавижу" в куртку, пока не охрипла совсем. А потом начала обмякать. От рыданий остались только всхлипы.       Следующую ночёвку он устроил в детской библиотеке — та оказалась открытой настежь, в тамбур нанесло снега. В самой дальней комнатке, там, где он никогда не бывал раньше, нашёлся раскладной диванчик и несколько одеял.       Лиска с ним больше не говорила. Можно было только гадать: от обиды, злости, оттого, что сорвала голос? Но она и не улыбалась, когда он пытался её смешить, и не жалась к нему, как прежде. Значит, злилась.       Упрямая, как мама. Как они все.       Это можно только переждать.       Хотя бы она приняла ужин. Поклевала, как птичка, но лучше, чем ничего. А вот на диване рядом ложиться спать отказалась наотрез — раз за разом молча стаскивала свой спальник на пол, и Раск, вздохнув, поставил ей палатку, отдал оба коврика и все одеяла. Если уж он не может греть её во сне, то пусть побольше тёплого будет у неё. Уличная температура продолжала падать, и внутри, пусть медленнее, холодало тоже.       Сон не шёл. Раск свернулся в спальнике клубком, но всё равно отчаянно мёрз. И ушибленное колено вдруг разнылось так, что отдавало в стопу и бедро.       Как же паршиво, что она с ним не говорит.       Палатка слабо светилась. Лиска оставила включённым фонарик.       — Лис?..       Тишина.       — Хочешь, сходим завтра в квартиру?       Тишина.       — Не мёрзнешь?       Тишина.       — Я мёрзну. Можно мне тоже в палатку?       Шорох. Лиска выключила свет.       Раск зажмурился и уткнулся лицом в подушку. Пустота в груди ныла не хуже, чем колено.       Ему всё-таки удалось забыться сном, тревожным и бестолковым. Иногда он приоткрывал глаза, смотрел на палатку, слабо зеленеющую в темноте, потом дремал снова. Пару раз палатка озарилась опять, потом погасла. Потом стало светать.       Когда он проснулся совсем, было тихо. Раск выполз из спальника, чувствуя себя совершенно разбитым. Колено не прошло, простреливало в локте, и он никак не мог перестать дрожать. Будто он спал в снегу и пропитался холодом до костей.       Припадая на одну ногу, он вскипятил воду на чай, примостив горелку на широкий подоконник, перелил в термос, поставил кашу. Постучал по ребру палатки:       — Завтрак!       Но Лиска не откликнулась. Наверное, ещё спала.       По утрам всегда всё казалось чуть проще, чуть лучше — даже если утро такое. Она простит, рассуждал Раск, шурша пакетиками с приправой. Куда им деться друг от друга? Оттает, просто нужно время. Они выйдут от города, он поведёт её к дяде Отану, и они помирятся по пути.       Раск пока не был готов думать дальше этого "по пути". Хотелось думать, что и дядя Отан, и Вранка невредимы, и дом стоит, и река такая же зелёная, как всегда бывает зимой. Пусть так.       Если нет — он подумает потом.       Лиска всё не выходила, и он готов был уже начать ворчать и подтрунивать, когда увидел, что её сапожек нет. И нет розового рюкзачка.       — Лис? — позвал он нервно, когда в животе противно заскреблась тревога. Потряс тент. — Лис, ты завтракать будешь?       Молчание.       Тогда он наконец проверил палатку.       Те минуты отпечатались в его памяти, как в воске. В тёмном коридоре он налетел больным коленом на стулья, его отбросило к стене, и дальше он шёл вдоль, наощупь, до тяжёлых двойных дверей. Воздух за ними был колючий от мороза и сизый, как дым: едва рассвело. В заснеженном тамбуре Раск увидел цепочки их вчерашних следов — туда-сюда — и сразу выцепил взглядом ещё одну, от маленьких Лискиных ног, она отклонялась от всех. Та цепочка спускалась по широким ступенькам, одиноко уходя вбок, отпечатки становились реже, короче — сестра перешла на бег. И он побежал.       Следы синели на снегу. Один за другим. Они тянулись по чистому снежному ковру до угла здания из белого кирпича — кажется, когда-то там была художка, а может, музыкальная школа. Поворачивали туда.       Раск повернул. Замер.       Следы обрывались.