Вершина горы Кёфуяма

      Изао умер.       Совсем недавно, каких-то три месяца назад, когда Хидэо покидал дом, он громко смеялся, носился по двору наперегонки с воздушным змеем, и его пухлые щёки горели живым детским румянцем. Сачико, что присматривала за ним, параллельно готовя обед, кричала в окно: «Под ноги смотри, Изао-тян! Под ноги!» Изао хохотал ещё звонче и веселее и отвечал: «Я и так осторожен, мам!» За обедом он, утомлённый долгой игрой, ел с аппетитом, загребал полную ложку риса, отрывал широкие полоски нори, дважды просил добавки. Сачико с нежной улыбкой гладила сына по голове, с радостью ставя перед ним заново наполненную супом миску. Потом, когда Хидэо загружал свои вещи в телегу, Изао плакал, дёргал его за рукава и бормотал между всхлипами: «Не уезжай! Не уезжай, папа! Изао-тян будет скучать всё лето! Папа, ты же обещал, что летом мы будем вместе рыбачить!» Тогда Хидэо присел на край телеги, усадил сына к себе на колени и стал вытирать мокрое от слёз личико, приговаривая: «Прости папу, Изао-тян. Но я должен уехать. Сегодня мы ели на обед вкусный суп, который приготовила мама. Чтобы кушать вкусную еду нужны деньги. Папа отправляется на море, чтобы ловить рыбу и продавать её другим людям. Эту рыбу будут кушать такие же дети, как Изао-тян. А на вырученные с рыбы деньги мы купим много вкусностей и игрушек. Зимой мы греемся, зажигая огонь в очаге с помощью дров. Эти дрова приносят дровосеки. Они работают, чтобы их добыть, а затем продают. А мы даём им за это деньги, на которые они покупают вкусности и игрушки для своих детей, таких же, как Изао. Чтобы мама, Изао и Айко вкусно ели и грелись у очага зимой, папа должен уехать и заработать денег.» Изао молчал и слушал, а вечером, когда Хидэо уезжал, был снова весел. Махал ему вслед маленькой ручкой и кричал: «Хорошего пути, папа! Налови и продай за лето много рыбы, чтобы Изао и другие дети моги вкусно кушать!»       А сейчас он, худой и бледный, без движения лежал на циновке, остекленевшим взглядом уставившись в потолок, и с уголков его посиневших губ стекали вниз маленькие багровые капли. Хидэо сидел на коленях перед телом своего сына и ничего не чувствовал. В голове было пугающе пусто. На долю секунду на границе восприятия промелькнула мысль – наверное, он должен заплакать. Разрыдаться, срывая от отчаянных воплей голос, как это было пару дней назад, когда дрожащими руками он прижимал к себе холодное тело любимой Сачико. Но заплакать не получалось, как бы он не старался. Он мог только смотреть на хрупкое тельце Изао, на его измождённое болезнью лицо, с которого пропало всякое подобие красок, не плача, не шевелясь, не дыша. И наблюдать, как по выбеленной страданием коже детской щеке, раньше пухлой и мягкой, сейчас же – впалой и восковой, неторопливо ползёт алая бабочка.       Крупная и яркая, напоминающая распустившийся бутон ликориса, она лениво шевелила кроваво-красными крылышками. Под рассветными лучами они переливались тысячами оттенков, сверкали и искрились, подобно драгоценным рубинам. Бабочку ничто не сдерживало, но она не спешила улетать. Елозила по лицу Изао, длинным липким хоботком слизывая красные капельки с подбородка. И смотрела на Хидэо. А Хидэо смотрел на неё.       За спиной послышался неистовый кашель, заставляя его подорваться с места, отбросив все терзающие мысли подальше на задворки сознания. Оставив тело Изао, Хидэо в два прыжка пересёк комнату. На другой циновке лежала, содрогаясь от мучительного кашля, Айко. Жмурясь от острой боли, она прижимала к губам маленькие перепачканные густой кровью ладошки. Хидэо упал на колени рядом с дочерью. Придерживая за острые плечи, помог ей сесть и опереться спиной на стену. С губ срывался истеричный шёпот:   – Всё хорошо, моя девочка, всё хорошо...       Айко закашлялась ещё сильнее и кровь брызнула на одеяло. Крошечными хрустальными капельками бежали по щекам слёзы. Руки её переместились на шею, расцарапывая тонкую кожу ногтями.  – Айко, нет! – крикнул Хидэо, перехватывая тонкие запястья, – Нельзя!          Вмиг Айко вдруг расслабилась. Кашель стих. Лишившись чувств, она упала назад на циновку. Из её открытого рта выпорхнула наружу бабочка с рубиновыми крыльями.       Хидэо наклонился и дотронулся губами лба дочери. Её лицо горело и он придвинул к себе миску с холодной водой, где плавали наполовину растаявшие кусочки льда. Обмакнул в сосуд полотенце и аккуратно протёр им лицо Айко. Её грудь едва заметно вздымалась в такт тихому дыханию. Хидэо осторожно прошёлся полотенцем по исцарапанной шее, стирая выступившие на следах от ногтей кровавые капли. Айко жалобно простонала сквозь сон:   – Жарко...   – Сейчас, родная, сейчас... – сбивчиво пробормотал Хидэо, откидывая в сторону одеяло.       Айко успокоилась спустя полчаса. Перестала хныкать и дрожать, мирно засопела, отвернувшись к стене. Хидэо сидел рядом с ней, поглаживал по коротким чёрным волосам и боялся отойти даже на секунду. Он ни о чём не думал. Полностью сосредоточился на движениях руки, на ощущениях ладони, когда она прикасается к волосам Айко, на её почти неслышном дыхании, бывшим единственным звуком, разбавляющим мёртвую тишину пустого дома.       Алая бабочка села ему на руку, привлекая внимание. Когда он перевёл на неё взгляд, она изящно взмахнула сияющими крылышками, поднимаясь в воздух, и пролетела мимо него в другой угол комнаты. На несколько секунд зависла на одном месте, словно желала убедиться, что он следит за ней взглядом, и медленно опустилась на Изао.       Изао. Нужно его похоронить.       Покосившись на спящую дочь, Хидэо поднялся с пола и вышел из дома. Улица встретила его тишиной, такой же мёртвой, как та, что царила внутри. Хидэо взял лопату и отправился на задний дворик.       Старый раскидистый клён встретил его траурным молчанием. Его умирающие листья ярко алели, похожие на крылья тех самых бабочек. Держащаяся на толстой крепкой ветке качеля одиноко покачивалась туда-сюда. Самодельная, та, что Хидэо сам смастерил для Айко и Изао из верёвок и деревянной доски. Он обошёл клён вокруг. За деревом, на той стороне, что не видна из окон, его ждала Сачико. След от её недавно зарытой могилы и необтёсанный булыжник с написанным на нём дорогим сердцу именем. Хидэо ласково положил ладонь на камень, любовно обвёл большим пальцем знакомые иероглифы. Представил, как Сачико улыбается ему и улыбнулся сам. Она любила, когда он гладил её по щеке и касался пальцем пухлых губ. Сейчас из земли, под которой покоилось её тело, всходили молодые, посаженные её мужем алые ликорисы.       Хидэо отошёл от могилы жены на пару метров и начал копать. Почва здесь была на удивление рыхлой и влажной, легко поддавалась его манипуляциям. Хидэо подумал, что сам клён, должно быть, желает скрыть мальчика, что радостно бегал под его сенью, лазал по ветвям, подкармливал живущих на нём бельчат, обнять своими корнями маленькое тельце, спрятать от внешнего мира и подарить покой. – Здравствуй.       Хидэо вздрогнул от неожиданности, когда за его спиной послышался ровный девичий голос. Случайно выпустил из рук лопату и та упала в будущую могилу, её деревянный черенок испачкался чёрной сырой землёй. Он обернулся.       Чинно сложив руки перед собой так, что длинные рукава полностью скрывали кисти, перед ним стояла служительница храма. Совсем юная, лет шестнадцати-семнадцати на вид. Бледно-жёлтое хаори явно было ей велико и съезжало с плеч, обнажая тугие бинты, скрывающие грудь. Тёмно-синяя хакама тоже не приходилась жрице по размеру – завязки были обёрнуты вокруг талии на несколько раз, вместо одного, а подол волочился за обладательницей по земле, пачкаясь в дорожной пыли. Длинные чёрные волосы были заплетены в неаккуратную косу, что лежала на плече, повязанную белой лентой. В причёске красовалась живая жёлтая хризантема. В ушах сверкали жадеитовые серьги. Жёлтые глаза глядели с любопытством. Хидэо подумал, что она, должно быть, жрица храма Таношиму, последователи которого почитали богиню жизни и деторождения. Служители её храмов носили такую форму, насыщенную синим и жёлтым цветами, символизирующими жизнь и поклонение. Однако, судя по её неопрятному и растрёпанному внешнему виду, к своей должности эта жрица относилась несерьёзно, раз уж даже не потрудилась достать подходящую форму. Не говоря уже о том, что адепты Таношиму старательно избегали белого цвета и ни за что не стали бы украшать причёску такой лентой. Белые траурные одежды были формой служителей храма Гатай, богини увядания и смерти.  – Здравствуй, – ответил Хидэо.       Юная жрица склонила голову на бок и поднялась на носочки, заглядывая ему через плечо. Её пронзительный липкий взгляд сначала пробежал по подобию надгробия Сачико, задерживаясь на иероглифах, затем скользнул к свежей яме, а после хищно впился в глаза самого Хидэо, завлекая его в плен ярких янтарных радужек, почти что прозрачных, как спелое сладкое яблоко или тягучий золотой мёд.  – Кого ты хоронишь? – спросила жрица, но в голосе её не было интереса, будто она уже знала ответ.  – Моего сына, – сказал Хидэо, удивляясь, как легко сорвались с его уст эти слова.       Девушка кивнула сама себе, уголки её бледных тонких губ приподнялись в едва заметной улыбке, будто она радовалась тому, что её догадка подтвердилась.  – Я – мико Нисэ из храма Таношиму, – представилась она наконец, – В последнее время прихожане часто говорят о некоем происшествии в деревне Рэисэй. Их друзья, родные и знакомые, живущие здесь, перестали отвечать на письма. Да-да. Один здешний торговал мясом, его магазинчик находится на базаре в Ичибе. Но с начала лета он перестал платить аренду владельцу помещения и зарплату работникам. На связь не выходит и в городе не появляется. Рэисэй не подаёт признаков жизни. Гудзи Ияши отправила меня сюда, чтобы я узнала у местных в чём дело, да-да. Но я обошла всю деревню и... – она обернулась, лёгким кивком указывая на пустую дорогу, – ...никого не встретила. Твой дом стоит на самом отшибе, как будто и не в деревне вовсе. Я уже и не ожидала хоть кого-то найти. А тут ты. Да-да-да! – она снова взглянула ему в глаза и попросила, – Расскажи мне, что произошло. Ты же местный. Должен знать. Откуда здесь столько этих ребят? – она указала куда-то ему за спину.       Хидэо оглянулся. По стволу клёна ползла алая бабочка с сияющими крылышками. Он поднял глаза на крону дерева. Кровавые кленовые листья блестели на солнце, разбрасывая по округе миллионы солнечных зайчиков, искрились, купаясь в тёплых лучах, игриво мерцали, словно подмигивали. Только это были не листья. Боковым зрением уловив движение, Хидэо обернулся к Нисэ. Жрица присела на корточки и подол хакамы сложился вокруг неё гармошкой. Она подняла с земли небольшой камень, встала на ноги, отряхнулась и, замахнувшись, что есть силы бросила его в рубиновую листву.       В ту же секунду напуганный внезапным нападением сверкающий рой взмыл в воздух, захлопали тысячи маленьких крылышек. Бабочки оставили свои места на древесных ветвях и замерли над клёном кровавым облаком, единым чудовищным организмом, ослепляя своим сиянием. Беспорядочно заметались по двору солнечные зайчики, то и дело норовя попасть в глаза. Хидэо пришлось прищуриться. Красная туча парила в воздухе несколько секунд, прежде чем бабочки, убедившись, что вокруг для них нет никакой опасности, плавно опустились обратно на дерево. Солнечные зайчики успокоились.  – Ну и ну... – протянула Нисэ задумчиво, – В деревне их, конечно, тоже было много, но такую толпу в одном месте я ещё не видела, – она обратилась к Хидэо, – Как тебя зовут?  – Хидэо Ямада.  – Ямада-си, ты знаешь, что случилось в деревне? Расскажешь мне? За помощь в расследовании храм вознаградит тебя. Да-да!       Хидэо перевёл взгляд со жрицы на незаконченную могилу и валяющуюся на её дне измазанную сырой землёй лопату. Вспомнил об Изао, всё ещё лежащем в доме на циновке, бледном, стеклянными глазами смотрящем в потолок.  – Я должен похоронить сына,  – ответил он, – Как закончу, расскажу что знаю.       Нисэ потупила взгляд и пару мгновений размышляла о чём-то, а после продолжила:  – Я помогу тебе провести погребальный обряд. Да-да. Конечно, этим обычно занимаются служительницы храмов Гатай, но кое-какие познания об этом у меня всё-таки есть. Пускай это будет моей тебе благодарностью за помощь.       Хидэо задумался, глядя на могилу Сачико. Когда она умерла, у него не было возможности похоронить её по всем правилам. И при жизни она сама не раз говорила, что считает все эти погребальные традиции полной глупостью, которая не стоит ни потраченного времени, ни денег. Сачико не хотела, чтобы из её смерти делали повод для сбора родни. Изао же, наслушавшись речей матери, принял её позицию, хотя сам не понимал, что она имела ввиду, просто всем своим друзьям заявлял, что не хочет пышных похорон. Ни он, ни они даже не догадывались, что это значит. Изао просто подражал своей родительнице. Он был слишком мал, чтобы задумываться о своей смерти всерьёз, поэтому Хидэо не знал, хотел бы Изао быть похороненным со всеми почестями или счёл бы это лишним. Ямаде оставалось только принять решение самостоятельно.       Хидэо помотал головой, отказываясь:  – Не нужно. В благодарность лучше помоги моей дочери.       Нисэ взглянула на него заинтригованно:  – Твоя дочь больна?  – Да.  – Чем?  – Я... – Хидэо тяжело вздохнул, – Я не знаю.       Жрица рассматривала его, как учёный подопытного. Жёлтые радужки действовали гипнотически, и всякий раз, когда Хидэо смотрел ей в глаза, ему казалось, что одним взглядом она высасывает из него душу.  – Ну... И где она? – спросила жрица.       Хидэо завёл её в дом. Ни один мускул на лице Нисэ не дрогнул, когда она увидела тело Изао. Обыденным тоном поинтересовалась:  – Твой сын?       Хидэо кивнул. Жрица прошла мимо мальчика ко всё ещё спящей Айко и присела на пол рядом с ней. Положила ладонь ей на лоб в попытке определить температуру.  – Ты не знаешь, чем она больна, да? – уточнила служительница.  – Не знаю.  – Какие у неё симптомы?  – Она... откашливает бабочек.       Нисэ кивнула. Она сидела спиной к Изао и он не видел её лица, поэтому не мог сказать, удивлена она или нет. Но её движения всё ещё были плавны и спокойны, а голос ровен.  – Твой сын умер от того же.          Она не спрашивала. Утверждала. Но Хидэо всё равно ответил:  – Да.       Нисэ поднялась с пола, расправляя длинные рукава своего хаори.  – Я осмотрю тело с твоего разрешения.       Хидэо не стал возражать. На него вдруг разом навалилась вся усталость, что скапливалась на протяжении этого месяца. Даже такое мизерное действие, как открыть рот и сказать: «Хорошо» казалось сейчас невыполнимой задачей. Он молча кивнул. Нисэ подошла к телу Изао, и Хидэо отвернулся. Он не желал смотреть. До его ушей долетали шорохи, с которыми Нисэ снимала с мальчика домашнюю юкату, её неразличимое бормотание, скрип пола. По коже пошли мурашки.  – Как его звали? – спросила Нисэ.       Звали.       Слово, казалось бы, непримечательное и обыденное, слетевшее с её губ с такой лёгкостью, больно пробороздило неожиданно выросшими когтями по его душе.  – Его зовут Изао.       Нисэ определённо заметила это изменение в его тоне дрожь в голосе, не могла не заметить. Однако, предпочла промолчать. На минуту в комнате воцарилась тишина, пока жрица не разорвала её тихой просьбой, больше похожей на приказ:  – Принеси мне что-то из овощей, желательно, выращенных и собранных этим летом. Что-то, что он ел, пока был жив.       Хидэо послушно направился на кухню, взял первое, что попалось под руку – не первой свежести помидор, пролежавший на столе пару дней – и, вернувшись, отдал девушке. Получив овощ, Нисэ руками разломала его на две части и прищурилась, изучая внутренности. Потом вдруг улыбнулась и притянула Хидэо за рукав, заставляя наклониться ближе.  – Смотри! – шепнула она.       Хидэо пригляделся. Между мякотью и кожицей проглядывало что-то странное, бледно-розовое, по форме напоминающее икру.  – Что это такое?  – Это яйца. Яйца бабочек юкаиночи. Да-да. Тех самых, которых откашливал раньше твой Изао, а теперь она, – Нисэ кивком указала на Айко, – У вас ведь в деревне только один фермер, у которого покупают все овощи, верно? Яйцам юкаиночи, чтобы вылупиться, необходимо находиться некоторое время в человеческом желудке. Да-да-да. Взрослые особи откладывают яйца на продукты питания, так они попадают в желудок через пищевод. Их невозможно переварить. Скажи, Ямада-сан, Изао, перед тем, как слёг, много кушал?       Хидэо хорошо это помнил. В какой-то момент аппетит Изао резко возрос. За раз он мог съесть столько, сколько бы не смог взрослый мужчина, и всё равно оставался голодным. Он был голоден постоянно, постоянно требовал еды и никак не мог насытиться.       Нисэ словно прочла его мысли: – Да-да-да! Для того, чтобы вылупиться, яйцам юкаиночи нужны вещества, содержащиеся в человеческой еде. Но они не могут сами переварить наши продукты. Поэтому им пришлось приспособиться.       Хидэо нахмурился:  – Мико-сан, разве могли все жители деревни есть напичканные яйцами бабочек продукты и ничего не замечать?  – Да. Смотри, – она протянула ему вторую половину помидора.       Он не разглядел на ней яиц.  – Их не видно, потому что я не сняла иллюзию, – пояснила Нисэ.  – Иллюзию?  – Да-да! Разумеется, люди не глупые, и если бы увидели яйца насекомых на своих продуктах, то не стали бы их есть. Поэтому бабочки умеют накладывать иллюзию, скрывающую их. Селяне были уверены, что с овощами всё в порядке. Вот, гляди, Ямада-сан, – она накрыла половину помидора ладонью и через пару секунд убрала её, демонстрируя проявившиеся яйца, – Вот!       Хидэо взглянул на спящую Айко. Эта мерзость сейчас внутри неё? Растёт и радуется, пока его малышка медленно умирает?  – Вытащи это из моей дочери.       Нисэ отвернулась к окну. Её золотые глаза внимательно изучали пустую улицу снаружи, бесхозные домишки, брошенную у обочины телегу с гниющими овощами, наверняка, кишащими невидимыми человеческому глазу тварями. Она наблюдала за колышущим сени деревьев ветром и в глазах её читалось узнавание, будто бы ей посчастливилось увидеть старого знакомого спустя много лет. Но там никого не было. Да и кто мог объявится в вымершее селение, которое наводнили опасные создания со сверкающими крыльями?  – Я не могу.  – Что?       Жрица виновато опустила глаза в пол, избегая встречи взглядами, и повторила:  – Я не имею права.       Не контролируя себя, Хидэо подскочил к ней вплотную, грубо схватил за тонкое запястье и взревел: – Что это значит?! Ты ведь мико храма Таношиму! Это ваша работа – лечить людей! Вылечи мою дочь! Каких прав тебе не достаёт?! – его колени подкосились и он обессиленно упал ей в ноги, вцепился пальцами в подол хакамы, сминая ткань, – Ты же жрица! Должна помогать людям! Помоги Айко! Тебе нужны деньги? Я заплачу! Столько, сколько потребуешь, только сделай что-нибудь!       Лицо её оставалось бесстрастным, на его мольбы и крики она никак не отреагировала. Просто смотрела на него сверху вниз, как на букашку, и молчала. Её взгляд изменился. Жёлтые глаза больше не пленяли. Они остекленели, смотря в никуда. Совсем как у мертвеца.  – Не проси меня.       Её голос звучал отрешённо и безучастно, как будто она говорила не с ним, а с кем-то другим, незримым, неосязаемым, затаившимся в углах старого дома, хоронившимся в тенях, в самом воздухе. Затем она вдруг вздрогнула, точно сбросила с себя наваждение. Заговорила абсолютно иным тоном, совсем не тем, что несколько секунд до этого.  – Яйца юкаиночи не помогут вывести ни лекарства, ни камлании. Да. Людям не под силу эту заразу одолеть. Не появилось у вас ещё такого средства. Но...       Нисэ снова выглянула в окно, только смотрела она теперь не на деревню, а выше. Там, гордо возвышаясь над лесом, спала, укутанная чёрными облаками, горная вершина. За обернувшейся вокруг неё туманной завесой, скрывающей от людских глаз то, о чём смертные даже думать боятся, стоял город нечисти – Эиен-шукасаи  – Ямада-сан, на что ты готов ради Айко?       Хидэо поднял на неё взгляд. В её глазах плескалась странная, непонятная ему эмоция, похожая одновременно и на невинное детское любопытство, и на гордое ликование, какое испытываешь, когда решил сложную задачу. Он обернулся. Айко всё ещё спала. Её не потревожили ни его крики, ни их с Нисэ разговоры. Изредка из её горла вырывался отрывистый сухой кашель, негромкий, но Хидэо казалось, что от этого звука содрогается весь мир. Он снова взглянул Нисэ в глаза.  – На всё.       Она кивнула, явно удовлетворённая этим ответом, и потянулась к своему правому уху. Её пальцы нащупали застёжку драгоценной серьги.  – У людей подходящих лекарств всё ещё нет, но вот у ёкаев... – замочек щёлкнул и Нисэ протянула украшение ему, – Тебе придётся подняться на Кёфуяму. Не на вершину, в Эиен-шукасаи лучше не суйся, да-да. Войди в лес Вакарэ там же, где это делают бродячие шаманы, и иди вдоль ручья. А как выйдешь на подножие – ищи тропинку. По ней найдёшь дом Ямаубы. Отдай ей эту серьгу. Она... – Нисэ отчего-то запнулась, – Она очень ценная. Её хватит, чтобы расплатиться за услуги Ямаубы. Да-да-да. Отвечай на все её вопросы честно и не бойся. Она ничего тебе не сделает, если ты не нападешь первым. Она даст тебе лекарство, у неё оно точно найдётся. Да-да.       Хидэо принял серьгу их её рук. Поднёс ближе к лицу, чтобы получше рассмотреть. Полупрозрачный бледно-зелёный жадеит был прохладным и гладким на ощупь. Незамысловатой ромбовидной формы камень обрамляло светлое серебро, на подвеске складывающееся в миниатюрную бабочку. Дорого.  – Чего расселся-то? – вдруг сердито вскинулась на него Нисэ и потянула за воротник, заставляя подняться с пола, – В ноги мне не надо кланяться! Собирайся и дуй на гору сейчас же, да-да!       Хидэо молча кивнул и, спрятав серьгу в карман, бросился к стоящему в углу комнаты сундуку. Там, на самом дне, под праздничной юкатой Сачико хранился отцовский вакидзаси. Ямада взял его аккуратно, двумя руками, словно боялся повредить. Воспоминания об отце были неприятными, однако другого оружия в доме не водилось. Не станет же он обороняться от агрессивных ёкаев на Кёфуяме кухонным ножом?       Закрепив вакидзаси на поясе, Хидэо замер.  – Я... Я не могу оставить Айко одну.       Нисэ посмотрела на девочку. Та гневно хмурилась во сне, явно чем-то рассерженная.  – Я присмотрю за твоей Айко, – сказала она тихо, – Даже если ты мне не доверяешь, других вариантов нет. В деревне ни души, так что выбор невелик.       Нисэ подошла к девочке и присела на пол возле неё. Осторожно погладила по выглядывающему из-под одеяла плечу. Недовольные морщинки на лбу Айко медленно разгладились, уголки губ приподнялись. Теперь она выглядела умиротворённой, от прежнего негодования не осталось и следа.  – Тем более, я ей, кажется, нравлюсь, – проворковала Нисэ, с умилением глядя на неё, – Да-да-да!       Хидэо вздохнул. Мысленно он заново прогонял в своей голове все слова и поступки Нисэ, свидетелем которых ему довелось стать. Раз её отправила сюда сама гудзи, то волноваться не о чем, так? Да и за всё, пускай совсем непродолжительное, время их знакомства она только и делала, что пыталась помочь ему. И в словах её, вроде как, не было ничего подозрительного... Или..?  – Мико-сан, – нерешительно позвал он.  – Что? – спросила Нисэ, отвлекаясь от любования его дочерью.  – В разговоре про то, что люди ещё не придумали лекарство для выведения яиц юкаиночи... Имея ввиду «у людей», ты сказала «у вас». Почему?       Повисла напряжённая тишина. Даже воздух, казалось, потяжелел и стал невыносимо плотным. Нисэ смотрела на него исподлобья, и ему почудилось, будто глаза её потемнели.  – А я разве так сказала? – протянула она, – Я чётко помню, что сказала «у нас». Я не права? Всё ведь так и было. Слово в слово, точно так.       Хидэо почувствовал, как у него начинает гудеть голова.  – Нет... Я... Нет, наверное, мне просто послышалось.       Он развернулся и направился к двери, но взгляд его вдруг зацепился за бледное выцветшее кимоно лежащего на циновке Изао. Прежде, чем он успел что-то сказать, Нисэ вдруг встала.  – Я похороню твоего сына. А ты лучше иди. Её время не безгранично.  – Я... Хорошо, – Хидэо быстро поклонился ей и выбежал из дома, на прощание крикнув, – Спасибо, мико-сан!       Благодарность получилась приглушённой из-за тут же захлопнувшейся за ним двери. Нисэ нерасторопно подошла к окну и выглянула наружу. Некоторое время молча наблюдала, как уменьшается силуэт Хидэо и прекратила только тогда, когда оранжевое солнце коснулось горизонта, а его крохотную фигурку поглотил чёрный лес. Мельком мазнула взглядом по сопящей Айко и вышла во двор. Обогнула дом, возвращаясь в то место, где и встретила Хидэо – под раскидистый клён, окутанный тысячью алых бабочек. Скинула с себя хаори, оголяя перетянутый бинтами торс. Распустила растрепавшиеся волосы и заплела в высокий хвост, чтобы те не лезли в лицо во время работы. Подошла к незаконченной могиле, наклонилась и вытянула со дна брошенную Ямадой лопату. И стала копать.       Луна поднялась высоко, когда Нисэ закончила. Откинув лопату на траву, она подняла своё хаори и вытерла им пот с лица, затем за рукава повязала на поясе и вернулась в дом. Айко не сдвинулась ни на мё. Дышала ровно, спала спокойно. Улыбнувшись ей, Нисэ подошла к Изао и с лёгкостью подняла его на руки. Вернувшись на задний двор, аккуратно опустила тельце в могилу. Взяла лопату. Начала работать.       Закончила только глубокой ночью, почти утром, когда луна, достигнув самой высокой точки на небосводе, направилась к линии горизонта. Воткнула лопату полотном в землю и уселась под клёном, вытягивая ноги. Широко зевнула и сладко потянулась, разминая уставшие и болящие после тяжёлого труда мышцы. Прислонилась к стволу, расслабленно опустив веки. Прохладный лёгкий ветерок ласково коснулся её лица, словно кто-то с нежностью провёл по щеке ладонью. Нисэ в удивлении распахнула глаза.  – Сусаноо? – спросила она у ветра.       Новый тонкий поток воздуха аккуратно качнул выбившуюся из хвоста прядь волос, заправляя её за ухо.       Нисэ улыбнулась: – Не надо меня успокаивать. Я не грущу.       Она медленно встала на ноги и, нагнувшись, приподняла край хакамы. Наощупь отыскала под слоем ткани тонкий, обвязанный вокруг икры ремешок. Вытянула примотанный им к ноге кайкэн в расписных ножнах. Сняла их, обнажая острое лезвие. Ощутив свободу, оно приветливо сверкнуло, отразив лунный свет, словно бы подмигнуло кокетливо.  – В этот раз вышла короткая, – с досадой вздохнула Нисэ.       И вонзила сияющее остриё себе в горло.