Да здравствует правосудие

      То, как нервничал Джисон, можно было сравнить с оголенным проводом в луже воды: его выгибало и хлестало из стороны в сторону, из него сыпались искры, все трещало и мигало.       И все это рикошетило в Минхо.       С самого утра их настроение рассинхронизировалось. Минхо проснулся выспавшимся, довольным и уютным — таким очевидным софт-мальчиком из романтической дорамы. Он рассекал по квартире Джисона в его новой любимой толстовке — той, которую ему отдали на вторую ночевку, — пек панкейки и заваривал кофе, мурча под нос заедающую в мозгах кей-поп песенку. Короче, фонтанировал теплым вайбом.       Джисон же присобачился к нему темной тенью.       Когда Минхо — по обыкновению вставший раньше (Джисон обожал и ненавидел организм своего бойфренда за нормальные биологические часы, потому что, ну камон, завтрак в постель — это потрясающе, но что насчет поваляться с ним в кровати подольше?), — в общем, когда он колдовал над завтраком, забавным жестом потирая одну ступню о голень другой ноги, Джисон выполз из спальни заспанный, хмурый и сутулый, даже слова не сказав прошоркав мимо в ванну. Минхо на это задумчиво проводил его взглядом, дожевывая кусочек пробного панкейка, и пожал плечами.       Не пригорело бы чего.       После душа лучше не стало: Джисон, конечно, клюнул его в щеку перед тем, как усесться за накрытый стол и пожелать приятного аппетита, но ковырял в тарелке так вяло и отрешенно, будто ему противен сам факт существования мира.       И Минхо, следящий за непривычно тихим и хмурым Джисоном, аккуратно поинтересовался:       — Все хорошо?       И получил ответ — такой же сухой и отрешенный, как и сам Джисон:       — Вполне.       Вот и весь разговор за завтраком.       Не то, чтобы они часто ночевали друг у друга — учитывая неясность их отношений, которая только-только получила какие-то разъяснения, и разные графики, — но Минхо впервые видел Джисона… таким.       Поэтому — на всякий случай — решил не налегать с вопросами.       Может, зря. Потому что с каждым часом ситуация становилась все хуже и хуже.       Джисон начал придираться.       Все пошло с какой-то херни: Минхо сказал, что ему нужно будет заехать домой и покормить котов перед встречей с друзьями, и спросил, какие у них будут планы после бара.       — Мы к тебе, ко мне или каждый по домам? — спросил он прямо, потому что любил четкое планирование и заранее продумывал расписание. Безобидный вопрос же, да? Вроде бы.       Но Джисон — по какой-то своей причине — считал иначе.       — А ты не поедешь со мной домой? — он выгнул бровь, оборачиваясь через плечо, пока мыл посуду. После завтрака удалось уломать Минхо вернуться в постель и поваляться за просмотром тупых видосов в ютубе, но и они ожидаемой разрядки не принесли; в рекомендациях попадался лютый шлак. Минхо уже открыл рот, чтобы ответить, как Джисон фыркнул: — как хочешь. Мне без разницы.       И опасения подтвердились. Начало подгорать.       — Джисон, — Минхо честно старался говорить спокойно и не давать себе поводов тревожиться, потому что одна истеричка — это определенно лучше двух истеричек. — Что случилось? Я тебя чем-то обидел?       Джисон раздраженно дернул плечом, споласкивая тарелку.       — Нет. Все в порядке.       — Не в порядке, — Минхо мотнул головой и подошел со спины с мотивом приобнять дерганное тело, но оно сжалось и вильнуло бедром, будто намеренно сбрасывая нежное прикосновение. — Малыш, я не понимаю. Что не так? Мне оставить тебя в покое?       — Если ты хотел поехать домой, — Джисон дернул вентиль крана, и струя ударила в дно раковины тугим потоком, расплескивая воду по сторонам — сраная ложка, блять. Джисон проматерился сквозь зубы и попытался выровнять напор, но комфортная температура настраиваться отказалась, и Джисон нервно прикрыл глаза на секунду, снова дернув кран. Капли окатили его по животу. — Блять, — снова матюгнулся, губкой собирая воду со столешницы, и кинул ту в раковину, оборачиваясь. — Если ты хотел поехать домой, почему сразу не сказал? Я бы встал раньше.       — Зачем? — Минхо выгнул брови и отошел на шаг назад, чтобы сохранить небольшую дистанцию. Джисон тактильностью и не пах. — У тебя выходной, ты можешь отоспаться. Мне не трудно сделать завтрак, и до выхода еще есть время.       — Сколько? — Джисон ядовито усмехнулся. — Час? Ты мог бы разбудить меня хотя бы в десять — я бы встал и помог тебе, провел с тобой время побольше.       — Блять, Джисон. Я не понимаю, на что ты злишься.       — Я не злюсь!       — Ты злишься и шарахаешься от меня все утро. Мы можем поговорить спокойно? Как два взрослых человека.       О. Класс.       — Ты сейчас обвиняешь меня в инфантильности? Типа — я веду себя как ребенок? А, спасибо.       — Хани, я не…       Джисон раздраженно цокнул языком, ставя окончательную точку на адекватности их коммуникации в это утро, сверху приправив сквозящее вокруг напряжение остренькой приправой — пихнув Минхо в плечо и бросив на выходе из кухни:       — Собирайся. У тебя времени не так много.       И ушел в комнату. И оставил Минхо таращить глаза в коридор.       И Минхо — как ему и было велено — начал собираться. Когда заходил в спальню, где Джисон скомкался прямо поверх развороченной постели с телефоном в руках, метал в него короткие проверяющие взгляды.       Ситуация не менялась.       Джисонов пик напряжения выстрелил в небо в тот момент, когда в прихожей раздались звуки возни, и он резко спрыгнул с кровати, босиком топая к Минхо, стоящему в куртке и с рюкзаком в руках.       — Я поех-       — Класс, ты бы сейчас ушел и даже не позвал меня проводить? — выплюнул Джисон и привалился плечом к стене, с колким сарказмом поджимая губы. — Хен, что с тобой? Совсем не хочешь со мной разговаривать?       — Что со мной? — голос Минхо взлетел на октаву. Даже руку к груди неверяще приложил. — Хани, ты буквально не в настроении, и я пытался с тобой поговорить — и за завтраком, и после, — но ты весь взвинченный и…       — Только я взвинченный, да? А ты — нет?       — Хани, я не буду говорить с тобой в таком тоне.       — Я нормально разговариваю.       — Джисон, послушай себя.       — Джисон? Почему же не малыш?       Они стояли в паре шагов друг от друга, но у Джисона складывалось впечатление, будто они перекрикиваются с соседних континентов. И Джисон злился. Сильно. Потому что Минхо — его Минхо — оказался вдруг не таким идеальным, каким был все это время.       Его Минхо не смотрел бы на него так хмуро и недовольно, не поджимал губы и не выдыхал бы раздраженно через нос.       — Так, все, — он нервно отвел волосы с лица и закинул рюкзак на плечо. — Я поехал, и мы поговорим позже, когда ты успокоишься.       — Не надо делать из меня крайнего!       — Джисон, все. Я сказал — хватит.       — А если не хватит? — Джисон отлип от стенки и, когда Минхо уже взялся за ручку, чтобы открыть дверь, накрыл чужую ладонь своей и протестующе сжал пальцы. — Почему только ты решаешь, когда закончить разговор?       — Потому что это не разговор, Джисон, — прошипел теряющий контроль Минхо и толкнул дверь. Джисон резко захлопнул ее обратно. — Джисон! Я не буду сейчас с тобой говорить и выяснять отношения, понятно?       — А, вот как мы заговорили. Только мне, видимо, нужно разобраться, да? — Джисон хмыкнул и отпустил руку, отходя назад. Минхо неверяще выдохнул, про себя шепнув что-то вроде да что ты несешь? , но так тихо — явно не для его ушей. — Окей, все в порядке. Я понимаю, я тебя заебал. Иди. Увидимся вечером.       И они молча смотрели друг на друга, оба — ахуевшие, не веря в то, что происходит. Понимания — ноль. Спокойствия — тоже.       Минхо прикрыл глаза, расслабляясь в плечах.       — Я сейчас поеду, покормлю котов — и вернусь, — он облизнул губы. — И мы с тобой поговорим, хорошо?       Джисон равнодушно дернул плечом, смотря куда-то в стенку по курсу мыльным раздраженным взглядом, но ответил более ровным тоном.       — Тебе ехать туда-обратно больше часа, — и это правда: сама идея таскаться по городу — дурацкая, и даже такой Джисон — злой, напружиненный, явно немного не в себе, — все равно думал о том, что Минхо устанет. Ему не хотелось, чтобы Минхо перетруждался. Тем более — из-за него. — Просто встретимся позже в баре.       — Уверен?       — Да.       — Хани, мне не все равно. Я хочу разобраться.       — Хорошо.       — У меня дома — три голодных кота, и я должен их покормить, потому что хуй его знает, сколько мы просидим с ребятами. Я уезжаю не потому, что ты меня заебал, и, Господи, как ты вообще до этого додумался…       — Хен, — перебил Джисон, поднимая на него взгляд — уже не раздраженный, но тревожный. Он сглотнул. — Я понял. Ты сам сказал, что мы поговорим позже. Езжай, пока еще есть время.       Минхо поджал губы — то ли для того, чтобы не сказать лишнего, то ли просто от нервов, — и коротко кивнул, надавливая на ручку. Джисон начинал трезветь, и вид выходящего из квартиры хена — помятого и немного потерянного, — хлестанул его по сердцу.       Мазохизм. Минхо еще за порог не вышел, а Джисон уже скучает. Скучает и чувствует ебанешься какой тяжелый груз вины.       Минхо улыбнулся ему уголочком губ — криво, но естественно, — и помахал рукой. Закралась мысль броситься к нему и затащить обратно в коридор, чтобы упасть на колени, обнять его ахуенные ноги и зарыться в них лицом, прося прощения и умоляя не уходить, но единственная клетка мозга Джисона, отвечающая за адекватность и эмпатию, забраковала это действие.       Вряд ли им сейчас поможет еще один эмоциональный перегруз.       Джисону бы с собой разобраться.       Он, как смог, улыбнулся Минхо и игриво причмокнул губами, закрывая за ним дверь, но стоило провернуть замок — и лицо Джисона склизкой массой стекло на пол, оставляя его пустым и обесточенным. Оставляя думать, что он, блять, устроил.       Ебаный свет…       Пальцы вплелись в волосы и потянули за пряди, пока глаза таращились в пустоту, и Джисон не понимал, от чего он больше хуеет: то ли от себя самого, то ли от того, какой Минхо, Господи Всемогущий, прекрасный человек.       И как он его любит, ебаный пиздец.       Он прошоркал в полной прострации в гостиную, рухнув на диван — все еще держась за голову, — и откинулся на спинку, проматывая в голове все произошедшее за утро-день.       Минхо проснулся. Приготовил Джисону завтрак. Джисон сходил в душ, позавтракал, посмотрел с ним видосы и — ахуительно! — вытрахал хену мозг.       Какой же, блять…       — Это что? — ныл он в трубку Феликсу спустя несколько минут, потому что тишина на него давила дико, и Джисон натурально боялся, что поедет кукухой, если не поделится. — Я совсем конченный? Я что сделал?       — Ты меня спрашиваешь? — зевнули с претензией в ответ, и Джисону, в принципе, похер, что он разбудил Ликса несанкционированным звонком. Три часа дня — какой нахер сон? — Расскажи хоть, раз позвонил.       И Джисон рассказал. В подробностях рассказал, как сорвался с цепи, вылил на Минхо ушат дерьма — и тот уехал.       — М-да, — протянули красноречиво в трубке, и Джисона это вот вообще не утешило. — Какое счастье, что ты не мой бойфренд.       — Ликс!       — Что? Ты сам понял, что сотворил хуйню. Вот — пожинай плоды. Я говорил, что тебе нужно в себе разобраться, прежде чем лезть к другим людям.       Джисон недоверчиво выгнул бровь — и плевать, что Феликс этого не видит.       — Когда ты такое говорил?       — Когда-то точно говорил, — фыркнули в ответ и тяжко вздохнули. — Ну, что делать будешь?       — Я… не знаю? Блять, — Джисон отбросил телефон на столик, ставя на громкую связь, и закопался лицом в ладони. — Ликс, я такой мудак… Мы только вчера поговорили, выяснили степень наших отношений. Сегодня я иду знакомиться с его друзьями и…       — Вау, — перебили Джисона. — Ты и вправду редкостный конч.       — Феликс!       — Что? — невинно воскликнули на максимальной громкости. — Ты поступил по-скотски. Минхо не заслуживал ничего из того, что ты ему дал, и твои психи — на твоей совести. Я рад хотя бы тому, что ты осознаешь и раскаиваешься. Раскаиваешься же?       — А по мне, сука, не слышно? Господи, да я на колени готов перед ним встать!       — Отсос ситуацию не спасет.       — Я не…       — Самобичевание и валяние в ногах — тоже. Джисон, когда ты повзрослеешь?       — А что мне делать?!       Джисон снова разозлился — который раз за день. Подскочил на ноги, сжимая кулаки и гневно раздувая ноздри на ни в чем неповинный телефон, в котором друг открыто его порицал и осуждал.       Джисон хотел поддержки, а не втаптывания в грязь. С этим он и без Ликса прекрасно справлялся.       — Я не знаю, что делать в таких ситуациях, блять! — он перешел на крик, и, может, где-то в мозгу пролетела мысль, что он совсем слетает с катушек и ведет себя как ненормальный, но эмоции превалировали над анализом. — У меня не было таких отношений, понятно?! Я не знаю, как себя вести, я не знаю, как справляться со своими чувствами и не вредить любимому человеку, когда меня хуячит! Я не знаю этого, Феликс! Я не умею быть в отношениях!       — Учись, — холодно отозвались на гневную тираду, когда Джисон рвано выдохнул, задохнувшись от собственного адреналина. Ликс — обычно игривый, легкий Ликс, — опустил все свои чувства, и его голос задушил Джисона ошейником, как рвущуюся с поводка собаку — властно и жестко. Джисон сел на диван, утыкаясь лбом в колени, чтобы отдышаться. — Учись, Джисон. Никто за тебя этого делать не будет. Ты взрослый человек, и ты должен через это пройти.       Джисон переглотнул, окончательно выдыхая напряжение.       — Просто скажи, что мне делать.       — Не буду, — надежду отрезали как ножом, и Джисон в отчаянии поджал губы от обиды и одиночества. Его все бросили. Даже Феликс его бросил.       А Феликс продолжил добивать лежачего.       — Это твоя жизнь, твой мужчина и твои отношения. Если ты не справишься с этим сам — значит, не дорос. Я не собираюсь лезть в ваши разборки. И я знаю, о чем ты думаешь — что я кидала. Но я не кидаю тебя, Сони, — странное сочетание ледяной тяжести тона и ласкового обращения заставили Джисона сморгнуть влагу с глаз. Растерянно и на издыхании. — Я хочу помочь, но благими намерениями выстелена дорога в Ад. Если я буду раздавать советы каждый раз, когда у вас что-то идет не так — чьи это будут отношения? Твои или наши? Между людьми важна искренность, Джисон. О какой искренности может идти речь, если я буду говорить, как себя вести и что делать? — Феликс снова вздохнул, и на полминуты воцарилась тишина. В конце концов он продолжил мягче: — ты справишься. Просто подумай о том, что происходит в твоей голове: почему ты так себя ведешь, почему такой дерганный, что не устраивает. Выслушай Минхо. Думаю, ему есть, что тебе сказать. И, конечно, извинись. От сердца извинись.       Джисон кивнул — на словесный ответ не осталось голосовых связок. Но Феликс этого — очевидно — не видел, поэтому пришлось повторить вслух, когда в трубке задумчиво позвали:       — Эй, бро? Ты тут?       — Я понял, да, — Джисон шмыгнул носом, прочищая горло, и повторил увереннее. — Понял. Спасибо, что выслушал. Я… я что-нибудь придумаю.       — Само собой, — Феликс довольно и тепло хмыкнул. — А, и еще: поздравляю.       — С чем?       — С первой ссорой, — Джисон закатил глаза, чувствуя странное облегчение после своеобразного сеанса психотерапии, где его облили говном с ног до головы. — «Не только бабочки и цветочки» — это я тебе точно говорил. Отношения состоят не только из любви и секса.       — И из ссор?       — Из ссор, — поддакнули в трубке, — из недопониманий. Из конфликтов мнений, из общения, из бесячих привычек и умения с ними уживаться. Из чего угодно, Джисон. Это сначала все сладко-приторно и ты витаешь в облаках от кайфа, какой потрясающий человек тебе достался. А потом тебя роняют с небес на землю, когда оказывается, что счастье твое в носу ковыряется или не умеет в диалоги.       — Эй, это ты про меня сейчас?       — Про диалоги — да. Но, хер знает, я не видел, как ты ковыряешься в носу…       — Я не ковыряюсь в носу, отстань. И вообще, сам-то ты почему не в отношениях, раз такой прошаренный? Типа — тренеры не играют?       — Потому что, — Феликс вздохнул с улыбкой какой-то снисходительной — это слышно по голосу, — понимаю, как это сложно. Я проходил через то, что ты проходишь сейчас. И вряд ли в ближайшее время буду готов снова вкладывать столько сил.       Джисон хмыкнул.       — Из твоего рта все слова про отношения звучат как подписка на что-то супер невыгодное.       — О, нет! Просто я еще не нашел подходящего человека, чтобы прикладывать усилия. Считай, что я на диете.       — И перебиваешься фастфудом по клубам и приложениями для знакомств.       — Так, — Феликс недовольно фыркнул, — не копайся в моей личной жизни. Сейчас я твой психолог, а не наоборот.       — Что такое? — Джисон гаденько хихикнул, уже совсем переварив недавний катарсис. — Не нравится, когда тыкают носом в собственные несовершенства?       — Джисон, ты идешь на хуй через три, два, оди…       — Я понял, понял, — он фыркнул, сдавая атакующие позиции. Когда-нибудь он и сам продавит эмоциональную оборону этого черта. Но не сейчас. Ему нужно поберечь силы для кое-чего другого. — Ладно, я пошел. Мне надо свое ебало как-то сдуть, я опух как сучка.       — Пил?       — Плакал.       В трубке вздохнули — понимающе и будто бы с дружеским упреком — и Феликс на прощание посоветовал ебануть какую-нибудь маску для лица, чтобы снять отеки. И пожелал удачи на встрече с друзьями Минхо.       Джисона передернуло.       Он понимал, что для него это будет тяжело. Новые контакты никогда не давались Джисону легко, особенно важные — а знакомство с кругом общения его бойфренда попадало в топ коннекта «от которого зависит его будущее». Джисон, на самом-то деле, был сам по себе достаточно асоциальным персонажем, и сходился с людьми по чистой случайности — с ним оставались только те, кто смог пробить его барьер замкнутости и отчужденности. Джисон гиперактивный и болтливый, но только с теми, кто вошел в круг его необходимости.       И ему придется свыкнуться с тем, что круг Минхо неизбежно прилагается к самому Минхо.       Он крутил телефон в руках, бездумно жуя губы в раздумьях, но все-таки открыл переписку, зависнул на фотке Суни и набрал короткое сообщение.       Прости меня. Я идиот, и я тебя люблю.       И, пока не успел передумать, отправил.       Ответ пришел не сразу — спустя минут двадцать. Джисон старался не изводить себя мыслями о том, почему Минхо молчит, но, само собой, первой догадкой стало банальное «он разочаровался во мне и не хочет со мной разговаривать». Что было бы, в общем-то, почти справедливо.       И ты меня прости. Я тоже тебя люблю. Во всех смыслах.       Джисон цокнул и простонал, закатывая глаза к потолку, потому что он только, блять, избавился от отеков вокруг глаз, и заново плакать — ну очень хуевая идея.       Ему нужно собираться.       Он правда старался не думать о грядущей встрече, предпочитая повторять себе, что все будет в порядке. Это просто поход в бар. Ничего такого. С ним будет Минхо. Джисону нечего бояться.       Но он боялся.       Боялся не понравиться. Боялся опозориться. Боялся, что покажется неподходящей кандидатурой на роль партнера Минхо (боялся оказаться такой кандидатурой). Боялся, что его друзья не поймут джисонов юмор, не поймут его ориентации (такой бред, ведь Минхо их заранее предупредил, но проблема в том, что Джисон, если честно, все еще не до конца понимал, как его угораздило влюбиться в мужчину, пусть он об этом и не жалел). Боялся, что покажется им некрасивым, странным, замкнутым или — наоборот — слишком шумным и детским. Боялся, что они осудят его профессию, потому что он не раз сталкивался с предвзятым отношением к судьям, потому что — опять же — блядские стереотипы о «власть имущих».       Джисон стоял перед шкафом, перебирал вешалки с одеждой механически и понимал, что его голова — это нажива для психотерапевта.       В нем столько дерьма.       Господи, за что это досталось хену?..       Он схватил рубашку не глядя — черно-зеленую в клетку — и уселся с ней на кровать, комкая в руках, борясь с новым приступом истерики. Потому что на него свалилось осознание.       Он ничего не умеет.       Минхо — он прекрасный. Он заботливый, мягкий, добрый, сильный, ответственный и целеустремленный. Он смешной, потрясающе танцует, умеет общаться с людьми — пусть и в своей своеобразной манере, — виртуозно готовит, а самое главное — он умный. Житейски-умный. Дело не в образовании и эрудиции, дело в том, что он будто на голову выше Джисона во всем, что касается человеческой жизни.       Да, Джисон имеет хорошую работу, обладает определенным знаниями, зарплата у него побольше, а профессия вызывает уважение, но это — поверхностное.       Джисон вообще не умеет в жизнь. И то, что он сидит, сжимая рубашку на своей кровати в иррациональном страхе перед таким пустяком, как встреча с друзьями Минхо — это блядский красный флаг того, что Джисон — чмо.       Просто ебаное чмо.       Он всхлипывает и вытирает щеку, пытаясь собраться с мыслями. Он знает, что паника ему сейчас не поможет, но он чувствует себя таким разбитым, крохотным в этом огромном сложном мире и одиноким, что хочется запереться дома и никуда не выходить хотя бы до понедельника, пока работа не пригорит.       Но он обещал приехать. Он не может подвести Минхо. Не после того, что он сегодня устроил.       Джисон снова умывается, высмаркивается — блядские слезливые сопли, — пытается уложить волосы и одевается. Когда до выхода остается пятнадцать минут, в дверь звонят, и Джисон вздрагивает в пустой квартире.       На пороге стоит Минхо.       Джисон моргает непонимающе, и тот с мягкой улыбкой проталкивает его в квартиру, чтобы зайти самому, закрывая за собой дверь.       — Хен?.. — Джисон сипит, потому что долгое молчание спустя сжимающее рыдания горло работает плоховато. — Ты чего тут?..       Минхо не отвечает — обнимает его за плечи, прижимая к себе, ладонью закапываясь в сдобренные муссом волосы на затылке. Джисон всхлипывает непроизвольно, потому что он в раздрае и очень чувствительный, а объятия Минхо — это то самое, что прибивает его искусственное самообладание. Он жмурится и корчится, стоя неподвижно, и Минхо мягко поглаживает ему голову подушечками пальцев.       — Я тут подумал, — говорит он тихо, — что ребята посидят сегодня сами.       Джисон сглатывает.       — Но ведь… Ты же их предупреждал… Это некрасиво и…       — Ты не хочешь идти, — Джисона перебивают, и ему хочется провалиться под землю, потому что он такой очевидный, несмотря на то, как сильно старался сделать лучше и правильнее. Минхо видит его насквозь — это пугает и нежит одновременно. — Прости. Я не должен был тебя уговаривать.       Джисон испуганно отшатывается, но Минхо все равно держит его за плечи.       — Нет, — Джисон сглатывает натуженно и смотрит испуганно. — Ты не уговаривал меня. Я же… я сам сказал, что не против, и… Хен, я правда хочу познакомиться с твоими друзьями, ты рассказывал про них так много, и я знаю, как ты ими дорожишь, и что это хорошие люди, и я… Я правда хотел с ними встретиться…       — Но попозже, — Минхо кладет ладонь ему на щеку и смотрит так искренне. — Верно?       Джисон не может ничего поделать — он не справляется и жмет губы, чтобы снова не заплакать, подкармливая своих внутренних демонов собственной неполноценностью и слабостью.       Минхо — вот он, стоит рядом с ним, гладит большим пальцем его горячую от нервов щеку и улыбается понимающе. И Джисон не понимает, почему жизнь так несправедлива.       Джисону каким-то чудом достался Минхо.       А Минхо — он.       Минхо берет его за руку и ведет на кухню. Сажает на стул, ставит чайник, по привычке разворачивая ручкой влево, хозяйничает, доставая кружки и залежавшееся печенье, и садится на корточки перед Джисоном.       Берет его ладони в свои.       — Расскажи мне, что творится в твоей голове, ладно? — он мнет губы и смотрит снизу вверх, и Джисон карябает ногтем большой палец. — Пожалуйста.       Сжимается.       — Не знаю, — дергает плечом, смотря куда-то вниз расфокусированным взглядом. — Не знаю, с чего начать.       — Будет легче, если я буду задавать вопросы?       Джисон думает несколько секунд и кивает, потому что самостоятельно разгрести кашу в своей голове он не способен — и это тоже бьет ему по печени и чувствительному сердцу.       Он ничего без Минхо не может.       Он просто его не достоин.       Он обуза.       Минхо набирает в грудь воздух, собираясь с мыслями, облизывает губы, отводит взгляд ненадолго и заглядывает в глаза — не давит, но ждет.       — Что ты чувствуешь ко мне?       Джисон поднимает на него глаза — уставшие, и обреченно, виновато — будто он правда виноват в том, что чувствует, — отвечает:       — Ты же знаешь, хен. Я люблю тебя. Правда люблю.       — Я знаю, Хани, — Минхо улыбается и гладит его ладонь, заставляя перестать ковырять свой палец. — Но можешь рассказать побольше? Как ты меня любишь?       Джисон смотрит и первое, что думает — сильно. Сильно любит. До боли в груди сильно.       Второе, что приходит в голову — болезненно. Потому что ему больно. Больно от любви, больно от страхов, больно от сомнений — от глубины эмоций и от того, как сильно они встряхивают его грудную клетку.       Джисон задыхается во всем этом.       Поэтому превозмогает и говорит:       — Так, будто ты — все на свете. Будто я по ошибке выиграл в лотерею, за которую заплатил тысячу вон, а мне выпал чек на сто миллионов. И я… не понимаю, почему я. Типа, знаешь, — он улыбается нервно, — вокруг ведь так много людей, а подфартило именно мне. Я ведь не просил — правда! — не просил! Но — вот, ты сидишь тут со мной, и я… Хен, я чувствую себя так мерзко, потому что усложняю какие-то простецкие и понятные вещи… Я болтаю какую-то хуйню даже сейчас, когда ты пытаешься меня понять, а я впариваю полную ересь и выгляжу, наверное, как додик с вагоном комплексов, хотя, наверное, таким и являюсь, и мне так жаль, что тебе приходится к этому прикасаться…       У Джисона пульс стучит в висках и потеют руки, и он пытается подтянуть их к себе — потому что аллегория про «прикасаться» слишком буквальная, — но Минхо тянется за ними и снова сжимает его пальцы очень слабо, будто боится вспугнуть, но настойчиво в своей тактильности. Джисон не может смотреть в глаза — смотрит на свои колени, и ему правда стыдно плакать, поэтому он сосредотачивается на дыхании и тишине.       Минхо молчит, если честно, долго, и это еще больше пугает.       Когда он набирается смелости и смотрит на него, Минхо встречает его взгляд и выглядит потерянным.       Сука.       — Прости, — Джисон срывается на задушенный шепот, тянется к нему — руками, лицом, корпусом, — обнимает, закапываясь тому в волосы, прячет нос у него в шее, сгибаясь неудобно на стуле, но так похуй, если честно, на трясущиеся мышцы. — Прости, что я такой. Я стану лучше, обещаю, правда стану…       — Джисон.       Он вздрагивает.       Минхо скользит ладонью ему по позвоночнику, и Джисон чувствует теплое дыхание на своем плече.       — Может, я расстрою тебя, но мне нужно это сказать. Даже если ты станешь лучше, — Минхо вздыхает, — я не стану любить тебя сильнее.       Ай. Ай-ай-ай-ай-ай.       Ай. Это очень. Очень больно.       Джисону хочется раствориться в воздухе, потому что сдерживаться почти невозможно. Его горло дерет от того, как старательно проглатывает ком.       — Знаешь, когда я тебя полюбил? — в противовес своим режущим словам — Джисон думает, что заслуживает их, хоть они и ковыряют его голову, ребра и желудок, — Минхо прижимается губами к его плечу и говорит тихо: — Осознанно, знаешь? Когда я смотрел на тебя и думал — ой, это точно мое?       Джисон молчит — ждет продолжения и старается не плакать, жмурит глаза, чтобы не сдаться на том моменте, когда зрение расплывется от влаги.       Ему обжигают шею поцелуем, и держаться становится сложнее, и вцепиться в худи хена — единственный вариант.       — У меня дома, — он хмыкает с улыбкой, — когда ты заплакал. Помнишь? Ты был таким раздавленным, и мне стало страшно — боже, что происходит в твоей голове? Ты весь трясся, не мог двух слов связать, и я понимал, что ты сложный, Хани, очень сложный человек, гораздо более глубокий, чем хочешь казаться, потому что глубокие колодцы скрывают большие секреты. И я совру, если скажу, что не боялся этого, потому что я по сравнению с тобой простой как деревяшка. Наверное, мне многого не понять, многое для меня так и не станет понятным, сколько бы я не долбался над этим, но ты был таким искренним. Я влюбился осознанно, Джисон. Это был мой выбор. Потому что понял, что ты такой мне и нужен.       Джисон всхлипывает — уже не первый раз, — и ему вроде как плохо, а вроде и хорошо, и легче с одной стороны, и тяжелее с другой, и хен его обнимает, целует в мокрые щеки, пока он еще с закрытыми глазами сидит, сам обнимает его лицо ладонями, и у него поясница затекла от неудобного положения.       И Минхо рядом с ним такой любящий и любимый, что мамочки.       Джисон вообще не понимает, что чувствует.       — Дай-ка я встану. Чайник вскипел.       Джисон отстраняется, вытирая нос рукавом, шмыгает и смотрит на свои белые носки — парадные, чистенькие, всего один раз надевал, — пока хен возится с чаем.       Думает о том, что ему сказали.       И о том, что сказать самому.       — Мне так стыдно, хен, — приходит он к вердикту. — За то, что я устроил сегодня.       — Это от нервов. Но да, мозги прополоскал ты мне знатно.       Джисон бы обиделся и загнался, если бы это сказал неМинхо, потому что только у него получается говорить такие прямолинейные вещи таким язвительно-мягким тоном, в котором заботы больше, чем в самых заботливых фразах, которые Джисон слышал со стороны.       Джисон даже как-то счастлив.       — Мне тоже стоило быть внимательнее. Я слишком разогнался, — Минхо ставит перед ним чашку с нежными вихрами горячего пара, и Джисон сжимает ее ладонями, хоть кожу и обжигает. Хен садится рядом на стул, дует в свой чай, отхлебывает, морщится и отставляет в сторону. Вздыхает. — Мне нужно привыкнуть, что просто для меня, для тебя может таким не являться. Иногда я эгоистичный и забываю о том, что люди вокруг — не я.       — Ты не мог знать, что меня так выкосит простая идея встретиться с кем-то, — отвергает Джисон, и Минхо соглашается.       — Не мог, — он жует губу и смотрит в глаза. — Но теперь — знаю. И буду об этом помнить. Буду знать, что тебе нужно время, что тебе нужно собраться с мыслями и перевариться.       Минхо берет его за руку, улыбается и чуть встряхивает их сплетенные пальцы.       — А еще буду знать, что ты — истеричный, эмоциональный, параноидальный и гипер-тревожный, нестабильный…       — Хен.       — Иррациональный, капризный…       — Хен!       — Суматошный, наглый, драматичный…       — Минхо!       Минхо смеется, щурясь на него, и Джисон хмурится, но чувствует, как его ребра отпускает — наконец-то.       Наконец-то он дышит полной грудью.       Джисон мог бы обидеться. Потому что он ранимый — Минхо еще не дошел до этого пункта, но, судя по его лукавой улыбке, был достаточно близко.       Но Джисон не обижается.       Джисон не обижается и приваливается головой к его плечу, все еще держа за руку. Хлюпает носом — потому что опять сопли дурацкие, — и ему хочется посидеть так еще немножко, пока ему мягко гладят пальцы.       Но говорит:       — Твоим острым языком можно вспарывать брюхо. Совсем меня не жалеешь.       — Ага.       — И ты тоже, знаешь ли, не сахар.       — Правда?       — Вообще-то да. Ты странный, сам иррациональный, болтаешь иногда какую-то непонятную хуйню, и логика у тебя дурацкая.       — О.       — И ты во сне разговариваешь, в курсе?       — Правда? Что-то стремное?       — Какую-то хрень про кошачьи миски и червяков. Я не понял. Не хочу представлять, что тебе снилось.       — Ты.       Минхо хихикает, и Джисон цокает языком, пихая его плечом — но не может не улыбаться.       Он так его любит, засранца блядского.       Они пьют чай на джисоновой кухне, перечисляют друг в друге то, что их бесит, и Джисон узнает о себе много, реально много нового. То, что он театральничает, что бывает чересчур заносчивым когда не надо, а когда надо — зажимается и слова из него не вытянешь. Что он — грязная свинюга, которая не может помыть тарелку после еды, и что его бардак на столе — это отдельная статья уголовного кодекса (Джисон цветет от того, что Минхо шутит в его плоскости, и это одна из причин, почему он хочет этого дурака заобнимать до смерти). Джисон получает подтверждение уже в более серьезном, но несложном разговоре, что Минхо беспокоит навязчивая одержимость Джисона его безопасностью, и это как раз та самая тревожность, с которой им нужно что-то делать.       И Джисон опять, блять, едва не плачет, когда не мозгом, а душой понимает, что Минхо не хочет от этого сбежать.       Что Минхо правда выбрал его осознанно.       Они разговаривают долго — за это время чашки несколько раз обновляются, печенье съедается и остается крошками на столе, и Минхо цокает языком, но смахивает их себе в ладонь, и они переодеваются в домашнее, чтобы сменить локацию и продолжить серьезно-непринужденную болтовню в кровати.       Джисон чешет ступню о минховскую голень, когда со скрипом припоминает ему его недостатки и дурацкие привычки, и это не так-то легко — пытаться взглянуть на любимого человека без преувеличенно-розовых линз. Но они разговаривают, лежа в объятиях, и Джисон чувствует такое монументальное спокойствие — без щекочущих бабочек в животе, без раздирающего грудь чувства любви, — что удивляется.       Феликс был прав.       Отношения — это сложно. Пиздец как сложно.       Но не больно.       Он лежит вместе с Минхо в кровати, прижимается щекой к его плечу и чувствует, что ему пора эмоционально взрослеть.       И он уже начал это делать.       И даже если ему будет страшно, тревожно, непонятно и плохо — это нормально. Это часть взросления.       Это часть его жизни.       И какое счастье, что в его жизни имеется странная, ворчливая, раздражающая своей прямотой, но при этом такая породнившаяся, приятная и принимательная часть по имени Ли Минхо, о которой он знает еще не так много, но узнает больше со временем.       Обязательно узнает.