Пятница

      Похмелье кажется плёвым делом, когда утром Чонин просыпается от щекочущего лицо солнца и сразу же пишет Джисону, всё ещё волнуясь о том, что с ним могло что-то случиться. Сынмин с Хёнджином сопят, даже и не думая просыпаться, каждый в своей кровати, но во вчерашней одежде. С ними Чонин разберётся чуть позже, когда они не будут топить свои подушки в слюне, а пока эти двое могут наслаждаться его максимальной незаинтересованностью.        Он плетётся к небольшой кухонке, наливает себе воды и осушает стакан за несколько болезненных глотков, всё это время не отрывая взгляда от открытой на телефоне переписки с Джисоном.

Господин Ян:

Хей, Джи, ты в порядке?

Почему ушёл вчера один?

Ты без проблем добрался?

Я волнуюсь.

Сони, если ты обижен на меня и не захочешь отвечать, то ладно.

Просто пришли хотя бы смайлик, чтобы я знал, что с тобой всё хорошо.

      С момента последнего отправленного сообщения проходит минут тридцать, и Чонин знает, что Джисон обычно уже не спит в почти двенадцать часов дня, но тот всё равно не отвечает, хотя в сети всё-таки появился разок. Идти к нему в общагу было бы просто ужасной идеей, потому что Джисон ненавидит, когда кто-то приходит к нему без предупреждения. Кроме того, он ясно дал понять, что Чонина видеть не хочет. А пожить ещё хочется, знаете ли.       Ужасное чувство вины и непонимания плещется где-то в груди вплоть до ужина, когда Сынмин наконец просыпается и застаёт Чонина сидящим на полу возле своей кровати с телефоном в руках. Он просто сидит и не моргая пялится в яркий экран, облокотившись спиной на кровать. Жалкое зрелище.       — Доброе… — Сынмин стоит посреди комнаты, потирая виски, и кидает взгляд в окно, чтобы определить время дня. — Доброе что-то. — Чонин никак на это не реагирует. — Ты чего?        — А? — будто только что услышал, что к нему обращаются, тянет Чонин и поднимает взгляд. — А, встал наконец.       — Чего киснешь, малыш? — подходя ближе, спрашивает Сынмин и треплет младшего по волосам, за что его одаривают привычным шипением и ударом по голени.        — Руки! — куксится Чонин, отползая подальше и откидывая телефон куда-то на подушки.       — Руки, руки, — повторяет Сынмин, и спокойно проходит на кухню, будто его не одолевает похмелье. Чонин знает, что одолевает, но тот просто слишком привыкший к этому чувству. — Как бы ты мне их не пооткусывал.       — Я близок к этому, — слабо улыбается Чонин и поднимается на ноги, чтобы нагнать старшего и усесться на один из стульев у обеденного стола.        — Что-то случилось? — спрашивает Сынмин, медленно попивая воду из стакана и вопросительно смотря на младшего.        — А у вас? — отвечает Ян, кивая взглядом на всё ещё спящего – почти пять вечера на дворе, он издевается? – Хёнджина.        — Я первый спросил.       — Если ты так отвечаешь, значит всё очень хреново.       — Слишком грубо сказано, — морщится Сынмин. — Но… мы так и не поговорили.       — Не удивлён, — делая вид, что откашливается в кулах, хрипит Чонин, на что старший только мягко улыбается.        — Он слишком много выпил.       — Больше, чем ты?       — Больше, чем я.        — Феноменальное, должно быть, зрелище, — вздыхает Ян, подпирая щёку рукой и устало прикрывая глаза.        — Бедный. Он вырубился, пока я пытался убедить его поговорить.       — Обычно это входит в твои обязанности алкоголика, — хихикает Чонин.       — Я всегда могу пойти к Минхо-хёну за салфетками, — тыча пальцем младшему в лоб, как бы невзначай напоминает Ким и гаденько улыбается.       — У нас и своих полно, — хмыкает Чонин. — Только можешь сначала одолжить мне свой телефон?        — Это ещё зачем? Я не снимал тебя, пока ты танцевал, как в тот раз. И в галерею свою залезть тебе не дам.       — Да не в этом дело. Мне просто нужно… подожди, какой ещё тот раз?! Зачем ты вообще… ты знаешь, что это незаконно?!       — Ну, не плюйся ядом, Чонинни, там ничего такого, — меланхолично зевая, отмахивается Сынмин. — Чего тебе от моего телефона нужно?       Как бы сильно ни хотелось выдернуть Сынмину пару клочков волос за то, что он, оказывается, имел в своём распоряжении какое-то видео с Чонином, которое было снято без его согласия, даже если там и не было ничего компромитирующего (очень сомнительно), волнение за Джисона было намного сильнее. И Чонин не планировал изводиться в неведении и дальше.       — Можешь написать Джисону? — просит он, откладывая возмущения за задний план. — Он ушёл вчера без меня и на сообщения не отвечает. Я волнуюсь.       — Джисон ушёл без тебя? — выделяя слова, таращится старший. — Трахаться что ли поехал? В ином случае не поверю.       Чонин чувствует ком в горле, когда слова слетают с губ Сынмина так, будто это обычное дело. Когда-то, может, и было обычным, потому что Джисон никогда не позиционировал себя как человек, ищущий надежных и долгих отношений с любовью до гроба. И пусть про их с Чонином своеобразные дружеские встречи, которые, к слову, за последние две недели ни разу не случались, никто не знал, слышать это было по меньшей мере неприятно.        Они не встречались, не были ничем обязаны друг другу, потому что буквально договорились о сексе без обязательств, и даже если не учитывать внезапно всплывшие на поверхность чувства Чонина, допускать мысли о том, что Джисон действительно мог быть с кем-то другим, было просто… больно. Да, вероятно. Иначе как объяснить горечь во рту и скрученный в мерзкой тошноте живот? И проницательному Сынмину без труда удаётся разглядеть в поникшем лице напротив непривычные изменения.        — Вы поссорились? — аккуратно спрашивает он, звуча серьёзно и взволнованно.        Чонин жмёт плечами, вздыхая.        — Вроде того. Не знаю. Он казался обиженным, хотя я и извинился за то, что не надел на вечеринку наряд, который он мне предлагал. И когда я хотел поговорить с ним, он вдруг заперся в комнате, а открывать отказался и сказала мне уйти. — Голос звучит натянуто, так, будто он пытается не заплакать. Ну а он и пытается. — Он никогда не просил меня оставить его одного, Сынмин. Никогда.       — Да уж, — оседая на соседний стул, хмурится старший. — Пока решаешь чужие проблемы, свои в затылок дышат. Ауч!       Удар приходится прямо в плечо, кости в котором ноют от того, что ещё вчера пришлось тащить на себе Хёнджина, который миниатюрным был, вероятно, только лет до десяти, сначала от дома Чана до такси, а потом от такси до их комнаты. Чонин цыкает и отворачивается, складывая руки на груди в обиде. Почему, когда нужно, Сынмин не может быть серьёзным? Это раздражает.       — Я написал ему, но он даже не прочитал, хотя в сеть заходил.       — Иди и поговори с ним лично.       — К Джисону? Без приглашения?       — О господи, — обречённо стонет Сынмин, роняя голову на стол и больно ударяясь лбом о гладкую поверхность. — Почему всё время какая-то драма происходит? Неужели мы, и без того страдающие студенты, заслужили что-то подобное?       — Ну так что? — спрашивает Чонин, скашивая взгляд на друга. — Узнаешь?       — Узнаешь? — передразнивает Сынмин, коверкая голос, за что снова получает удар в плечо. — Да узнаю, бог ты мой, сколько можно меня избивать?!        Чонин жмёт плечами, выжидающе смотря на измученного Сынмина, который лезет в их крошечную морозилку, чтобы достать пакет с какой-то заморозкой и приложить к плечу. Не так уж сильно Чонин ему треснул, чтобы такую драму разводить, в самом деле!        — Съеду нафиг отсюда, — шипит Ким, хватая телефон свободной рукой и открывая почти пустую переписку с Джисоном. — О чём спросить?        — Эм… — Чонин задумывается. — Спроси, как он.       — Серьёзно? Мы с ним не настолько близки, чтобы я о таком спрашивал.       Правды не отнять.       — Тогда не знаю, — хмурится младший, натягивая виски.       — Ну, а я тем более, — прикладывая смартфон о стол, бесится Сынмин, после чего перекладывает пакет со льдом на другое место. — Зачем просить написать, если сам не знаешь, что хочешь узнать?       — Боже, не знаю, скажи, что у тебя осталась курочка и ты хочешь занести её ему. В чём проблема?        — У нас нет курочки.       — Да закажу я эту грёбаную курицу, только напиши ему уже, ради бога, Сынмин! — с силой ударяя ладонью по поверхности стола, прикрикивает Чонин.       — А вот орать незачем, — шепчет Сынмин, прикрывая глаза и потирая виски, чтобы унять ноющую боль, патокой растекающуюся по всей голове. — Один из твоих дорогих соседей всё ещё дрыхнет, так что тон понизь.       — Пиши уже давай.       Навалившись на столешницу грудью, Чонин приблизился к телефону, чтобы видеть переписку своими глазами. Пусть читать вверх тормашками он и не умел, так ему было отчего-то спокойнее. Сынмин принялся печатать.

Сынмо:

Курицу будешь?

У нас осталась, а выкидывать жалко.

      — Вот же придурок, он тебе что, мусорка, чтоб в него остатки еды скидывать? — хмурится Чонин, тыркая Сынмина локтем.        — Сюсюкаться с ним я не обещал, так что отвали, — таким же тоном отвечает Сынмин и возвращает взгляд к экрану сразу, как слышит звук пришедшего уведомления. — Ответил.       — Ну, ну! И что там?       — Нет. Точка. — И демонстрирует сообщение Чонину. Придурок: Нет.       — Вот же блин, — хнычет Чонин, падая лбом на стол и с силой зажмуривая глаза.        Кажись, реально обиделся. Даже от курицы отказался! Джисон от курятины не отказался бы даже при условии «съешь — умрёшь». Он бы просто сожрал всё, даже пальцы бы облизал и без сожалений помер. Неужели Чонин так сильно расстроил его своим отказом надевать те шлюшеские шмотки? Даже если он и погорячился с выражениями, всё равно ведь потом извинился. И не раз. Так почему Джисон продолжал игнорировать его со вчерашнего вечера?       — Просто сходи к нему. Что за детский сад вы тут оба устраиваете? — блокируя телефон и откладывая его в сторону, стонет Ким. — Учитесь быть взрослыми. Я тебе не сова, чтобы сообщения передавать. Проваливай давай. — И толкается.       — Чья бы корова мычала, — качает головой Чонин, фыркая. — Сам как трусливая девчонка боишься в чувствах парню признаться. Прямо-таки образец для подражания!       — А ну заткнулся! — Сынмин кидает в него пакетом замороженного гороха, попадая прямо в низ живота и заставляя Чонина поражёно рухнуть на свою кровать и свернуться калачом. — Упс! — разводя руками, издевается он.       — Ещё слово и я всё Хёнджину растреплю, уж поверь, — кряхтит Чонин, давя на пах, чтобы хоть немного унять боль.       Тем не менее, Сынмин был прав. Они с Джисоном оба вели себя как дети малые, которым не хватает внимания от родителей и они обижаются на всякую чепуху, а сказать об этом друг другу не могут, потому что повыделываться надо. Пора бы уже и Чонину хоть немного повзрослеть, а не только своим старшим советы по отношениям раздавать. Как учить, так он первый, а как со своими чувствами к лучшему другу разбираться, так сразу поглубже в землю голову зарывает, словно страус какой. Конечно, ни о каких отношениях речи тут нет, потому что Чонин не любит Джисона, это совсем другое, совсем не то же, что у Хёнджина с Сынмином, но…       — Боже, сколько же в твоей бошке тупорылых мыслей. Просто иди и извинись, даже если не виноват, — тыркнув Чонина указательным пальцем прямо в лоб, так и не даёт ему закончить мысль, пусть и неозвученную, Сынмин.       — Хватит надо мной издеваться, — подскочив на ноги и направившись к полке с обувью, запричитал себе под нос Ян. — Ты чуть яйца мои в омлет не превратил, так что завали, если хоть немного вину чувствуешь.       — Да не особо, — заваливаясь обратно на свою кровать и хватаясь за телефон, хмыкает Ким.       В последний раз кинув на него недовольный взгляд, Чонин закончил натягивать на правую ногу затёртый почти до дыр кед и с уверенностью направился к выходу из общаги. Оставалось надеяться, что любимые булочки Джисона из пекарни в западной части кампуса всё ещё не раскупили к вечеру. Хотя надежда на это угасала с каждой секундой всё быстрее и быстрее.       — Да ну вы это серьёзно? — пыхтит себе под нос Чонин, сталкиваясь носом к носу с наглухо опустевшим прилавком сразу, как переступает порог пекарни.       Разве все не должны были разъехаться по домам после окончания сессии? Или все вдруг разом решили совершить набег на своё любимое местечко и разграбить его в абсолютнейший ноль. И даже крошек не оставили. Ироды, не иначе.       — Простите… — всё же начинает Чонин в надежде, что где-то там на кухне в самом дальнем углу завалялась какая-нибудь корочка, пусть даже от обычного батона, но оказывается прерван в ту же секунду.       — Мне жаль, но мы уже закрываемся, — с сожалением сообщает девушка за кассой.       — Прямо совсем ничего не осталось? — жалобно склоняя голову, скулит Чонин. Неужели его искреннее желание пойти и извиниться перед Джисоном за то, чего даже не осознавал, а то и вовсе не делал, будет вот так нагло пресечено самой судьбой? — Совсем-совсем?       — К сожалению, на сегодня все заготовки кончились, — пожимает плечами девушка, неловко пряча руки за спину и чуть покачиваясь на пятках. — Вы можете прийти завтра и выбрать всё, что вам понравится.       В моменте Чонин признался самому себе, что эта ситуация расстроила его в разы больше, чем злосчастная тройка в его сессионном табеле.       — Совсем никак? — снова попытался он, чувствуя себя самым липучим слизняком из всех возможных. — Простите, если я слишком настойчив, но ситуация правда… очень серьёзна. Может, остались хотя бы залежавшиеся булочки?       Тяжело вздыхая, девушка прикрыла глаза и опустила голову. Ответ был более, чем очевиден.       Что ж… Чонин осознавал, что не был главным героем сопливого романа, по любому щелчку пальца которого чудом исполнялись все его желания, так что дальше напирать он не собирался. Далеко не всё всегда случается так, как хотят люди. Разочарований в жизни каждого человека на планете достаточно, и в моменте раскупленные булочки стали этим самым разочарованием для Чонина.       Однажды и ему повезёт.

———

      — Довольно странно, — пихая в рот виноградину, хмыкает Чонсу, и его лицо, растянувшееся на экране ноутбука, вдруг застывает в одной позе. — Это на него не похоже.       — Тресни свой роутер хорошенько, — в очередной раз требует Чонин, забираясь на кресло в общей комнате с ногами. — Мне стрёмно пялиться на твою застывшую камнем морду.       Далее слышится треск, выстреливающий пулей прямо в ухо Чонину через наушник. Он дёргается, но затем лицо Чонсу снова оживает.       — Доволен? — саркастично лыбится он, вновь закидывая в рот виноград. — Но вообще, и правда странно. Джисон не тот, кто будет обижаться на то, что кто-то назвал его одежду «гардеробом стриптизёра».       — Разве?       — Ну да! Он точно делал бы вид, что обиделся, может, денёк или два, но не неделю, что б меня! — чуть прикрикивает Чонсу и тут же давится, начиная сплёвывать остатки в салфетку. — Ты ему сколько булок уже натаскал, а он даже не заговорил с тобой ни разу.       Что правда, то правда.       На следующий день после провальной попытки вымолить прощение подкупом в виде булочек с кремом, Чонин всё же свой план осуществил. Припёрся ещё до открытия и маячил перед дверью пекарни около часа, намереваясь стать первым клиентом, который сможет-таки заполучить желаемое. А после того, как вынес оттуда полассортимента, пополнив кассу пекарни тысяч так на двадцать, а заодно и знатно обеднев, потащился к Джисону.       Стучался, писал, звонил, но дверь ему так никто и не открыл. А пакет с булочками был оставлен у стены рядом.       На следующий день всё по новой. А затем опять и опять, и опять. Только вот каждый раз, когда он приходил с новыми булочками, вчерашние всё ещё валялись под дверью.       Так и прошла неделя.       А Джисон всё не выходил из комнаты и ни с кем не общался. Уж Чонин-то узнавал.       — И что мне делать? — хнычет Чонин, падая лбом на свои колени и кривя губы от досады. Ну в самом деле! — Где мне его выловить, если Чан-хён говорит, что он из комнаты совсем не выходит? Только курьерам из доставки дверь открывает, и то раз в день.       — Просто забей. Может, если ты перестанешь за ним бегать, он перестанет от тебя шкериться, — громко зевая, советует Чонсу.       Как у него всё просто!       Чонину даже завидно, что тот настолько беззаботен во всех отношениях. Чонсу всегда идёт по пути наименьшего сопротивления, а если быть точным, позволяет всему идти своим чередом. Если дело не касается учёбы, конечно. Он не склонен задумываться обо всяких вещах так же глубоко, как Чонин. Бывает, конечно, но чаще всего он просто отпускает ситуацию, если не в его силах повлиять на неё.       И чего Чонин ожидал получить, спрашивая его совета?       — Ты просто удивительный похуист, — улыбается он, неодобрительно фыркая.       — Ничего не могу с собой поделать, хён, — лишь пожимает плечами Чонсу. Чонин готов поклясться, что для друга его слова прозвучали как комплимент. — Ну, а если серьёзно, сейчас каникулы! Сходи куда-нибудь со своими соседями, отвлекись и отдохни. Напейся там, подцепи кого-нибудь в клубе, не знаю.       — Ты мне в клуб предлагаешь сходить, серьёзно? Мне?! — неодобрительно треснув по экрану ноутбука ногтем, шикает на него Чонин.       — А что ещё мне предложить, когда ты так зациклился на том, что вы с Джисон-хёном поссорились?       — Мы не ссорились.       — Но он с тобой не разговаривает.       — Но мы не ссорились.       — А ещё избегает тебя.       — Чёрт, да понял я! — накрывая лицо ладонями, воет Чонин. — Хватит уже повторять это, будто я сам, блять, не знаю!       Чонсу молчит недолго, громко чавкая в микрофон, а после говорит:       — Сходи с хёнами в клуб и напейся. Загонялку твою неугомонную отрубит до завтра, как минимум. — Он молча выдерживает уничтожающий взгляд Чонина, после чего машет рукой, — отключаюсь, — и завершает вызов прежде, чем Чонин успевает открыть рот.       Вот и поговорили.       Что ему было делать, он так и не понял.       Даже если и послушать Чонсу, в клуб ему идти не с кем. Что Сынмин, что Хёнджин сразу, как закончили сдавать последние экзамены, умотали по домам, с Чонином даже не попрощавшись. О том, что они ретировались из общежития на каникулы, Чонин узнал уже тогда, когда оба были дома. Прелесть. Он даже не стал интересоваться, состоялся-таки между ними разговор или нет. Всё и так было до жопы очевидно.       Хлопая крышкой ноутбука со всей дури, Чонин встаёт с кресла и направляется в комнату, которая на все оставшиеся каникулы перешла в его полное распоряжение. Может хоть наркопритон устроить — ни Сынмин, ни Хёнджин ему ничего не сделают. Пошли к чёрту. Оба. Идиоты.       Созвонившись с матерью, которая снова начала расспрашивать его о том, нашёл ли он себе хорошую девушку, а затем — зазывать домой и обещать, что познакомит его именно с такой, Чонин понял, что не ехать домой было правильным решением. Он любил свою семью, очень, но в последнее время всё чаще благодарил вселенную за возможность жить отдельно от них. Его мать была слишком сильно помешана на том, чтобы Чонин скорее остепенился.       Ах, если бы она только знала, что Чонин предпочитал большим сиськам большие члены…       Сразу после он принял быстрый душ, без которого не обходился ни один его вечер, потому что потел он как свинья, если не хуже. Жара была невыносимой. Хотя, конечно, это всё ещё не было так ужасно, как неделя без Джисона.       В комнате было уже темно, когда Чонин с полотенцем на голове вышел из ванной, позволи прохладному воздуху, налетевшему из открытого окна, остудить горячую кожу. Остановившись на месте, он перестал тереть голову обеими руками, сбросив их вдоль тела и блаженно прикрыв глаза.       Как же хороши были летние вечера.       Кругом стояла тишина, которую нарушали только лишь жужжание холодильника и стрекотание цикад. Где-то далеко был слышен чей-то смех, иногда можно было разобрать звуки музыки или каких-то радио-шоу, которые Чонин на дух не переваривал. Но ничто из этого не нарушало покоя, что царил в комнате, погрузившейся в сумерки.       Чонин обожал это время дня, особенно когда находился в своём своеобразном убежище один.       Спустя пару минут он вернулся к своим мокрым волосам, которые потормошил полотенцем ещё пару мгновений, а затем оставил сохнуть самостоятельно. После похватал из шкафов чипсов и других снеков и завалился на свою кровать. Но если углубляться, то на свою и Хёнджина, которые он сдвинул вместе, пока тот купался в заботе своих богатеньких, но от этого не менее любящих родителей.       Вчера Чонин начал смотреть какой-то фильм, да так и заснул, не дойдя до середины, так что в планах было всё же осилить почти трёхчасовой киносеанс хотя бы со второй попытки. Спать не хотелось. О Джисоне он не думал.       Чёрт… подумал.       Проходит минута, прежде чем он хватает свой телефон, забившийся в щель между стеной и матрасом, и пишет Джисону очередное сообщение, которое так никто и не прочтёт.

Господин Ян:

Я собираюсь смотреть фильм.

Жаль, что снова без тебя.

Я скучаю по нашим совместным киносеансам.

Знаю, что уже хуеву тучу раз писал это, но извини, если я тебя обидел. У меня тут кола и чипсы твои любимые.

Приходи

      Он знал, что Джисон не прочитает, что он не ответит и что он точно не придёт. И всё же нажал на кнопку отправить, сразу после заблокировав мобильный и откинув его на свободную часть кровати.       Очередной день без Джисона подходил к своему неминуемому концу. К середине фильма Чонин так и не смог запомнить ни одного имени, какими создатели обозвали главных героев, потому что в его голове главный герой по-прежнему был только один.       И он по-прежнему игнорил Чонина.

———

      Из дремоты Чонина выводит тихий щелчок, перебившый ползущие по экрану вниз под грустную музыку титры. Вокруг совсем темно. Ещё и этот грёбаный экран светится ярче солнечного диска, делая из него, Чонина, слепого крота.       Он что, снова уснул?       Приподнявшись на локтях, Чонин трёт слипшиеся веки правым кулаком и прокашливается. Что-то слева от него едва слышно шуршит. Чонин дёргается, подскакивая на месте и отодвигаясь ближе к стене. Захлопывает ноутбук, чтобы тот наконец перестал так нагло слепить его, и без того незрячего после сна, и пялится в темноту.       — Что за нахуй… — хрипит он, замечая тёмную фигуру, застывшую напротив его кровати. — Ты ещё, блять, кто?       Инстинкт самосохранения, видать, у него отшибло нахрен.       — Замолчи, — тихо отвечает до боли знакомый голос. Чонин сразу узнает его.       — Хён? — неверяще бормочет он. Остатки сна как рукой снимает. — Хён, это ты?       Какой сон, когда Джисон стоит вот здесь, прямо перед ним? Настоящий, живой, а не тот, что всю эту бесконечную неделю мерещился ему только во снах! Какой к хренам собачьим сон?!       Чонин собирается вскочить, вцепиться в Джисона, который одновременно с тем подходит ближе, и никогда больше не отпускать. Извиняться столько раз, сколько потребуется, только бы он не исчезал больше. Может хоть до конца жизни каждый день извиняться, если Джисон пообещает никогда больше не бросать его.       Собирается залюбить хёна, без которого каникулы не приносили ни грамма радости, но был остановлен наглыми ладонями, приземлившимися на его разведённые чуть в стороны бёдра.       — Помолчи, говорю, — повторяет Джисон не своим голосом. Не будь Чонин ослеплён внезапным выбросом эндорфина в кровь, обязательно бы услышал угрозу в его голосе. — Или я уйду.       Подхватив Чонина под бёдра он вдруг тянет его на себя, ближе к краю кровати, у которого стоит. Чонин едва не вскрикивает от неожиданности, но всё же каким-то чудом умудряется сдержаться.       Ему кажется или Джисон ведёт себя как-то странно?       Не похоже всё это на дружеское примирение после затяжной ссоры. Вот вообще ни на толику.       Пока Чонин пытается заставить свой остывший за время сна котелок снова начать варить, Джисон вдруг садится на колени перед кроватью и, забираясь холодными ладонями под чужую футболку, резко хватается за резинку спортивных шортов Чонина.       — Ты что дел… Джи! — вопит он во весь голос, когда чувствует, как шорты ползут вниз, оголяя белую кожу бёдер. И под шортами — ничего. Только его натертый дочиста несколькими часами ранее член. — Что ты…       — Я уйду, если не заткнёшься, — перебивает Джисон, бросая шорты висеть на щиколотках Чонина и без предупреждения хватает член, который очень уж хорошо виден фонарю по ту сторону окна, своей ладонью. Чонин давится воздухом, мгновенно прижимая трясущуюся ладонь ко рту.       Что за нахуй?       Он не знает, куда себя деть, когда Джисон начинает медленно водить сухими пальцами от основания до головки и обратно. И телу Чонина ничего не стоит возбудиться в эту же секунду, пусть сам он и пребывает в полнейшем шоке. Что происходит? Почему вдруг Джисон припёрся спустя неделю молчания? Почему даже привет не сказал, а сразу начал дрочить ему?!       Задать любой из миллиона вопросов, набивших его черепушку, он не решается. Джисон запретил ему открывать рот и говорить что-то. Вдруг он и правда уйдёт и теперь уже точно никогда не вернётся? У Чонина заныло сердце, как он подумал об этом.       Но думал не долго.       Джисон, присев на колени и силой разведя ноги Чонина в стороны, наклоняется вперёд. Его горячее дыхание оседает на чувствительной раскрасневшейся коже Чонина дрожью, которая, сволочь такая, идёт дальше по всему телу, заставляя его дёргаться. Чонин, сам не знает, как именно, успевает остановить алые губы, уже раскрытые для того, чтобы пропустить в них его член.       Да что ж он, блять, творит?       — Хён… что п-происходит? — еле дыша, спрашивает Чонин. Глаза влажные не то от удовольствия, не то от страха.       — Кто много пиздит, тот отсоса не заслуживает, — фыркает Джисон, плотно зажимает рот приподнявшегося на локтях Чонина своей ладонью и берёт его в рот почти на всю длину.       Чонин кричит во влажные от его же слюны пальцы, чувствуя, как губы плотным кольцом обхватывают пульсирующую головку. Язык толкается в уретру, вызывая мурашки на загривке и желание опустить слезящиеся глаза, посмотреть, как выглядит Джисон, когда держит во рту член Чонина.       Пальцы у Джисона не длинные, не узловатые, как, например, у Хёнджина или самого Чонина. Но как же они умеют… Чонин падает на кровать, цепляясь пальцам за скомканные простыни, и когда понимает, что рука Джисона соскальзывает с его рта, кусает ребро своей ладони. На дворе уже ночь, он не может позволить себе застонать во весь голос, чтобы Джисон точно понял, как хорош его чёртов язык. Но как же хочется.       Чонин всегда знал, что у Джисона опыта, как у местной шлюхи, у которой что ни день, то работа. Он много чего пробовал с самыми разными людьми, много чего умел к своим неполным двадцати трём. И этот отсос, каким бы внезапным и сумбурным ни был, уже унес мысли Чонина так далеко, как они ещё никогда не путешествовали.       Он не чувствовал боли от собственных зубов, терзающих кожу ладони едва не до крови, просто потому что удовольствие, разливающееся по его телу, когда Джисон брал его всё глубже и глубже, было в миллиарды раз сильнее. Этот придурок, лицо которого Чонин даже не мог нормально рассмотреть в темноте ночи, трахал свой рот его членом как в последний раз. Мышцы его горла сокращались, сопротивляясь давлению разбухшего от перевозбуждения органа, толкающегося всё дальше и дальше, а он даже не думал отстраняться. Вылизывал каждый сантиметр, будто член Чонина был мороженым, которое Джисон так обожал.       Дообожался. Чонин, не успев даже предупредить о том, что он уже на грани, спустил так быстро, что даже стыдно стало. Он весь трясся, глуша стон в собственной ладони и извиваясь на влажных простынях как удав, пока вязкая сперма заливала рот Джисона.       Чёрт возьми!       — Ты… ебанутый, — выдыхает Чонин, когда пелена возбуждения наконец рассеивается, а искры перед глазами расплываются в разные стороны, исчезая во тьме. По вискам течёт холодный пот, и тело такое тяжёлое, что даже голову поднять оказывается делом крайне затруднительным.       — Может, — вдруг раздаётся хриплый голос совсем рядом. Чонин чувствует горячее дыхание прямо на своих распахнутых влажных губах. И пугается так, словно над ним нависает пришелец, а не розовощёкий Джисон с чёрными, как два маленьких уголька, глазами, обрамлёнными жёсткими густыми ресницами. — Но признай, я был лучше, чем он.       Чем он?       Чонин даже не улавливает, что тот говорит. Все слова пролетают мимо ушей, когда он понимает, что между их губами едва ли насчитается сантиметр свободного пространства. Он вдруг замирает, словно олень перед столкновением с фурой. Пялится в глаза напротив и не может даже моргнуть. Всё его тело немеет, когда Джисон вот так по-собственнически, жадно смотрит на него, нависнув сверху и отрезав любые пути к отступлению.       Почему он так смотрит? Почему находится так близко? Почему Чонин так ярко ощущает запах его клубничного бальзама для губ?       Не успевает сердце Чонина остановиться окончательно, как Джисон шепчет с придыханием прямо ему в рот:       — Никто никогда не вылижет твой член так, как я, ты же знаешь? Он только мой, Чонин-а.       Облизывает свои красные от насасывания члена губы и склоняется ниже. Чонин жмурится, боясь умереть в этот самый момент. Ещё даже жизнь не успел повидать, а уже при смерти. Это где такое вообще видано?       Джисон цепляет нижнюю губу Чонина зубами и оттягивает её достаточно сильно, чтобы мозги младшего наконец встали на место, а на нежном участке коже появился заметный синяк. Не сегодня, так завтра.       А затем всё в секунду исчезает.       Открывая глаза и оглядываясь, Чонин не обнаруживает нигде Джисона. Шорты не висят на щиколотках, а плотно прилегают к талии под майкой. В комнате душно, его сердце колотится как бешеное, губа саднит. Чонин касается вспухших губ пальцем и шипит. Кое-как находит в скомканном пледе телефон и включает камеру, выкручивая яркость на максимум, чтобы посмотреть на свое лицо. Красное, влажное от пота лицо. Под нижней губой уже виднеется еле уловимая синева.       Значит, не привиделось. Не приснилось.       Отбросив телефон не пойми куда, Чонин вновь падает на кровать, забрав растрепавшиеся волосы пальцами назад, и тяжело вздыхает. Раскинув ноги в разные стороны, шипит от того, что плотный шов неприятно давит на ещё не отошедшую от возбуждения плоть.       Да точно ведь не показалось!       И они точно чуть не поцеловались…

———

      Отрубившийся только под утро Чонин просыпается с больной головой и ужасающей вонью изо рта. Бутылки четыре соджу он точно вчера прикончил. Иначе бы вообще не уснул, а то и помер бы.       Его губы. Губы Джисона. Ничтожное расстояние в миллиметры между ними. И короткое соприкосновение на пару мгновений, когда Джисон укусил его.       Сука! Если бы только мозг Чонина не расплавился до состояния бесформенного желе после лучшего в его жизни минета, он бы точно поцеловал его. Или нет. О чём разговор, конечно, он бы ни за что не поцеловал его, Джисона, в которого влюблён по самые гланды! Или поцеловал бы…       — Хватит стонать. Иди поешь, — слышит он, зарываясь носом в подушку и кусая наволочку от отчаяния. Вздёрнув голову, он обнаруживает на их недокухне Хан Джсона собственной персоной. Тот стоит возле плиты и с самым невозмутимым видом мешает что-то вилкой в кастрюле с соответствующим звуком. — Не волнуйся, сегодня без ресторанных блюд вроде «сгоревших к хуям собачьим рёбрышек» или «разваренных в кашу пельменей».       Чонин дуется. Строит из себя обиженного, но с кровати встаёт, напяливает тапочки и плюхается за стол. Джисон ставит перед ним миску риса и кастрюлю с бульоном. Судя по запаху, куриным.       К еде Чонин не притрагивается. Вместо этого сверлит Джисона обиженным взглядом, а этому хоть бы хны! Свой завтрак уплетает за обе щеки и даже на Чонина не смотрит. Видать, рисинки в своей миске считает.       — Пей бульон, алкашня, — кивает Джисон, не замечая никакого движения по другую сторону столешницы. — На кой хрен четыре бутылки выжрал?       — И всё? Больше ничего не скажешь? — складывая руки на груди, хмурится Чонин. Почему это Джисон ведёт себя так, будто не было недели молчания с его стороны? И вчерашнего выкидона в формате первоклассного отсоса тоже? Иногда он такой придурок.       — Приятного аппетита, — жмёт плечами Джисон, снова набрасываясь на еду.       У Чонина горит задняя часть шеи. И не пойми, он стыда или от негодования. Вот взял бы и прибил этого… этого…       — Ты меня неделю морозил, — хватая ложку и зачёрпывая добротную порцию риса, кидает обвинительно Чонин. А рис-то хорошо сварил, придурок хренов. — А теперь всё снова заебись или что?       Джисон кривит лицо, вгрызаясь в варёную ногу курицы. Молчит долго, пока от несчастной ножки не остаётся только кость. Больше грызть нечего, так что он принимается дальше жевать рис.       — А вчера это что было? — не выдерживает младший, ударяя ложкой, стиснутой в кулаке, по столу со всей дури. — Какого хера ты припёрся, разбудил меня и начал моим членом себе глотку драть, а, Джи?       Ох, ничего себе, какие слова мы знаем… Не будь он зол, в жизни бы ничего подобного не обронил с губ. А губы эти, кстати, всё ещё болели.       — А какого хера ты с Сынмином в толчке заперся в тот вечер, а? — кидает в ответ Джисон. Тон злобный, с целым флаконом яда, уж точно. И взгляд такой взбешённый, что запал Чонина «поскандалить» чуть попускается. — По душам трещали с расстёгнутыми ширинками? Или как в детском саду пенисами мерились смеха ради?       С какими ещё ширинками? Какими, блять, пенисами? Он походу реально ебанулся, пока неделю в изоляции сидел. Иначе Чонин этого бреда объяснить никак не мог.       — Классно отсосал-то хоть соседушка твой? — шумно потягивая бульон из тарелки, спрашивает Джисон и вопросительно дёргает чёрными бровями.       Смотрит прямо в глаза. А у Чонина разве что челюсть не отвисает. Уж чего-чего, а обвинения в занятиях плотскими утехами с одним из друзей в свой адрес он никак не ожидал получить. Да и с чего бы? Ему Сынмин как брат почти, как и Хёнджин.       И вдруг так обидно становится. До ноющей боли в груди.       Чонин человек не конфликтный ни разу. А тут почему-то хочется в ответ задеть. Вот так просто. Он тут сидит, плачет по Джисону вечерами всю неделю, скучает хлеще, чем по матери родной, а он к нему вот так, значит? Чонин в него по самое не хочу втюрился, а Джисон ему «как отсос»?       — Охуенно, — говорит он с самым невозмутимым видом. А в душе такой бардак, хоть чистюлю Чана вызывай, чтобы всё разгребал. Да и то не разберёт!       — Охуенно, что охуенно, — кивает Джисон с таким же отсутствующим выражением лица. А потом вдруг выпаливает: — Потрахаемся?       Походу, теперь Чонину понадобится десять Чанов и, желательно, на недельку-другую, чтобы весь беспорядок, что сотворили с ним последние пять минут, разгрести и вернуть ему возможность мыслить адекватно.       — Давай, — жмёт плечами Чонин, а сам готов разреветься от переполняющих его чувств.       Обидно до скрипа зубов. Страшно до дрожи в коленках. И совсем не радостно ему от того, что всё это происходит. Не хотел он ни этого разговора, ни того, что предложил Джисон. Не так и не сейчас. Только не это.       Всё это чёртово внутреннее упрямство. Решило проснуться тогда, когда ему бы подальше спрятаться в местах, которые света не видели, и не вякать. Но нет же! Подстёгнутое обидой, оно наружу вылезло.       Тьфу!       Позорище.       Как же Чонин себя ненавидит, когда кидает пустые тарелки в раковину, забивая на то, что рис потом не отмоешь без заговоров на крови девственницы. Когда запирает дверь комнаты. Когда достаёт из тумбочки богом забытые презики и смазку и кидает их на кровать.       Ему хочется умереть, когда Джисон, оставляя тарелки на столе, встаёт и подходит к нему.       — Просто секс, — говорит он, впечатываясь пустым взглядом в такие же пустые глаза Чонина.       — Просто секс, — повторяет Чонин.       — Тогда я в душ, — указывая в сторону прикрытой двери ванной, говорит Джисон и, прихватив смазку, исчезает.       Чонин готов разреветься. Ему стыдно за то, что солгал Джисону, подтвердив то, чего у него с Сынмином никогда не было и быть не могло. Даже по пьяни. Даже под наркотой. Никогда.       Ни о каком возбуждении после всего, что только что произошло, речи идти не могло. Он хотел Джисона так сильно, до дрожи в ногах хотел… поцеловать его, зарыться носом в его волосы, обнять, почувствовать тепло его тела совсем рядом. Чонин хотел его целиком и полностью. Хотел познать с Джисоном все прелести секса, но…       Не так.       Не после ссоры, во время которой один повёл себя как полный мудак, решив не объяснять своё скотское поведение, а второй — со злости напиздел о том, чего не было.       Прекрасная прелюдия перед сексом. Просто, блять, лучшая из всех возможных!       И зачем только Чонин согласился?       Конечно, чтобы не выглядеть в глазах Джисона ссыкуном, чтобы сделать вид, что для него этот секс не значил ничего, как и для старшего.       Чёртова гордость!       Поняв, что член в штанах даже не дёрнулся, когда Чонин прямо-таки заставил себя представить, что там Джисон в душе исполняет. Не смог он, просто не смог. На душе было тяжело после неудачного разговора. И эта тяжесть давила под собой всё желание, что скопил в себе Чонин за прошедшую неделю.       Вчера у него всё колом стояло, когда Джисон только коснулся его через шорты, а сейчас…       Хватая телефон, Чонин вводит в поисковике браузера название порно-сайта, про который прознал ещё когда был совсем зелёным и дрочил по десять раз на дню. Открывает папку с крепкой мужской и кликает на первое выскочившее в ленте видео. Смотрит минуту, две, пять и ничего. Смотрит десять, проматывая скучную болтовню, которая раздражает, а ни разу не заводит шестерёнки в той части его мозга, которая отвечает за твёрдость члена.       На фоне слышен звук льющейся в душе воды. Джисон всё ещё там. Занят тем, о чём Чонин себе думать запрещал на подсознательном уровне. Будто они не дрочили друг другу уже раз так десять.       Запустив руку в штаны, он хватается за мягкий член, начиная сразу быстро водить по нему вверх-вниз. Обычно работает безотказно. Пубертатные инстинкты всё ещё не покинули его окончательно. Тем более, если учесть, что последний раз секс ему перепадал довольно давно.       — Да блять! — шипит себе под нос он, ставя видео на паузу и включая другое.       Может, ему просто не нравятся видео с пометкой «дёрти толкс»?       И всё же нет.       Видео с меткой «софт» ему тоже никак не откликается. В штанах всё ещё полнейший тухляк.       Может, ну его нахрен? Кому оно нужно это ваше достоинство, которому и вставать-то не хочется даже на отборную порнуху? Но если серьёзно, неужели все эти мучения стоят того, чтобы Джисон не посчитал его ссыклом, которое обосралось секса?       Стоят и ещё как. После всех обидных слов, что нашвырял в него Джисон, Чонин и не думал давать заднюю. Хоть раз он должен был показать, что не слабак.       Влюбился в лучшего друга, как слабак. Согласился на секс по дружбе с ним же, как слабак. Страдал от неразделённых чувств, как слабак.       Звук воды резко стих. Прошла минута, прежде чем Джисон вышел из ванной, как ни в чём не бывало. Одетый в ту же одежду. Разве что волосы были чуть влажными, щёки — розовыми. Бутылка смазки была запихана в карман шортов, который оттягивался вниз под её тяжестью.       При виде Джисона член наконец подал признаки жизни. Зашевелился, паршивец! А под стиснувшей его сквозь шорты ладонью и вовсе закаменел в одночасье. Охуел Чонин знатно, когда Джисон с самой невинной на всём свете моськой забрался на его колени, просунув руку между ними. Едва успел руки назад выставить, чтобы на спину не повалиться вот так сразу.       О боже, блять, сейчас у них будет секс.       — Т-так сразу? — зачем-то мямлит он, поднимая взгляд.       — А чего ждать? Пока соседи твои вернутся? — с очевидной издёвкой спрашивает Джисон и ныряет рукой в чужие шорты. — Твой член, вроде, не против поскорее начать.       Что-что, а это Чонин заметил! Почувствовал, если уж точнее выражаться, как собственный член запульсировал под неспешными движениями горячей, всё ещё чуть влажной ладони. Глаза сами закатились назад, походу, проверить, что там сталось с его тупорылым мозгом, который допустил то, чего не должен был допускать. Ну, или всё же потому, что дрочить Джисон умел как никто другой.       — Блять, — выдыхает Чонин, дёргаясь, когда Джисон сжимает его сильнее.       Его пальцы двигаются медленно, никуда не спеша, потирают вспухшую и раскрасневшуюся головку, вынуждая Чонина вздыхать, — а затем и стонать — всё громче. Чонин не успевал следить за своим сердцем, которое разогналось до неизмеримо бешеной скорости за считанные секунды. Такими темпами оно взяло бы золото на олимпийских по лёгкой атлетике на раз-два. Дыхание — туда же. Резкие вздохи, сопровождающиеся ломаными стонами, бились об стены, не давая соседям прознать о преступлении против совести Чонина, которое происходило в эту самую секунду.       — Нравится, да? — звенит шёпот старшего где-то над ухом. Чонин стонет, впиваясь пальцами в простыню мёртвой хваткой, и уж точно не ожидает получить влажный, с пошлым причмокиванием поцелуй прямо под челюстью. А затем второй, оставивший после себя засос. Причём, судя по ощущениям, засос конкретный. — Отсосать тебе?       Чонин распахивает глаза, опуская голову и впиваясь взглядом в затянутые мутной пеленой глаза напротив. Джисон находится так близко, что их носы соприкасаются самыми кончиками. По всему телу младшего пробегает разряд тока. Произошло ли это по причине очевидного перевозбуждения от наяривания его члена или из-за вколачивающего гвозди в его личный гроб ужаса, он понять не мог, хоть убей. От его мозга не осталось ни-че-го. Кто-то припёрся и вычистил всю черепную коробку до состояния черновой отделки стен.       Джисон так близко, вот он, совсем рядом. Смотрит в глаза, дышит прямо в губы, умело ласкает своей мягкой ладонью ту часть тела Чонина, которая отшибала любую возможность здраво мыслить. Он сидит на его коленях, слабо ёрзая, он целует его в шею, заставляя тело вздрагивать, сознание плыть в неизвестном направлении. Джисон заставляет визжать от счастья ту часть души Чонина, что никогда и не надеялась ни на что даже близко похожее.       Но при всём при этом Джисон так далеко от него. Физически они едва не срастаются в одно огромное перевозбуждённое целое, готовое на всё, только бы получить удовольствие, только бы быть вместе как можно дольше, потому что приятно до жопы. Но глядя в глаза напротив, Чонин не чувствует, что Джисон сейчас здесь, с ним.       Между ними уже давно зияла огромная пропасть, которую сколько ни пытайся перепрыгнуть, в итоге окажешься на самом её дне.       Ну, да. Будто Чонин уже не был там…       Жалкий придурок, которому удобнее было замалчивать всё, о чём хотелось проорать Джисону в лицо, чем проявить наконец смелость и быть честным с собой и с тем, кого любил.       — Лучше я, — всхлипнув, выдохнул Чонин и на удивление ловко перевернулся так, что Джисон теперь лежал под ним. Весь румяный и тёплый, с влажными волосами на висках и испариной на лбу. — Отсосу тебе.       Слов на ветер Чонин не бросал. Через десять секунд член Джисона уже был влажным от его слюны, сплюнутой с характерным звуком прямо на крошечную дырочку по центру головки и размазанной пальцами.       Чонину, походу, совсем башню снесло, когда старший выразительно вздохнул и упал на спину, зажмурившись.       Мастером по отсосам он не был. Обычно он таким не занимался, просто потому что не хотел. А никто из его прошлых парней и не был против.       Но тут, видать, он об этом совсем позабыл, опустившись ртом на член Джисона с таким рвением, будто от этого его жизнь зависела. Что, по сути, так и было. Ведь если Джисону с ним хорошо, то помирать пока рано. А судя по не вписывающейся в рамки нормы тахикардии, он был к этому ближе, чем к ванной комнате, находящейся в двух метрах от него.       И когда рука Джисона зарылась в его сухие растрепанные волосы, с силой сжав у корней, он не сдержал собственного стона. Звук прокатился вибрацией по ним обоим. Едва не закашлявшись от непривычного ощущения чужого члена в своем горле, Чонин упёрся ладонями в оголённые бёдра Джисона. Хотел было отстраниться, но старший первым оттолкнул его.       Он резко садится на кровати, на которой секунду назад был распластан, словно звезда морская, и, притянув ошалевшего Чонина к себе за грудки футболки, шипит ему прямо в губы:       — Какого хера ты делаешь?       У Чонина сердце ухает куда-то к ядру Земли. Неужели, блять, и тут облажался? Он хоть что-то вообще мог сделать адекватно? Хотя бы член в рот взять без лажи… Видимо, даже такая элементарщина была для него чем-то непостижимым.       — Хочу, чтобы ты мне в рот кончил, — говорит он и тут же стреляет себе в висок. Только мысленно, конечно. А жаль, он от настоящей пули после озвученного его же грязным ртом не отказался бы. Но глаза не зажмурил, продолжал смотреть прямо в ответ.       — Тебе в рот? — спрашивает Джисон сурово, всё сильнее сдавливая в пальцах хлопковую футболку младшего. — Хочешь, чтобы моя сперма испачкала твой милый ротик?       Да ёб твою…       Чонин же только что смотрел порнуху с грязными разговорчиками, которые казались ему настолько противными, что всё его существо где-то глубоко внутри содрогалось от отвращения. Член даже не дёрнулся ни разу! А сейчас что?!       Какого такого лешего он сейчас растекался лужей от того, что шептал ему прямо в губы Джисон? Он назвал его рот милым и предложил «испачкать» его своей спермой, а Чонин готов был скулить псом, чтобы сперма не только во рту была, но и на лице. Как же ему хотелось, чтобы Джисон отодрал его глотку вот прямо сейчас. Чем жёстче, тем лучше.       Может, хоть мозги на место встанут.       — Джи… — шепчет он, почувствовав, как Джисон провёл подушечкой большого пальца по коже под его нижней губой. — Выеби меня.       Чего-чего, простите?… Чего-чего?!       Джисон в ответ удивлённо вылупился на него, даже кулак разжал и выпустил из него футболку. И взгляд его почему-то показался Чонину… напуганным? Джисон ничего никогда не боялся. Он был самым смелым и самым отважным из всех, кого только знал младший. Он не боялся быть первым, не боялся быть собой, не боялся говорить всё, что вздумается, не боялся чужого мнения и уж тем более осуждения.       А сейчас вдруг выглядел так, будто по радио только что объявили, что на них сбросили ядерную.       — Ты ебанулся? — бубнит он, зачёсывая растопыренной пятернёй волосы Чонина, криво облепившие лоб, назад. Пару раз проходится сверху по уже слегка засаленным корням, аккуратно приглаживая торчащие не пойми как пряди. Сердцебиение у обоих медленно успокаивается. — Сам хоть осознаёшь, чего просишь?       Нихуя. Единственным, что Чонин понимал, было то, что он торопился только потому, что боялся одного: этого никогда больше не будет. Близости с Джисоном. Старший запросто может прийти завтра и сказать: «Эй, бро, мне как-то поднадоело это уже, давай того-этого, свет красный, короче. Дрочи и соси себе сам».       Но ведь ему этого даже не хотелось… Что ему эти ваши дрочки, петтинги, отсосы, а теперь ещё и сексы, если ему на самом деле совсем другое нужно. Джисон рядом, да и всё! Другой вопрос в том, что самому Джисону это не нужно. По крайней мере, не в том смысле, в котором он нужен Чонину. А последние недели, вообще никак не нужно, по всей видимости. Для Джисона никогда ничего не было настолько серьёзным, каким было для Чонина. Вот и вся правда.       — Что такое? — вырывает из мыслей взволнованный голос Джисона. Тёплые ладони ложатся на щёки, большие пальцы мягко проводят по синим впадинам под глазами — от внутреннего уголка миндалевидных глаз к внешнему. — Ну, чего ревёшь?       Вот это новости!       Ещё толком не осознав, что и впрямь разнылся, Чонин опускает голову вниз, крепче зажмуриваясь. Ладони, действуя самостоятельно, обхватывают запястья Джисона и тянут вниз. Тянут и тянут, а те всё не отстают, продолжая невесомо поглаживать его лицо. На левой руке подушечки пальцев у Джисона грубее, потому что мозоли от гитарных струн не исчезали вот уже который год.       Чонину действительно больше всего на свете сейчас хотелось рыдать в голос, а никак не заниматься сексом.       Какой ему, блять, секс, когда душа расколота на части? Не то чувствами его сраными, не то пассивно-агрессивным разговором, который даже не был нормально закончен, только прерван коротким «Давай потрахаемся».       И зачем Джисон это ляпнул? Дебил.       Но точно так же можно на Чонина вину всю сбросить, потому что он на это ответил «Давай», а не «Иди нахуй, мудила».       И что ему теперь было делать?       — Пожалуйста, можешь сделать это? — спрашивает он, вместо того, чтобы поддаться-таки здравому смыслу, которой, увы, так и не смог до него докричаться.       Плохо всё это. Ой, как плохо.       — Чонин-а, ты же плачешь…       — Нет. Ничего я не плачу, видишь? — натягивая на лицо улыбку, Чонин вскидывает голову и разлепляет красные глаза. По щекам льёт с новой силой. Он спешит скорее осушить шелушащиеся щёки от солёных слёз, которые уже успели промочить ворот его рубашки, нагло сбегая вниз по шее. — Не плачу я.       — Я что, долбоёб по-твоему? — с ноткой злости выпаливает Джисон и хмурится. Дальше ничего не говорит.       Взгляд Чонина очень не кстати падает на губы Джисона. Вот они, прямо перед ним. Не пухлые, как у Хёнджина или Чана, которых частенько дразнили утками, да и пофиг. Кого это волнует. Уж точно не Чонина, для которого каждая часть тела Джисона была эталонной, потому что он… любил его. Всего, с головы до пят.       И сдерживать себя было так сложно, что Чонин в секунду перестал даже пытаться.       Облепил дрожащими, мокрыми пальцами пухлые щёки и без предупреждения врезался в губы, о которых грезил уже хер пойми как долго, своими.       Насрать, что из этого выйдет.       Чонин больше не мог ждать. Пусть это было неправильно, пусть слишком лично, но сил сдерживаться в нём больше не осталось. Видать, со слезами последние и сбежали из него.       Пожалуй, так отчаянно он ещё никогда никого не целовал. Губы сами двигались навстречу другим, которые не отвечали ему с тем же жадным рвением, разве что проиоткрылись, скорее всего, от шока. Но Чонин не останавливался, даже не думал отстраниться, хотя ответных действий всё не было. Он ласкал губы, которые оказались ещё лучше, чем он себе представлял. Они были идеальными. Мягкими, со слабым привкусом мятной пасты, которой Джисон наверняка прополоскал рот, когда заперся в ванной, и такими… такими…       Чонин почувствовал, как начал падать вперёд, наваливаясь сверху на Джисона, который обхватил руками его шею, ногами — талию, притянув к себе настолько близко, что Чонин вспомнил, что они оба были без штанов. А ещё он почувствовал, как губы Джисона двинулись ему навстречу.       Медленно и не совсем уверенно, Джисон начал отвечать на поцелуй, лаская нижнюю губу Чонина и заставляя его чуть притормозить. А то слишком уж он разогнался, остервенело набросившись на нежную кожу губ старшего. Небось и прикусить успел, а сам даже не заметил.       — Тише ты, — шепчет Джисон, отрываясь на секунду и роняя в уголки губ Чонина по одному невесомому поцелую. — У нас тут не марафон, кто кого глубже засосёт.       А затем целует снова.       Сам! Джисон сам его целует! И даже ни одного слова против не говорит!       Они, что б его, лежат и целуются на сдвинутых вместе односпальных кроватях Чонина и Хёнджина.       Дальше всё шло медленнее. Куда медленнее, чем мог выдержать Чонин, который не знал, куда себя деть, одной рукой поглаживая раскрасневшееся лицо Джисона, а другой — опираясь на пружинистый матрас. Ну, а губы… тут и так ясно. Раскрылись, пропуская в рот язык Джисона, которым тот без зазрения совести доводил Чонина до ручки. Исследовал всё внутри, сплетался с языком младшего.       И, сука, если бы не пошлые чмокающие звуки, которые они совместными усилиями рождали, вылизывая друг другу рты как в последний раз, у Чонина и намёка на возбуждение не осталось бы. Только вот член о себе всё же напомнил, когда Чонин, ни о чём, кроме поцелуя не думая, случайно потёрся им о бедро Хана. И застонал. Да так, что Джисон вцепился в волосы на его затылке, как в спасательный круг.       — Нравится, да? — спрашивает Джисон, отстраняясь и шумно втягивая воздух ртом. Чуть не задохнулся, перехватив инициативу в поцелуе на себя. Справедливости ради, Чонин тоже чувствовал себя так, будто стометровку на скорость осилил. Аж горло заболело.       — Всё норм? — чувствуя, как Джисон движется губами вниз по его шее, спрашивает он и блаженно стонет, когда старший прикусывает кожу возле кадыка. — Мы забились не целоваться.       — Это ты забился, — тихо усмехается Джисон, опуская руки ему на спину и начиная гладить покрывшуюся потом кожу. — А я никогда против не был.       Ах, да. Это для Чонина поцелуи были чем-то особенным. Только для него одного. А для Джисона, который за всю жизнь сменил один Бог знает сколько партнёров, они были делом обыденным, ничего не значащим.        Он сам себе навыдумывал, что поцелуи — особенно такие тягучие и глубокие — это пик проявления чувств друг к другу.       Как говорится, сам пёрнул, сам понюхал. Ничего нового.       — И не буду против, если ты выебешь меня хорошенько, м? — так и не дождавшись ответа, говорит сквозь сбитое дыхание Джисон. — Давай не будем делать то, к чему ты не готов.       Быть выебанным Чонин и правда готов не был. Ляпнул, видимо, надеясь, что забудется, пока в заднице будет член Джисона, а не его жизнь.       — Можем по-быстрому. Я хорошо себя растянул.       У Чонина сил хватило только на то, чтобы кивнуть и потянуться за презиками, которые всё это время валялись возле подушек, и смазкой в кармане шортов Джисона.       Пусть это скорее закончится. А уж потом Чонин хорошенько прорыдается в одиночестве. Хорошо, Джисон напомнил ему, что Чонин один тут от неразделённых чувств страдает и поцелуям придаёт глубокий смысл.       А Джисон хочет только потрахаться.       Ну, раз хочет, то ладно.       Член толкается внутрь не так легко, как заверял Джисон. Но он, кажется, не против. Только с поцелуями вновь лезет и пяткой на поясницу давит, как бы говоря, чтобы Чонин не останавливался.       Он не останавливается. Терпеливо движется навстречу идеальной заднице, позволяя царапать зубами свои губы и глотая глухие стоны старшего. Лопатки дерёт от свежих царапин, остающихся от коротких ногтей.       В голове — серый шум.       Какое-то время, войдя на всю длину в горячее тело Джисона, Чонин просто не двигается, даёт привыкнуть, потому что чувствует, что они оба не до конца расслаблены. Он прерывает поцелуй, который даже вспомнить толком не может, потому что не об этом совсем думает, и задирает голову вверх, зажмуриваясь.       — Всё нормально, — сообщает Джисон, щипая себя за соски, когда Чонин смотрит на него спустя пару секунд. — Я не фарфоровая кукла, можешь не аккуратничать. Мне нравится пожёстче.       Правда ли нравится? Или в прошлом он просто нарывался на ублюдков, которые заставляли его так думать?       Джисон никогда не обсуждал с Чонином ни своих бывших, ни свои разовые поебушки после ночных клубов, в которые постоянно шатался с одногруппниками. Ни разу и словом не обмолвился, только рассказывал, как напился в зюзю и проблевался в толчке разок-другой. Рассказывал, как Чанбин и Минхо вели себя, когда нажирались водкой с соком. А на вопросы о парнях или девушках всегда отмахивался и говорил, что это не важно.       Однажды, на первом курсе, он даже встречался с кем-то. Только вот никто не знал, с кем. Как его или её звали. Каким человеком был тот, кто удостоился называться парнем или девушкой Джисона. Он молчал как рыба, на всё отвечая «не важно», «это несерьёзно». Только вот это несерьёзно длилось целых шесть месяцев, после которых Джисон ещё два приходил в себя.       Что же всё-таки случилось, никто так и не узнал.       Так что Чонин не до конца верил ему, когда он говорил, что любит пожёстче.       Джисон постоянно врал. Хотя ладно, может, просто не договаривал. Но для Чонина и это в какой-то степени было ложью.       Выйдя на всю длину, он резко вошёл обратно, с пошлым звуком шлёпнувшись бёдрами о задницу Джисона, которого аж подбросило на кровати. Крик, который вырвался из его рта, должно быть, дошёл аж до коменданта, что восседал на первом этаже.       Заебал врать.       Пусть хоть раз поймёт, к чему его ложь может привести.       Чонин сделал так ещё раз, а затем ещё раз, игнорируя слёзы, выступившие в уголках глаз Джисона, пытающегося найти его плечи руками, чтобы было, за что держаться. И, когда понял, что дырка Джисона уже не сжимается с такой силой, снова склонился над ним, уперевшись локтями в матрас и впившись в его губы грубым поцелуем.       Пальцы старшего вцепились в его кожу на плечах, противно, больно царапая почти белую кожу. Губы его почти не двигались в ответ, он только зубами за губы младшего цеплялся, когда совсем уж невыносимо было. И слёзы текли вниз по его вискам, исчезая в густой копне чёрных волосы.       Чонину тоже хотелось рыдать. Он драл Джисона с такой силой, словно это был его последний в жизни секс (хотя, если и так, Чонин не хотел бы, чтобы он был таким), а на деле хотел лишь забиться в угол комнаты и тихо завыть.       — С-стой… — Бубнёж Джисона едва разборчив. Чонин его слышит, но не слушает. Он и сам уже за своё тело не отвечает. Будь оно так, то всему свету известно, чем бы он сейчас занимался вместо всего этого. — Блять, Нини… погоди.       Вместо этого, Чонин снова его целует, затыкая Джисону рот. И даже слабые тычки в грудь его не останавливают. Он продолжает двигаться внутри Джисона, чувствуя, как тот с силой сжимает его внутри, приближая разрядку. Чонин обхватывает свободной ладонью член старшего, начиная водить по нему с той же скоростью, с какой сам его трахает.       И прямо перед тем, как Чонин кончает, Джисон шепчет ему в разодранные в кровь губы:       — Я, блять, так тебя люблю, ты бы, нахуй, знал.       Всё.       Конец третьего акта.       Занавес.       Чонина больше нет.       Он стонет во всё горло, спуская в презерватив столько вязкой спермы, сколько, казалось, не изверг из себя в тот позорный день, когда Джисон хотел трахнуть его между бёдер. А когда немного приходит в себя и собирается закончить со старшим, который так и не кончил, видит перед собой его заляпанный полупрозрачной белой жидкостью живот. И ладонь, медленно дожимающую остатки из красного от перевозбуждения члена.       Да, сука, что может быть ещё хуже?       Джисон тянется левой рукой к его шее и приподнимается, чтобы коротко клюнуть в губы. Так невинно, будто они не ебались только что как кролики.       — Спать хочу пиздец, — говорит он и улыбается довольно, падая обратно. — Я в шесть утра встал, чтобы тебе бульон приготовить. Только с третьей попытки сносно вышло.       О его кулинарных способностях и правда ходили легенды по всей общаге, которую он однажды чуть не сжёг, забыв о рёбрышках в своей мини-печи. Устанавливать её, кстати, комендант запретил под угрозой смерти… Как Джисон остался жив после этого, тоже никто понятия не имел.       Чонин бы обязательно подумал об этом, если бы все переживания не свалились на его затуманенную пережитым оргазмом голову.       — Я только часик подремлю, а потом фильмец глянем, я тут присмотрел на днях один. Отзывы дерьмо, но когда мы на такое фуфло, как мнение других людей велись, да, Нини? — сползая аккуратно с обмякшего члена и также аккуратно снимая с него презерватив, говорит Джисон и сразу после валится на подушку. Забирается под плед и лыбится так, будто произошло что-то хорошее.       Он только что разбил сердце Чонина вдребезги, а сам и не подозревал, болтая о какой-то чепухе, которая совсем не была важна.       Так вот, значит, как важно для него это было. Судя по всему так же, как сходить в магазин за яйцами и рамёном.       Чонин молча пялился на его скорченное в блаженной моське лицо и думал о том, что же с ним самим всё-таки не так? Почему он не чувствует себя так спокойно и хорошо после секса? Почему ему, в отличие от старшего, улыбаться совсем не хочется?       Почему беззаботный везде и во всём Джисон появился в его жизни и оказался именно таким, чтобы Чонин утонул в нём по уши, окончательно и бесповоротно? Он, видать, уже и забыл, что сказал перед тем, как они оба закончили «просто заниматься сексом».       Конечно, забыл. Для него это «люблю» ничего не значило.       А Чонина покромсало на мелкие кусочки.       Отвернувшись, чтобы не дать увидеть навернувшиеся на глаза слёзы, Чонин ретировался в ванную. Смочил полотенце тёплой водой, обронив-таки на махровую ткань пару горьких слезинок, и вернулся, чтобы аккуратно вытереть всё ещё ворошащегося на месте Джисона.       Улыбка на лице старшего стала только шире, когда он сонно зевнул, подставив голый живот под заботливый жест. Он всё ещё был полностью голым.       — Вот это да… Я и не знал, что ты так заботиться о других умеешь, — заложив руки за голову, усмехается Джисон.       Ауч…       — Не хочу, чтобы ты мне плед спермой заляпал, — бурчит Чонин, пряча красные глаза под отросшей чёлкой. Он уже прикидывал, сыграет ли рулетка «дверь, ведущая на крышу» в его сторону, оказавшись открытой.       — Злюка ты, — фыркает Джисон, раздвигая ноги, чтобы Чонин и там его вытер насухо. Ну а Чонин и вытер. Проще было повиноваться, чем своей башкой думать.       — Пойду в аптеку сбегаю, голова болит, — бросив полотенце в корзину для белья, сообщает Чонин и собирается встать, но его останавливают, притягивая ближе.       — Не зли-и-ись, — поёт Джисон, жалобно склонив голову вбок. — Ты же знаешь, я любя. — И чмокает в губы, будто так и должно быть. — Я быстренько посплю, не волнуйся, — и ещё раз целует в уголок губ.       Джисон отрубается, а Чонин наконец не прячет слёзы, оказываясь на крыше, дверь которой не сразу, но поддаётся толчкам со всей дури.

———

      В тот день Чонин вернулся в комнату только к десяти вечера. Не намеренно. Хотя, может, всё же и нет.       Сначала сидел на крыше, шкерился ото всех да слёзы лил в собственные колени. Давненько ему так хуёво не было. Почему всё вдруг так резко навалилось? Почему на душе после случившегося повис камень, весом в сотню тонн?       Вина и сожаление грызли его, словно две изголодавшиеся крысы. А осадок, после неразрешённой ссоры, спонтанного секса, случившегося не по желанию, а с целью утереть нос одному щекастому придурку, и слов, сорвавшихся с губ этого же придурка после головокружительного перепихона, который Чонин мечтал забыть, как страшный сон, заставлял раны щипать, будто бы их горстями соли засыпали.       Вот как чувствовали себя слизни, которых обваливали в соли, чтобы урожай не съедали… Приятного мало.       Отсидевшись на крыше до наступления сумерек и выплакав все остатки куриного бульона, который оказался единственным за весь день приёмом пищи, Чонин всё же решил спуститься вниз и сходить проветриться.       Он не стал даже лифтом пользоваться, потому что пришлось бы топать через весь этаж ради этого. Сбежал одиннадцать пролётов вниз и вывалился на улицу через узкую дверь. Чонин старался не думать о том, был ли Джисон всё ещё в его комнате. Или ушёл? Искал он его? Или даже не думал об этом, молча свалив к себе?       Размышляя обо всём и сразу, Чонин не заметил, как дошёл до огороженного высоким забором футбольного поля. Он редко бывал здесь с того момента, как поступил в университет, потому что спорт его мало интересовал. Но иногда приходил с кем-нибудь из знакомых за компанию посмотреть на игру и хорошенько надраться пивом. Все вокруг кричали, болели за команду своего универа, радовались, когда забивали гол, разочарованно вздыхали, если нет. Во время матчей жизнь здесь кипела, сам стадион жил.       Сейчас это место выглядело иначе. Вокруг было абсолютно тихо. Огромные прожекторы, развешанные по всему периметру были выключены, скамейки, окружившие поле, пустовали.       Чонин и не помнил, когда последний раз он видел стадион опустевшим. Хотя бы пара человек всегда здесь ошивалась, даже если они просто клеили жвачки под трибуны или целовались там же.       Прошмыгнув на стадион, что особого труда для него не составило, Чонин поднялся по лестнице и остановился у ограждения, разделяющего поле и трибуны. Вокруг было тихо. Даже ветра, слабо колышущего падающие на лицо волосы, слышно не было.       Чонин стоял там совсем один какое-то время и думал. Слишком много, чтобы просто позволить себе отдохнуть в одиночестве и разгрузить голову. А когда очнулся, понял, что уже окончательно стемнело.       Телефона у него при себе не было, так что он даже не мог сказать, сколько времени прошло с момента, как он спустился с крыши. Он просто прокручивал в голове всё, что случилось между ним и Джисоном за последнее время и с каждым разом начинал ненавидеть своё утонувшее в этой запретной любви сердце всё больше и больше.       Когда размышлять о своей жалкой жизни стало совсем уж невозможно, Чонин почти уговорил себя собрать в походную сумку всё самое необходимое и исчезнуть из жизни всех, кто его окружал. Исчезнуть из жизни Джисона. Может, тогда любовь к нему сгорела бы со временем. Может…       А может следовало просто умереть?       За мысли об этом Чонин поколотил себя кулаками по голове, а затем проблевался желудочной кислотой с привкусом курицы в мусорное ведро поблизости. Видать, не весь бульон в слёзы ушёл.       Сил у него не осталось даже на то, чтобы проконтролировать, что рвота не попала на его майку. А ведь он только её постирал…       Кое-как добравшись до двери своей комнаты, Чонин на мгновение засомневался, стоило ли вообще заходить? Вдруг Джисон всё ещё был там и собирался отмудохать его за то, что пропал на целый день. Как будто это было страшнее того, что Чонин уже пережил сегодня.       Но во всём этом не было никакого смысла, потому что Джисон ушёл.       В комнате было темно и пусто. Внутри у Чонина тоже. Темно. И пусто.       Разговор, начавшийся с обвинений друг друга в самых абсурдных вещах на свете, так и не был закончен признанием Чонина в том, что с Сынмином у него никогда ничего не было, и извинениями Джисона за то, что исчез на целую неделю со всех радаров.       И в тот самый день в жизни Чонина начался самый ужасный период из всех, которые ему когда-либо приходилось переживать.

———

      Чонин сидит на полу у своей кровати, сложив ноги бабочкой, и перебирает свои конспекты. Сидит в тёплых носках, потому что зимой в общежитии холодно. То ли у универа денег не было за отопление платить, то ли ректору нужна была новая дорогущая тачка. В любом случае, батареи были еле тёплыми, а на улице сегодня обещали заморозки.       Да где, блять, затерялись записи с позапрошлой лекции по вышмату?! Что б их черти драли! Чонсу свои тоже проворонил. Только поэтому Чонин и пытался отрыть свои собственные записи в этой бумажной горе. Обычно он просто просил Чонсу прислать их ему, если было нужно, и тот присылал. Ворчал, но присылал.       Придётся, походу, у одногруппников клянчить. Без информации с той лекции проект не сделать. Потому что их профессор диктовал всё только со своей собственной методички, которая существовала в одном лишь экземпляре только у него и нигде больше. Этот старый пердун… Так и норовил завалить побольше студентов! Импотент хренов. Купил бы себе игровую приставку что ли, если делать нефиг.       — Вы можете потише себя вести? — взрывается Чонин, порядком уставая от этих противных звуков, доносящихся с кровати самого старшего. Оба его соседа оборачиваются на него и хмурятся недовольно. — Я тут учиться пытаюсь.       Эти двое…       Чонин думал, что ему было плохо, когда они ходили и страдали друг по другу, убеждённые в том, что их чувства не взаимны. Когда они шкерились друг от друга, почти не появлялись в комнате без особой на то надобности, да и в целом не отсвечивали. Только Чонину плакались — ладно, под этот пункт только Хёнджин подходил, — а он ничего сделать не мог, потому что в чужие отношение лезть не хотел.       Ох, как же он ошибался!       Хуже того, что было сейчас, не могло быть. Потому что теперь, после того, как они всё же поговорили — снова засосались по-пьяни и признались друг другу — и начали встречаться в самом начале учебного года, комната никогда не пустовала. И она никогда не слышала тишины, потому что эти двое вечно лизались! Без остановки!!! Даже ночью, когда Чонин зажимал уши подушкой, чтобы уснуть.       Однажды он спалил, как они трахались. Пару недель назад. До этого ничего такого не было, они только вечно сюсюкались друг с другом, обнимались по поводу и без, звали друг друга «милый», «малыш» и занимались всей прочей дристнёй, которой обычно занимаются парочки. Чонин и это вытерпеть мог, хотя и не хотел.       Но только, блять, не вид голого зада Сынмина, когда тот лежал на старшем, засунув кое-что кое-куда, по возвращении в комнату после пяти самых долгих и самых утомительных пар. В тот день он ночевал в общем зале, на диване. Ему даже дежурный по этажу сделал замечание, но Чонин от него отплевался.       Ему совершенно не хотелось возвращаться. Да никто его и не звал. Не написал, не позвонил с фразой «мы закончили» или хотя бы просто спросить, где он.       Даже не обидно было, а противно.       Хотя любой сказал бы «ну, что такого? трахались и трахались, вот большое дело-то». И был бы прав. Ничего такого в этом не было. Все люди этим занимаются. И Чонин даже не был из числа тех, кто считал, что секс должен быть тайной под семью замками.       Он знал, почему на самом деле так отреагировал, но никому конечно же не сказал. На следующий день просто сделал вид, что всё нормально. После того случая он стал получать смс с содержанием типа «ты через сколько домой?», «можешь подольше с Чонсу погулять?» чаще, чем брал телефон в руки.       Иногда он просто сидел на одной из лавок, разбросанных по территории кампуса, и… просто сидел. Не думал, не слушал музыку, не читал книгу, просто сидел и пялился в одну точку. Телефон начинал вибрировать от звонков Хёнджина и тогда он возвращался, скидывал с себя куртку, молча шёл в душ и стоял без дела ещё и там около получаса. Сразу после — шёл спать.       Он почти никогда ни с кем из них не разговаривал. Хотя, первое время они спрашивали. Ещё перед началом учебного года, когда не началась эта сага о великой гейской любви между ними.       — Что с тобой?       — А чё Джисон не заглядывает?       — Эй, ты спал вообще? Почему выглядишь как зомби?!       — Вы посрались что ли? Сейчас я ему звякну, всё сам узнаю.       Тогда он Сынмина чуть подушкой не придушил. То ли разозлился, то ли испугался настолько, что сама мысль об этом заставляла кожу леденеть. А потом Хёнджин его в ответ чуть не придушил, когда узнал от Кима, что было между ним и подушкой по вине Чонина.       В конце концов они отстали. Больше не лезли со своими вопросами, потому что Чонин, чуть что, начинал рвать и метать, угрожая убийством, если кто-то из них посмеет сказать что-то о Джисоне.       Они просто больше не общались. Не виделись. Чонин больше не ходил на вечеринки, даже на мелкие, только для своих. Не ходил на университетские мероприятия типа волейбольных игр, ярмарок, приуроченных к праздникам и так далее.       Вот уже четвёртый месяц он только ходил на пары, ел, делал домашку, спал. Чаще всего, что-то из этого он сделать забывал. Поесть, пожалуй. Иногда он гулял с Чонсу, который, к слову, тоже неладное заподозрил почти сразу, как началась учёба. Он, в отличие от Хёнджина и Сынмина, деликатно поинтересовался. Чонин просто сказал, что не хочет это обсуждать. Сказал только, что они с Джисоном поругались. На том и сошлись.       А на самом деле всё как было?       Никак.       Джисон ушёл в тот день и больше не приходил. В переписке последнее сообщение числилось в июле. Его номер ни разу не всплывал на экране, как пропущенный.       Он просто исчез.       Чонин сначала переживал, думал, случилось что-то, однажды даже заставил себя позвонить, превозмогая страх и неловкость. Никто не взял и не перезвонил. А потом выяснилось, что Джисон жил себе дальше и всё с ним было в порядке.       И тогда он понял, что это был конец. Не только их развлекушек в постели, но и дружбы.       Всё. Пуф. Испарилась, будто её и не было.       Но сердце Чонина до сих пор всё помнило. Оно всё ещё любило того, кто забил на него огромный и толстый.       Оно ныло каждый раз, когда он на грани между сном и реальностью вспоминал смех Джисона, его улыбку, его странности, с которыми многие не в силах были тягаться. Оно ныло каждый раз, когда Чонин замечал его в стенах универа и сбегал поскорее, только бы не встретиться лицом к лицу. Оно ныло, когда Чонин слушал от других, как Джисон стал ещё больше выходить в люди, как повеселел в разы, как продолжал жить, будто всё было в порядке. Будто не было этого ужасного чувства, что от него оторвали значимый кусок. От Чонина оторвали. Не просто кусок, ему выдрали сердце и скомкали, выбросив в мусорку. А у Джисона всё было хорошо.       Что становится с людьми, когда в груди ничего больше нет? Когда исчезает самое ценное, что есть у человека — чувства?       Они становятся роботами. Бездушными, работающими по заложенной в жёстком диске программе. Учёба, еда, домашка, сон. Такой теперь была программа Чонина.       — Ты ел сегодня? — спрашивает Хёнджин, сползая с колен Сынмина, на которых восседал уже часа так полтора, пока они что делали? Правильно, сосались.       — Да, — А вот и нет.       — Зачем врёшь? — зло смотрит на него Хёнджин, недовольно складывая руки на груди. Чонину, в общем-то, плевать. Он молча возвращается к своим конспектам, понимая, что нужного среди них всё же нет.       Хёнджин за его спиной пыхтит, как паровоз, только пар из ушей не идёт. Молчит какое-то время, а потом взрывается, подходя в плотную:       — Какого хуя с тобой творится? Ты уже даже о том, что поел, врёшь прямо в лицо! Я что, на идиота похож?! — вскидывает руки и голосит на всю комнату. — Ты с начала учёбы уже кило десять скинул и пытаешь меня убедить, что ешь? Чёртов придурок. Что он с тобой сделал? — уже натурально кричит, падая рядом на колени и хватая Чонина за грудки свитера. Встряхивает с силой и смотрит так злобно, что искры вот-вот с глаз посыплются. — Что он с тобой сделал, а?! Я терпел эту хуйню, три месяца терпел, но я уже просто не могу смотреть на то, что с тобой творится! — Снова встряхивает и поджимает губы. В глазах теперь вместо злости читаются только волнение и жалость. — Если ты, сука, снова скажешь что-то вроде «со мной всё нормально, не драматизируй», то я либо побью тебя… — А что, неплохо. может, хотя бы боль заставит почувствовать хоть что-то, кроме этой чёртовой любви? — либо прямо сейчас пойду к нему и выбью из него всё дерьмо!       И тут Чонина парализует.       Нет, нет, нет!       Он смотрит Хёнджину в глаза, слегка покрасневшие и влажные от подступающих слёз и верит, что тот и впрямь вот-вот заплачет. Из-за чего? Всё же нормально.       — Всё, блять, совсем, нихуя не нормально! — сипло кричит Хёнджин, и только тогда Чонин понимает, что сказал это вслух. — Что с тобой происходит… Чонин-а, почему ты так себя ведёшь?       — Как? — недоумевает Чонин.       — Как… будто это не ты.       Действительно ли? Ну, сбросил Чонин точно не десять килограммов! Может, пять или шесть, или восемь. Но никакие не десять, зачем привирать? Да и вёл он себя нормально, как обычно. Так ведь?       Зачем идти к Джисону, если у него всё нормально? И у Чонина тоже.       — Не надо к нему идти, — только и может выдать он, потому что ничто другое в словах друга не цепляет его так сильно, как вероятность привлечь Джисона к его жизни, которая теперь не имела никакого значения.       — Сука, я тебя реально угандошу! — шипит Хёнджин и готовится наброситься на младшего уже не в шутку, а по-настоящему. Но Сынмин успевает соскочить с кровати и остановить его.       Сынмин держит его руки в своих, не давая вырваться, а когда тот начинает плакать, прижимает к себе и что-то шепчет на ухо.       — Не могу см… как он страдает… этого урода, — доносятся до ушей Чонина обрывки фраз, которые чуть громче, чем просто бубнит Хван в плечо Сынмина.       — Тише, — успокаивает его Сынмин, гладит по голове и ждёт, пока Хёнджин перестанет плакать.       Пожалуй, Чонин ещё не на все сто процентов стал роботом. Потому что смотреть на слёзы одного из лучших друзей оказывается невыносимо. Его начинает колошматить, когда он думает, что всё это из-за него. И у самого слёзы из глаз начинают течь.       Он подползает к ним и тоже обнимает. Не только Хёнджина, а их обоих. Утыкается носом в макушку Хвана и начинает шептать извинения. Просит прощения за то, что довёл до слёз, хотя толком и не понимал, чем.       С ним всё было в абсолютном порядке.       Просит прощения до тех пор, пока Хёнджин не перестаёт икать и не выбирается из рук Кима, садясь ровно. Теперь они сидят треугольником. Хёнджин вытирает слёзы с лица рукавом своего тонкого свитера и ещё пару раз всхлипывает, прежде чем поднять взгляд и снова уставиться на младшего. Поднимает руку и тыкает в него указательным пальцем.       — Ты, — говорит он и смотрит так, будто хочет из тела Чонина душу вытравить. — Прямо сейчас рассказываешь нам всё, иначе, я не шучу, пойду и сам всё у него узнаю. А потом изобью. И плевать, что именно он скажет!       — Не горячись, Джинни, — спокойно говорит Сынмин, опуская его руку и сжимая пальцы в своих.       — Не горячись? Что за фигня? — хмурится старший, пытаясь выдернуть руку, но Сынмин держит крепко, гладит холодную ладонь. — Я и так три месяца старался не горячиться. Всё! Хватит! Не могу больше смотреть, как он в зомби превращается. — После чего снова обращается к Чонину. — И я, блять, знаю, что это он виноват, так что даже не думай на что-то другое своё состояние валить. Говори, что между вами произошло?       В том-то и дело, что ничего.       Ничего не произошло.       Хоть что-то должно было случиться. Джисон должен был наорать на Чонина за то, что он сбежал и оставил его одного. Джисон должен был сказать, что он хотел просто потрахаться с ним и ничего большего, кроме закрытия своих инстинктов, под их близостью не подразумевал. Джисон должен был сказать, что подружился с ним только чтобы однажды воспользоваться.       Но он просто исчез.       Но по взгляду Хёнджина легко можно было сказать, что его такой ответ не устроил бы.       — Мы просто…       Просто что? Поссорились? Разругались? Не сошлись в жизненных позициях? Нет, ничего из этого. Просто Чонин влюбился в того, в кого не должен был.       — Да скажи уже! Даже если ты сам хуйни натворил, а не он! — не выдерживает затянувшейся паузы Хван. — Не убил же ты кого-то в самом деле…       — Нет, — инстинктивно качает головой Чонин и чувствует, как глаза снова наполняются слезами в ещё большем объёме.       Всё. Заебало. Намолчался уже сполна! Никому за всё это время и слова не сказал, как ему плохо было. Не поплакал нормально ни разу. Всё сидел себе в комнате и жевал свои собственные эмоции где-то глубоко внутри. Лишь бы никто не узнал, что он…       — Влюбился я.       И пошло-поехало.       Его уже было не остановить, когда он, рыдая и глотая окончания половины слов, вылетавших изо рта пушечной дробью, рассказывал им всё, что накопилось. Ничего не упускал. Рассказал, как Джисон подрочил ему на той вечеринке, как они забились заниматься всякими непотребствами по дружбе. Как очень скоро осознал свои чувства к старшему. Рассказал про недельную «ссору», в течение которой Джисон его игнорил по чёрному, про то, как они поебались только потому, что Чонина задели его слова про Сынмина. Ким, конечно, знатно охуел, когда про несуществующий отсос услышал. Как и от всего остального, в целом.       Про Хёнджина и говорить нечего, он сидел, как восковая фигура, в одной позе и нечитаемым взглядом пялился на Чонина, который вот уже минут сорок не переставал реветь. Сынмин ему салфеток в руки напихал, но это уже измазанные слезами и соплями рукава свитера не особо спасло.       — И… когда я вернулся, он у-ушёл, — говорит Чонин, высмаркивая шмоток из правой ноздри. Левая была забетонирована наглухо. Он пару дней назад насморк подхватил фиг пойми как. — И всё, сука. Я ему звонил, но он… нихуя. Поматросил, блять, и бросил. Если и допёр, что я в него, ну, это… мог бы хоть послать д-для приличия.       Про слова Джисона «я люблю тебя» он упоминать не стал. Не намеренно, просто забылось как-то в моменте.       — Пиздец, — тяжело вздыхает Хёнджин, тормоша пальцами край своей кофты. — Пиздец! — повторяет драматичнее. — Мне не то, что сказать нечего, я… бля, я в ахуе.       Столько мата, сколько услышала сегодня их комната, изо рта старшего не вылетало, пожалуй, ещё никогда.       — Я всё, что угодно, ожидал услышать, но точно не это.       Чонин вздыхает, морща нос и шумно шмыгая. Ему тоже сказать нечего. Сынмин трёт плечи, будто пытается отмыться от грязи, в которую упал. Осуждать его не было сил, да и желания, Чонин, будь кто-то другой на его месте, сам бы не мог смириться с услышанным.       Но всё было так, как было. И изменить этого он уже не мог.       — Я ему ебало раскрошу, — закатывая рукава до локтей и собираясь встать, шипит сквозь зубы Хёнджин, но снова возвращается обратно. Один плюс от их отношений, он теперь Сынмину не перечит почти никогда. Даже когда тот спокойно просит его сесть и не палить горячку.       — Успокойся. Что ты… Мы даже не знаем, как на самом деле всё было. Может, ему тоже плохо, — пытается вбросить хоть что-то разумное Сынмин. Но его никто не слушает. Хёнджин только сильнее с его слов драконится.       — Вот это нихуя ж себе! А как по мне, всё у него чики-пуки! В прошлые выходные он очень даже неплохо веселился, если ты вдруг не заметил, пока опять напивался до блевоты! — вырывается у Хёнджина. — Это я несерьёзно, милый. Прости.       Сынмин похлопывает его по плечу мол «не злюсь я, не злюсь», после чего впервые обращается к Чонину.       — С чего ты вообще взял, что трахаться с лучшим другом, это хорошая идея?       Кто бы знал…       — И почему не прекратил всё это, когда понял, что… чувства появились?       Этого тоже никто не знал. Чонин и подавно!       — Но, конечно, согласиться на перепихон из вредности, чтобы что-то ему доказать, ещё и подтвердить, что я тебе отсосал!… — Сынмин морщится, потирая лоб сжатым кулаком. — Это вообще за гранью моего понимания.       Чонин молчит, сидя с опущенной головой, и не понимает, стало ему легче после того, как вывалил всё на друзей, или нет. Вроде и да, а вроде и они теперь будут считать его конченым. По-другому не могло быть. Вся эта фигня, что с ним случилась, просто… ну, бред бредом!       А если бы он ещё не упустил, что разрыдался посреди процесса и попросил Джисона ему засадить… ох, блин, даже предполагать боялся, что сейчас было бы.       — Ты в тот день тоже из-за него себя по башке кулаками колотил? — вспоминает вдруг Хёнджин и всё понимает, когда Чонин в ответ вполне однозначно молчит. — Вот сдался он тебе? Раз так подло кинул, не сказав ничего даже, то пусть катится к чёрту на куличики! Вот ещё страдать из-за этого придумал. Хрен ему! Не дослужился!       — Не говори так, — просит Чонин.       — А ты тогда прекращай жить, как подписанный смертник, — зеркалит его Хёнджин. — Ещё хоть сто грамм сбросишь на своей голодовке, и руки Сынмина меня уже не удержат, понял?       Чонин кивает, потому что знает — иначе никак. Сейчас с Хёнджином можно только соглашаться. А то попадать под горячую руку не особо хочется, хотя Чонин и понимает, что сам во всё виноват. Не влюбился бы, ничего этого сейчас бы и не было.       Вообще, будь его воля, он бы все грязные подробности о том, что у них с Джисоном было, унёс бы с собой в могилу. И не было бы этого разговора. И Чонин не считал бы себя таким жалким. И жил бы себе дальше, пусть и на автомате.       Да и Джисона дёргать совсем не хотелось. Они уже разошлись и сходиться снова, дружить или встречаться не планировали. Чего тут ещё обсуждать? Время вспять не повернёшь.       Но нет же, Хёнджин, как знал, скандал устроил!       — Хорошо, — снова начиная хныкать себе по нос, кивает Чонин. Чёрт знает, что его опять триггернуло, но вот они слёзы — получите, распишитесь. — Хорошо, х-хён. Прости-и-и. — И отчаянно воет, накрыв лицо руками.       — Иди сюда, — мягко зовёт его Хёнджин. Чонин кое-как подползает к нему и позволяет затянуть себя в крепкие объятия. Они долго сидят молча, пока Чонин надрывно плачет в его домашнюю кофту, а Хван гладит его по волосам, заботливо и аккуратно, будто не орал только что пуще, чем когда заканчиваются его любимые снэки в шкафчике над раковиной. — Это не твоя вина, слышишь? Ты не сделал ничего плохого.       И Чонин хочет в это верить. Но как он может, если сам же всё испортил? Сам поддался словам и рукам Джисона на вечеринке, сам согласился на дрочку по дружбе, сам влюбился, сам согласился на секс, которого совсем не хотел — в сложившихся обстоятельствах, конечно. Он сам ушёл из комнаты, даже не зная, хотел этого Джисон или может… В любом случае, он не написал ему. И Чонин тоже не написал ничего после.       Сынмин был прав, когда сказал, что они не знали ничего о том, что чувствовал Джисон. Злился ли он, ненавидел Чонина или был обижен на него? Может, он хотел, чтобы Чонин вернулся и они посмотрели фильм, как он и обещал перед тем, как уснуть. Может, Джисону было так же больно, потому что и он в Чонина… нет. Господи, что за бред?!       Проще было думать, что Хану просто было плевать. Чонин воспользовался им и он воспользовался Чонином. А потом разбежались. Так было проще. Вот и вся правда-матка.       — Ничего, всё нормально, — шептал Хёнджин до тех пор, пока Чонин не уснул.       Следующим утром на столе его ждал яичный рулет и криво нарезанный кимбап. Всё это он упорно запихивал в себя, пока Хёнджин не остался доволен.

———

      — Может, поговоришь с ним? — спрашивает Сынмин две недели спустя, когда они вдвоём сидят в комнате и наслаждаются заказанной пиццей, пока Хёнджин снова допоздна торчит на репетиции перед отчётным концертом.       — О чём? — устало спрашивает Чонин, чувствуя, как острый соус жжёт горло.       С того вечера разговоров о Джисоне у них больше не заходило. Одно изменилось — Хёнджин начал каждый день контролировать питание Чонина. Утром, днём и вечером. Перед парами сам готовил ему, что позволяла их скромная кухня. В обед подговорил Чонсу следить за ним, потому как сам был на парах в другом корпусе, так что вместе им почти никогда не удавалось поесть. А по вечерам либо снова сам всё контролировал, либо, если задерживался на репетициях, гонял Сынмина быть «мамочкой».       Чонин не сразу привык, ещё пару дней его тошнило, если съедал слишком много или хоть что-нибудь, пару раз рвало в унитаз. Ну, ещё бы он сразу вернулся к нормальному питанию после… трёх месяцев ежедневных непроизвольных голодовок. Потом стерпелось и как-то легче стало. Вон уже и пиццу сам предложил заказать. А это, какая-никакая победа.       Есть-то он начал, вовремя и не по три хлебные крошки, но вот о Джисоне… говорить как-то не особо хотелось.       Внутри всё ещё слишком сильно болело.       — Я просто так подумал, — говорит Сынмин, прочёсывая волосы пальцами свободной от еды руки и откладывая корочку в угол коробки, — ты же ему тоже ничего не сказал. Да, он сбежал, не отрицаю, но… чё-то странно как-то. Хотя я с ним и не так близок, как ты, но не верю, что он так просто мог уйти и всё оборвать.       — Ты удивишься, на что иногда люди способны, — хмыкает Чонин. Ну не верит он в эту песню, хоть убей!       — Сам посуди. Ты себя так же повёл. Тоже сбежал. А один звонок… что он решает? — хмурится Ким и ложится на бок, подпирая висок кулаком. — Но при этом ты, без обид, страдаешь как Ромео по Джульетте.       — Ага, без обид, — шикает на него Чонин и театрально замахивается, будто реально ударить собирается.       — Я за словом в карман никогда не лезу, если ты не заметил.       — Вот уж заметил, спасибо, что напомнил.       — Ну, так и к чему я веду, собственно. Может, твоё поведение со стороны выглядит так же, как его поведение для тебя? Может, ему тоже хуёво? — продолжает вещать Сынмин со своей кровати. — А даже если и нет, не лучше ли всё-таки решить эту хуйню? Выяснить всё и разойтись мирно? Со временем оно само пройдёт.       — Легко говорить, когда твои чувства оказались взаимными, — закатывает глаза и ложится на спину. К чему этот бессмысленный трёп?       — Так ты даже не спросил его! — повышая голос, напоминает Сынмин. — Не ты ли ходил и нам с Джинни советы раздавал, что лучше поговорить и признаться во всём, а? Строил тут из себя знатока, а сам…       — Это другое. Я же знал, что вы друг на друга дрочите! — возражает и косится на старшего. И всё же получает декоративной подушкой в лицо.       — Да вы тоже, знаешь, не церемонились, как я посмотрю. И даже не втихую друг на друга дрочили.       Теперь уже по морде подушкой получает Сынмин. Что он несёт вообще? Разве не очевидно, что ситуации у них кардинально разные?!       — Да как ты не понимаешь, что трахаться с тем, кто тебе просто друг, никто не стал бы. Никто! — выразительно выпучивает глаза Сынмин, прижимая подушку к животу. — Если бы тебе Чонсу предложил, согласился бы?       — Ты чё, ебанулся совсем? Фу! Нет, конечно!       Чонин даже пытаться себе это представить не хотел. Да и не смог бы, наверное. Он и Чонсу… нет, что за тупизна?       — Ну, вот, о чём и речь, — жмёт плечами Сынмин, убеждаясь в своей правоте.       — Это другое…       — Что другое-то, я не пойму? Ты сам только что подтвердил, что на Чонсу у тебя никогда не встанет. На меня? На Хёнджина?       Чонин театрально выдержал паузу, чтобы в ответ побесить Кима. А то что-то он слишком самоуверенно себя вёл. И полную ахинею нёс!       — Ах ты, паскуда! — вскрикивает он, спрыгивает с кровати и набрасывается на младшего. Тот хохочет как в последний раз, пытаясь спрятать бока и от щекотки отбиться всеми конечностями. — О парне о моём задумался?!       — Да шучу, блин, — перехватывая его руки, торопится объясниться Чонин. — Конечно, блять, не встал бы! Что ты придумываешь?       — Если узнаю… — грозится Сынмин, всё ещё сидя сверху.       — Нечего узнавать. Ты башкой что ли треснулся, такой бред нести?       — Тогда почему с Джисоном у тебя не так работает? А самое главное, у него? А? — всё же оставляет попытку защекотать до смерти Сынмин и возвращается на место.       — Ему всё равно, с кем… всяким таким заниматься, вот почему, — тут же сникает Чонин.       Он был уверен в этом. Даже при условии, что ни черта не знал о половой жизни Джисона. Он даже об отношениях своих не распространялся никому. Даже Чану. Даже Чонину. Только иногда вскользь упоминал свои походы в клубы, но в подробности не вдавался. Хотя чего там вдаваться? И так ясно было, зачем он туда ходил.       — Всё, не хочу об этом говорить, — машет он головой и встаёт с пола. — Я мыться.       И снова заперся в ванной на целых полчаса. Думать о случившемся посреди недели разговоре он совершенно не хотел. Но образ Джисона всё ещё стоял перед глазами, которые он прикрыл, подставив голову под струю горячей воды. Он хорошо помнил его. Все черты лица до единой. Его улыбку. Совсем не примечательную родинку на щеке. Его смех. Розовые щёки, пухлые губы, блестящие глаза, когда они…       — Угомонись, — велит он сам себе вслух, сплёвывая попавшую в рот воду.       … занимались сексом.       С того дня Чонин ни разу не занимался самоудовлетворением. Раньше он наверняка сдох бы, если бы неделю не прикасался к своему члену, а сейчас… Ну, наверное, он был слишком занят своими душевными терзаниями, чтобы вообще об этом думать. В его базовых настройках секса теперь не было. Дрочки перед сном или после — тоже.       А сейчас он вдруг обнаружил, открыв глаза, что член стоял колом. Внизу всё пульсировало аж до тянущей боли. Перед глазами теперь стояло никакое не лицо Джисона. Его накачанные руки, рельефная грудь, едва просматривающийся пресс. Член, сочащийся смазкой. Его растянутая для Чонина задница.       — Ебанулся совсем? — шипит он на себя, снова жмурясь и с силой барабаня по щекам. — Ты не можешь…       Сколько бы он ни убеждал себя, член даже и не думал падать.       Тогда он включает холодную воду. Вот прямо ледяную. Чтобы точно ничего не натворить. Он не мог сделать этого. Не на Джисона же, в самом деле, ему дрочить? Нет, он не станет. Это аморально. Дрочить на того, кто явно больше этого не хочет. Причём уже давно.       Всё. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох, выдох.       Не успевает он выдохнуть в третий раз, как рука сама, против воли, ложится на член. Чонин едва не стонет в голос, но быстро вспоминает, что за стенкой Сынмин жуёт пиццу, выбрасывая корочку. Кусает своё запястье и выдыхает через нос.       Блять, как же давно он себя не трогал, это просто незаконно. Как только с ума не сошёл за всё это время?       Проводит рукой вверх-вниз и тогда уже не сдерживается, стонет глухо в свою ладонь и прижимается лбом к ледяному кафелю. По спине будто льдом вода лупит. Но даже это не помогает.       Сдаваясь, он крутит кран, снова делая воду теплее. И тогда у него окончательно срывает башню. Он дрочит яростно, почти больно сдавливая собственный член в кулаке и почти не чувствуя, как кожа неприятно трётся о кожу. Тихо постанывает, сходя с ума от ощущений, которых не испытывал так долго, что крыша давно должна была уже не просто съехать, а съебаться в страхе.       А перед глазами всё та же картина стоит.       И он кончает, по ощущениям, спустя всего секунд тридцать. Он бы постыдился этого, если бы его тут же не начал безжалостно пожирать стыд за то, что делал он это на Джисона. Ладно бы на порнуху. Ну… ну вот почему именно он? Почему?       Захотелось отдубасить себя хорошенько. Вот же аморал хренов. Как только совесть позволила?       Чонин схватил с полки свою мочалки и принялся тереть всего себя с головы до ног, раздирая кожу до жгучей под горячей водой красноты. Всё тёр и тёр. Запах геля для душа теперь казался ему невыносимо мерзким. Прямо как он сам.       Мерзкий.       Выйдя из душа в пижаме и с мокрой головой, он замотался в одеяло по самый нос и лёг лицом к стене. Даже не заметил уже вернувшегося в комнату Хёнджина, который с голодухи набросился на остатки пиццы — даже корки, оставленные Сынмином, все сжевал, — и ничего не сказал ему. Тот, кажется, позвал его, но был проигнорирован.       Он и думать забыл о разговоре с Сынмином. Голова была забита совершенно другими, куда более ужасными мыслями, которые не давали ему заснуть аж до пяти утра.       Спасибо, что хоть два часа до подъёма он смог урвать на некрепкий сон.

———

      — Не, не хочу, — мотает головой Чонин, дожёвывая кусок пирога с вишнёвым джемом, которым угостил его Чонсу. Первая его попытка наклинарить что-то, кроме лапши быстрого приготовления и пельменей. Вполне удачная, к слову! — Я обещал домой приехать.       — Ой, кому ты брешешь? — садится напротив и морщится Хёнджин. — Давай, будет весело. Скинемся по мелочи на алкоголь, а из еды решим, кто что принесёт. По кошельку не ударит.       В чём дело-то, собственно, было?       В наступающем на пятки Рождестве.       Хочешь, не хочешь, а год рано или поздно должен был закончиться. Хуёвый год. В своих мечтах Чонин фантазировал о том, что с концом хуёвого года из его жизни уйдёт всё плохое. Но он уже проебался, когда профукал повышенную стипендию из-за нескольких четвёрок на сессии, которая только-только, конкретно отъебав его, свалила в закат. Закончилась то бишь.       Он пообещал родителям приехать. Последний раз он ездил домой в апреле. Пусть и созванивался с матерью каждую неделю, он и правда соскучился. С отцом перекидывался сообщениями из разряда «как жизни, сынок?» — «всё пучком. вы там как поживаете?», «с днём рождения!» — «спасибо, пап)», «с днём рождения, пап!» — «спасибо». Как-то так.       Отношения с родителями у него были вообще ни разу не близкие, но и не натянутые. Возможно, чутка холодные, но Чонин не жаловался. Помимо подружки, которую мать ему искала с завидной периодичностью, у них как таковых разногласий никогда не было. Они его никогда не пилили без повода, без вопросов позволили уехать в Сеул учиться, исправно помогали деньгами. Но и в душу никогда не лезли, не спрашивали, тепло ли он одевается, хорошо ли ест, не интересовались друзьями и его реальным эмоциональным состоянием.       Вот Джисон со своими всегда срался как в последний раз. То им не так, это не так, а он и не думал молчать, мог даже матюками покрыть, если сильно выбешивали. Мать его, как Чонин знал, вечно истерила по любому поводу, а батя причитал насчёт того, что музыкальный продюсер это не мужская профессия и надо было Джисону на завод идти работать.       Ой, блять, чего это он Джисона вспомнил?       — Ну, я обещал им, понимаешь? — повторяет Чонин, надеясь, что от него отстанут, и встаёт, чтобы помыть контейнер от крошек. — Мама уже сказала, что ждёт меня. Бабушку в гости позвала. Даже отец обозначился, эсэмеску отправил. Со смайликом!       Сейчас его жизни была не так уж плоха, как ещё месяц назад.       Может, Сынмин был прав, что со временем всё проходит? Даже любовь, и та рано или поздно угасает.       — Бля, попадос, — вздыхает Хёнджин, растекаясь по усыпанному крошками столу. — Прямо никак? А если отпразнуешь с нами, а потом на каникулы к ним, м? — быстро подкидывает он новый вариант.       — Сказал уже, не могу, — всё продолжал мотылять головой для убедительности Чонин.       На пару минут между ними повисло молчание. Какое-то до странного напряжённое. Хотя, вроде, ничего эдакого в их разговоре не было. Обсуждали Рождество, да и только. Но как только Хёнджин снова открыл рот, Чонин понял, откуда у этого напряжения ноги росли.       — Его там не будет. — И снова садится ровно, сложив ладони на столешнице. — Ну, если ты из-за этого отказываешься.       Чонин вздыхает устало, поворачиваясь к другу и начиная пилить его взглядом.       Зачем он опять это начал…       — Клянусь! — вскидывая руку с оттопыренным мизинцем, восклицает Хёнджин. И смотрит прямо в глаза с такой надеждой. — Жопу ставлю!       — Сдалась мне твоя задница, — отмахивается Чонин, отталкиваясь от раковины и вешая полотенце для рук на дверцу шкафчика, которая заменяла крючок.       — Ну, Чонин-а-а, — стонет Хван, вскакивает со стула и подбегает с младшему, скрючиваясь и обнимая поперёк талии со спины. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — бормочет, а затем добавляет: — Не отпущу, пока не согласишься.       Вот и что ты будешь с ним делать?!       Наглый хорёк. Везде подлезет, животина такая! И ведь не отцепится, пока не сделаешь, как ему надо.       Чонин хватает оставленный на столе экраном вниз телефон и, всё ещё стиснутый длинными руками, набирает матери. Та поднимает трубку спустя всего несколько гудков.       — Привет, милый, — говорит она. В её голосе слышится улыбка. Чонин редко звонил первым, так что она всегда радовалась, когда это происходило.       — Привет, — отвечает Чонин, кусая щёку изнутри. — Ма, слушай, тут такое дело… Меня ребята позвали с ними отметить. Ничего, если я на следующий день домой приеду?       — О, правда? — немного гаснет она и задумчиво вздыхает.       — У меня каникулы почти неделю. Обратный билет возьму за день до учёбы, — обещает спешно, не зная, расстроится ли мать так, как он это себе представил. Не то чтобы ему прямо совестно было, но обещания нарушать он не очень любил. — Не злишься?       — Ой, да ну тебя! — судя по голосу, снова улыбается она. — Вот ведь молодёжь, ни дня без вечеринок.       — Никакая не вечеринка. Мы просто посидим спокойно…       — Бог с тобой, отдыхай с друзьями, если хочешь, — хихикнула она и что-то зашипело у неё под рукой. — Может, в этот раз уже найдёшь себе девчонку?       — Ма, может, хватит уже? — бурчит он, разъединяя руки Хвана на своей талии. — Мы хоть раз поговорим нормально, без этого?       — Всё, давай, до встречи, у меня мясо подгорает, — игнорирует вопрос мама. — Люблю! — и сбрасывает.       Оборачиваясь, Чонин видит, как Хёнджин лыбится во все зубы и показывает обеими руками пальцы вверх.       — Доволен? — интересуется Чонин, щурясь. — Как еду делить будем?

———

      Рождество подкралось быстрее, чем Чонин ожидал. Он еле успел всем подарков по-мелочи накупить в последний день, хотя и условились «без всей этой чепухи», как выразился Чанбин.       Но Чонину почему-то захотелось. Ничего необычного и прожигающего карман. Брелоки с дурацкими надписями, такие же дурацкие носки с оленями, чашки, ну и всё. Просто как повод порадоваться самому и порадовать других.       В первую очередь он, конечно, для себя это сделал. Всё-таки он слишком надолго выпал из жизни, забыл, что у него и другие друзья тоже были. Они ему постоянно писали, звали куда-то, а он всё «не хочу», «приболел», «домашки дофига». Только вот раньше ничего из этого его не смущало. Потусить с друзьями он всегда был не против.       А теперь было что было.       Кто такой Чонин? Куда пропал? Как вообще выглядит? Они уже наверняка забыли.       Сука эта ваша судьба.       — Давай шустрее, чего плетёшься? — подгоняет Хёнджин, укутанный в пуховик и шарф, который ему Сынмин в подарок на рождество всучил. Сам связал, рукодельник. Чонину не обломилось. Но он не расстроился совсем. — Уже восемь почти! — с ужасом замечает он и начинает быстрее семенить по усыпанной тонким слоем мокрого снега дороге.       На улице почти безлюдно. Кто-то, как и они втроём, идёт куда-то, кто-то бежит скорее в магазин, потому что забыл купить что-то для стола.       У Чонина в руках бутылка шампанского и пакет с подарочными безделушками. У Хёнджина контейнер с кимчи, который ему мать накануне прислала курьером. А Сынмин тащит пакет с закусками, холодной лапшой и запечённой свиной шеей.       Праздновать условились дома у Чана. Он давно уже никого к себе не звал, так что настоял, чтобы все на Рождество завалились к нему. Против никто не высказался.       — Заходите, заходите! — подгоняет Чан, встречая их на пороге. — Вот это дубак на улице, конечно. — И трёт виднеющиеся из-под футболки голые плечи.       — Смотри, как щёки покраснели, — тычет себе в лицо Хёнджин, стаскивая с шеи шарф. — Не помню, когда последний раз так холодно было. Ещё и снег!       — Да, снег сегодня валит без остановки, — поддакивает высунувшийся из-за двери в гостиную Феликс и улыбается. — Чонин! Ты пришёл!       Набросился на него так, будто последний раз в той жизни виделись. Заобнимал и зацеловал в щёки чуть ли не до смерти. Чонин улыбнулся, обняв в ответ.       Он тоже скучал. Так сильно…       На верещание Феликса подтянулись и остальные. Чанбин исполнил какую-то песню про заблудшую душу, которую Чонин в жизни не слышал, да и остальные, судя по их лицам, тоже, и крепко обнял, похлопав по спине. «Рад, что ты пришёл сегодня», — шепнул он ему на ухо и уступил вернувшуюся потеряшку Минхо.       Тот был не многословен. Они особо и не зависали никогда вместе. Так, чисто в одной компании крутились. И всё же даже он Чонина по голове потрепал и бросил короткое: «рад видеть». Даже от этого стало теплее на душе.       Жизнь и впрямь налаживалась.       Пока новоприбывшие расчехлялись в прихожей, Чан уже уволок всю еду к столу, который разложили в гостиной. Из комнаты доносилась тихая музыка. Вроде, джаз, который Чан коллекционировал в пластинках. У него и проигрыватель был, который он однажды на конкурсе каком-то выиграл. Все вокруг о чём-то негромко болтали, помогая кто с чем мог. Кто-то просто филонил.       Чонин, например.       Он только предложил закуски по тарелкам разложить, как его все в шею с кухни погнали и велели идти отдыхать на диване. Как и Феликсу. Но его выпроводили потому, что он вечно всё из рук ронял.       Сначала они просто сидели рядом, Феликс болтал о чём-то своём, хвастался, что телефон новый купил пару недель назад. А потом вдруг свернул в совершенно другую сторону, повернувшись к Чонину.       — У тебя в семье что-то случилось? — спрашивает он, чуть склонив голову в бок. С чего вдруг такой крутой поворот?       — Нет, — хмурится Чонин. — Почему спрашиваешь?       — Ну… не знаю. Просто, ты как будто исчез и всё. Я переживал.       Правды не отнять. Так всё и было.       — Всё нормально, — похлопав его по руке, уверяет младший. — Период в жизни неважный был. Не хотел никого грузить. Сейчас уже лучше. Я и сам рад, что пришёл, — мягко улыбается, заставляя и Феликса расслабиться и прилипнуть к своему плечу.       Пока все остальные носятся, они продолжают непринуждённый разговор, обсуждают экзамены. Феликс хвалится хорягой, которую сам поставил и отхватил за неё не просто отличную оценку, а с плюсом.       К девяти все наконец рассаживаются за столом. Всё было довольно скромно, но этого хватило бы на семь огромных лбов, перед тем как они пошли бы чуть поддатые на центральную площадь района, в котором все они учились, смотреть салют. Считай Сеул, но и не совсем. Тут явно было потише, нежели в самом центре и салют всегда устраивали не такой масштабный, но, Чонин думал, всё равно красивый.       Чонин растормошил свой пакет, раздав всем мелочёвку, которой накупил накануне. Качал головой только Чан, который велел — именно велел! — о подарках в этом году забыть. Но кружке с мультяшным волчонком с оленьими рогами радовался, как младенец. Остальные тоже остались довольны. Хёнджин и Феликс, сидевшие к нему ближе всего, стиснули его с обеих сторон, едва не лишив возможности дышать.       Всё было хорошо. Приятно. И Чонин не понимал, как мог изначально сознательно отказываться от всего этого в пользу празднования с роднёй. Они бы даже на салют не пошли. И спать легли бы сразу после двенадцати. Это не плохо, просто… Чонин был рад, что всё же остался.       Билет в его сумке был подписан завтрашним днём в пять пятнадцать вечера.       Даже если и напьётся, успеет отойти.       Они веселились, играли в игры, слушали музыку, попутно распивая лёгкое спиртное и утилизируя еду со стола. Чонин поймал себя на том, что смеялся. Впервые, должно быть, за долгое время по-настоящему смеялся, глядя на то, как Чанбин пытался без слов показать своей команде «стройную блондинку». Не был он ни стройной, ни блондинкой, так что в конце концов все катались по полу с больными от смеха животами, бросив идею угадать.       — Стройная! Блондинка! — тыкая им в лица карточкой, верещит Чанбин. — Я показываю стройная, — встаёт прямо, выпятив задницу и приставив палец к нижней губе, — блондинка! — и начинает откидывать воображаемые волосы назад.       — Где блондинка-то? Где?! — не понимает Хёнджин, который знатно уже захмелел и серьёзнее всех относился к игре. — На Феликса надо было показывать! Дебила кусок!       — Да как можно не понять? — обречённо вздыхает Чанбин, топая ногой.       — Так, кто в нашей команде следующий? — спрашивает Минхо, улыбаясь и озираясь на Чонина и Чана. Сынмин, отказавшийся играть протянул вверх стопку неиспользованных карточек.       — Чонин-а, давай! — подбадривает Чан, хлопая в ладоши.       В карточке написано «классическая музыка». Как это показывать, Чонин в душе не ебёт и только стоит размышляет, с чего бы начать.       Как вдруг раздаётся звонок в дверь. Все разом оборачиваются в сторону коридора, отвлекаясь. Чан вскакивает с места и попутно бубнит что-то о том, что никто больше приходить не должен был.       Никто понятия не имеет, что происходит ещё где-то минут пять, пока Чан шепчется с кем-то на пороге. Ничего не слышно, только холодом по полу дует. Чонин так и стоит на месте, пока Хёнджин забирается на спинку дивана и пытается высунуться, чтобы подглядеть. И, кажется, видит то, что ему совсем не нравится, потому что едва не падает на пол, весь бледнея.       Гадать долго не приходится, потому как сразу после этого вслед за Чаном в гостиную заходит он. Он выглядит помятым и растрёпанным. Его щёки совсем красные из-за мороза, зубы стучат друг о друга.       И Чонин просто пялится на него, застыв на месте.       Остальные отмирают раньше, натягивая на лица улыбки, как Сынмин, или искренне радуясь его приходу, как Феликс.       А Чонин свои чувства определить не может. То ли его страх берёт, то ли что-то другое. Нет, скорее, первое. Сколько они не виделись?       Целых пять месяцев, если так посчитать.       Иногда он мелькал у него перед глазами в стенах универа, да и только. Чонин сразу линял, как замечал его. Пару раз Чан упоминал его, когда они виделись во время обеда.       Всё.       А тут вот он. Стоит в трёх метрах от Чонина и смотрит куда угодно, только не в глаза младшему. Весь как из кровати вылез в растянутой кофте и трениках, будто совсем не собирался объявляться. По словам Хёнджина так и было. Чонин не стал пытать его, почему, но интерес всё же какой-никакой щекотал нервишки.       — …самолёт отменился… — кое-как вылавливает из общего гама его слова Чонин. — …одному в общаге не хотелось…вы же не против?       Дальше Чонин не слышит ничего, кроме шума в ушах, моргает пару раз, и оцепенение вдруг отпускает его. Он тычет в плечо Сынмину и надеется, что достаточно внятно, говорит «я в туалет».       Вода из крана льётся ледяная, как заказывали. Чонин едва целиком голову под струю не засовывает, но всё же останавливает себя, продолжая плескать себе на лицо. Вроде, даже помогает остудиться на мгновение.       Рукава свитера все насквозь мокрые, по шее течёт, когда Чонин выключает воду и оседает на крышку унитаза.       Пиздец просто.       Пиздец!       А через окно, случайно, не получится вылезти?       Не вариант, у Чана решётки на них установлены.       Незаметно к выходу прошмыгнуть?       А смысл, если они уже увиделись…       Последние полгода Чонин только и делал, что убегал и убегал, и убегал. Может, пора было перестать это делать? Не вечно же ему шкериться по углам, только бы не встретиться лицом к лицу с тем… кому даже в глаза посмотреть было страшно.       Чонин даже не пытался убедить себя в том, что он не боялся. Это было не просто враньём, а первородной ложью. Даже идиот не поверил бы в то, что Чонин не испытывал страх.       Он боится, и ещё как!       В кармане джинсов вибрирует телефон.       Чонин трясущимися руками вытаскивает его и пялится замыленным взглядом в загоревшийся экран. На него в ответ смотрит одинокое сообщение от Хёнджина. Пылесос №1: Ты там как?       Самым наилучшим образом, блин!       Что за идиотский вопрос?       Чонин смахивает капли с ресниц и печатает ответ, кое-как попадая пальцами по клавиатуре.

Господин Ян:

Какого чёрта он здесь?

Я думал, он говорил, что не придёт??

Пылесос №1: Так и было! Я тебя не наёбывал. Он собирался свалить к родственникам, но, сейчас говорит, самолёт отменили из-за снегопада. Пиздец, что за херня?!       Знал бы Чонин ответ на этот вопрос, обязательно ответил бы на него максимально развёрнуто. Но он не знал.       А ещё сидеть в туалете дольше двадцати минут никак не мог.       Он боялся возвращаться в гостиную до усрачки, но Джисон просто сидел там и общался со всеми. Он даже не взглянул на Чонина, будто его вовсе среди всех остальных не было!       Так почему Чонин не мог?       Эта вшивая гордость, падла такая! Она могла хоть на минуту отвалить от Чонина и дать ему побыть в покое?       Вспомнить, к чему она привела его в последний раз…       Чонин вздыхает глубоко, прикрыв глаза. Забирается на крышку с ногами, стряхивая с них тапочки, и прижимает колени к груди.       Ничего он никому не должен. Хочется ему посидеть одному в туалете больше двадцати минут, значит, так он и сделает.       Если пойти на поводу у своей гордости, вернуться туда, чтобы показать всем, что он, Ян Чонин, не боится никакого Джисона, который ему сердце разбил, кому от этого хорошо будет? Точно не ему. Ему сейчас ужасно плохо, больно, страшно, так почему он должен игнорировать это, игнорировать себя и переться туда, где ему быть не хочется?       Правда в том, что он не должен. Ни себе, ни кому-то другому.       И никакая это не слабость слушать себя, а не поддаваться на понт, на который попыталась взять его собственная гордость. Кто она вообще такая, чтобы быть выше его самого? Стерва, пошла на…       Ручка двери резко дёргается. Дверь со скрипом отпирается, и Чонин готов убиться головой об стенку, потому что его тупая башка забыла дёрнуть щеколду, когда он примчался сюда постирать своё лицо в раковине.       И у него даже нет сил удивиться, когда он видит перед собой Джисона. Помятого и уставшего, сжавшего в пальцах металлическую ручку до белых костяшек.       Пару секунд они молча смотрят друг на друга. Глаза в глаза.       Кажется, это первый раз с того самого дня, когда их взгляды встретились. Тогда глаза Джисона были чёрными от возбуждения, они искрились от наслаждения и улыбались Чонину. Но сейчас они казались такими пустыми и холодными, что у Чонина едва не поползли мерзкие мурашки по спине.       В глазах Джисона не было ничего.       — Подожди, — хрипло останавливает Чонин, когда Джисон отступает на шаг назад и собирается закрыть дверь.       Чонин не понимает, что толкает его на эти слова. Он понятия не имеет, что хочет сделать, но точно знает, если Джисон уйдёт, ничего никогда не изменится.       Я скучал, — мелькает вдруг в голове, перебивая мысли.       Раз уж он решил не притворяться больше, не делать вид, что всё в его жизни прекрасно, почему бы не попробовать поговорить с Джисоном? Он хотел, чтобы всё плохое осталось в уходящем году. Но с тем, что ранило его больше всего, он до сих пор так ничего и не сделал. Может, это был его шанс всё исправить или хотя бы выяснить, смогут ли они оставить всё в прошлом?       Я так сильно скучал.       Но даже если это ни к чему не приведёт, Хёнджин всегда может врезать ему, так ведь?       От этой мысли Чонин морщится и всё же отвечает на не выразивший даже капли удивления взгляд. Пустой и холодный.       — Мы можем поговорить? — спрашивает и ждёт, что Джисон сделает или скажет хоть что-то.       Но Джисон просто разворачивается, отпуская ручку двери, и идёт по коридору в сторону прихожей. Чонин ещё какое-то время сидит на месте и думает, что это значит? Он специально не закрыл дверь, как бы давая понять, что «да, шлёпай следом»? Или Чонин опять себе придумывает то, чего не было? Как тогда, когда они целовались и ему казалось, что это нравилось им обоим?       Входная дверь хлопает.       Вместо того, чтобы и дальше грузить себя пустыми домыслами, которым нет и не было никакого подтверждения, Чонин встаёт, отмирая, и идёт следом. Запрыгивает в ботинки, натягивает поверх свитера куртку с капюшоном и выходит из дома.       К чёрту все сомнения.       В новый год без старого дерьма!       Джисон стоит на небольшом крыльце чуть правее от ведущих вниз ступенек. На улице светло из-за укрывшего дороги и газон мягкого снежного одеяла. Крупные хлопья кружат в воздухе, медленно опускаясь на землю. Чонину щиплет щёки ночной мороз и он пихает руки в карманы, медленно, под скрип половиц, подходя ближе и останавливаясь у другой стороны лестницы.       Пахнет сигаретами.       — Ты что, теперь куришь? — спрашивает Чонин, поворачивая голову вправо и обнаруживая, как клубы дыма вылетают изо рта Джисона.       — Ага, — не глядя на него, кивает Джисон. Кончик зажатой в губах сигареты вновь вспыхивает, когда он затягивается. — Вроде того.       Чонин просто кивает, вжимая шею глубже в ворот куртки. Холодно.       — А дай мне… тоже, — просит вдруг, вынимая руку из кармана и протягивая её к Джисону.       — Ты не куришь, — скрипуче говорит Джисон, кидая на протянутую ладонь короткий взгляд.       — Просто попробовать хочу, — жмёт Чонин плечами и всё же получает почти пустую пачку Мальборо и зажигалку.       Зажимает сигарету между губ и щёлкает огнём. Бумага и табак начинают трещать, подхватывая пламя, и Чонин затягивает в лёгкие дым. Он никогда прежде не держал сигарету во рту, так что понятия не имел, как нужно было курить. И, конечно, он тут же закашливается.       — Кхе… Чёрт! — вырывается из него, когда он приседает на корточки, вытягивая руку с сигаретой перед собой. — Ну и дерьмо.       — Ага, дерьмо, — слышится полушёпот сверху и Чонин вскидывает голову, чтобы неожиданно поймать кривую ухмылку на губах Джисона. Он выкидывает окурок и кидает взгляд на Чонина. Снова. — Дай сюда.       — Нет! Я сам захотел попробовать, — наскоро прижимая сигарету к губам и снова не глубоко затягиваясь, тараторит Чонин. И снова кашляет. Горло дерёт от едкого дыма, но он даже не думает сдаваться.       Как Джисон эту хуйню курит?!       Вместо повторной попытки отсудить несчастную сигарету, Джисон вдруг тихо хмыкает. Это что, смех?       — Смешно тебе?       — Вообще-то, да, вполне, — кивает Джисон, пряча улыбку в вороте куртки. Но глаза-то видно! Чонин и в темноте разглядеть в силах, как сквозь лёд во взгляде проскальзывает смешинка.       Он клянётся! Ему не показалось! Даже если и проскочила такая мысль, он решил послать её куда подальше. Некогда ему больше сомневаться во всём.       — Не моё это, видимо, — вздыхает Чонин, отворачиваясь и разглядывая ярко-оранжевый огонёк.       — Давай сюда. — Джисон подходит, забирая сигарету, когда Чонин отвлекается. — Нечего тебе этой дрянью баловаться.       — Тебе, значит, можно, а мне нет? — возмущается Чонин, выпрямляясь.       Джисон кивает, не глядя на него, и остаётся стоять на месте с сигаретой в губах. Совсем рядом. Чонина передёргивает, и он смотрит прямо, чтобы не отпрыгнуть в сторону. Расстояние размером в кулак между ними ощущается странно. Непривычно. Будто раньше они не спали почти в обнимку, оставаясь на ночь друг у друга. Будто раньше они не спали.       — О чём поговорить хотел? — нарушает тишину Джисон, избавляясь от окурка. Он пихает руки в карманы, ёжится в своей незастёгнутой куртке и продолжает смотреть на дорогу.       Да правда что. О чём, интересно?       — Я устал бегать, — быстро выпаливает Чонин, прежде чем его мозг решит передумать. — Устал вечно…       — Устал? — перебивает Джисон, покачиваясь на пятках. — Я думал, ты этого и хотел. Сбежать.       — Что… прости? — ошарашено переводит на него взгляд Чонин.       — Ты сам сбежал, — чуть громче и грубее говорит Джисон. Его челюсть напряжена, будто он с силой стискивает зубы. — Кинул меня одного, съебался не пойми куда без телефона, а теперь говоришь, что набегался? Серьёзно?       У Чонина натурально пропадает дар речи.       — А если бы я сам не ушёл, то что? Выгнал бы меня, да?       Чего, блять?       ЧЕГО?!       — Ты что несёшь вообще? — ошалело пялится на него Чонин.       — Ничего, — выплёвывает Джисон. Презрительно, с примесью яда. — Просто не думай, что я по первому твоему зову прибегу обратно.       Чонин не мог и слова вымолвить.       Он никак не думал, что разговор, даже не успев начаться, свернёт совершенно не в то русло. Почему Джисон говорит так, будто Чонин бросил его, а не наоборот?       — По какому зову? Ты о чём вообще? — едва дыша, спрашивает он. Его начинает мелко потряхивать.       — Зачем ты из себя идиота строишь? Ты же нифига не он, — глубоко вздыхая, уже значительно спокойнее говорит Джисон и всё ещё не смотрит на Чонина. — Просто я не понимаю, зачем ты сейчас всё это начинаешь, если мы уже всё… каждый сам по себе.       — Вот именно. Всё. Просто так всё взяло и прекратилось, — вспыхивает Чонин. — Мы даже не поговорили!       — О чём говорить? — наконец поворачиваясь к младшему, тоже повышает тон Джисон. — Ты ушёл тогда. Разве это не было мне сигналом убираться? Я свалил, как ты и хотел.       — Да с чего ты вообще взял, что я этого хотел?! — выкрикивает Чонин, не в силах справиться с разрывающими его изнутри эмоциями. Злостью и непониманием.       — А почему тогда исчез?! — хватая Чонина за куртку, с надрывом кричит Джисон. Его глаза распахнуты настолько широко, что Чонин может прочесть в них такое же непонимание, какое испытывает сам. — Я вообще-то… я…       Чонин хватает его запястья, пытаясь оттянуть от себя его руки, сжавшие пуховик с такой силой, что подкладка мерзко захрустела. Но Джисон не даёт. Тянет на себя, почти сталкивая их носы вместе, и смотрит прямо в глаза. Его губы дёргаются в попытке сказать то, что он явно хочет, но он не продолжает. Застывает, глотая ледяной воздух.       — Не еби мне мозги, — в итоге говорит он, резко отпуская куртку Чонина и отталкивая его от себя. Чонин врезается поясницей в перила. — Как будто тебе моей задницы не хватило, — совсем тихо добавляет он, и Чонин хочет напихать ему снега в рот, чтобы заткнулся.       У него ноет в груди после услышанного. Но при этом он так зол, что едва может сдержать порыв хорошенько заехать Джисону по челюсти. Ублюдок. Он ничего не знает! Ничего!       Джисон не знает, как сильно у Чонина болело сердце всё это время, как сильно он жалел, что не вернулся тогда в комнату после истерики на крыше, как сильно он скучал, как ненавидел Джисона и как…       — Я тебя, блять, люблю, а не задницу твою! — Выпаливает не думая и тут же замирает, уставляясь на Джисона.       И Джисона будто волной сносит. Он едва не падает, отшатываясь, но врезается спиной в перила с противоположной стороны крыльца.       Так и стоят молча. Только и делают, что пялятся друг на друга, совсем не моргая.       Чонин хочет не то язык себе выдрать с корнем, не то целиком башку открутить. А то она совсем уже не ведает, что творит.       Первым молчание побеждает желание Чонина скорее замять вылетевшие из его злоебучего рта слова.       — В смысле… — А вот и не в смысле. Продолжения фразы у него в голове нет. — Нечего вообще было всю эту херню с сексом по-дружбе начинать.       Вау, да, классно слетел с темы.       С темы того, что он только что признался Джисону в любви!       — К чему вообще всё это было? — снова повышает голос Чонин, надеясь, что это скроет дрожь в его голосе. — Зачем нужно было начинать всё это, чтобы в итоге разрушить нашу дружбу? Этот чёртов секс всё испортил! Почему ты вообще решил, что дрочка по-пьяни будет классной идеей? — Он зарывается онемевшими пальцами в волосы и с силой тянет их. — Если бы… если бы мы и дальше просто дружили, не лезли бы друг другу в штаны, всё было бы хорошо сейчас. Всё было бы… хорошо.       Он замолкает, чувствуя, как горло ноет, а голос начинает садиться. Глаза сухие, пальцы деревянные, а ноги ватные. Они его совсем не держат, так что он оседает на корточки, утыкаясь носом в колени.       — Нет. Не было бы, — вдруг говорит Джисон. Так ровно и безэмоционально, будто робот. Чонин не смотрит на него. — Нихуя не было бы хорошо. Ты говоришь о дружбе, но твоя любовь, она… Дружба возможна, исключительно если вы оба хотите только дружить.       У Чонина спирает дыхание.       Зачем он ляпнул про любовь? Эта сука убивала его. Эта сука уже убила их дружбу! Она растоптала Чонина, растоптала его жизнь совершенно безжалостным образом. Если бы только она была дружеской… Обычной дружеской любовью, какую испытывал Джисон. Какую испытывали к самому Чонину Хёнджин, Сынмин, Чан и остальные.       Тогда Джисон не говорил бы всего этого. Тогда он не ненавидел бы Чонина за чувства, которые младший не должен был испытывать. Тогда Чонин мог бы любить его и быть счастливым. Тогда…       — Ты нихуя не понимаешь, — говорит Джисон, выдыхая сквозь зубы. — Понятия не имеешь, что я чувствовал, когда ты, трахнув меня, молча свалил. Как мерзко мне было оказаться использованным.       — Использованным? — хмыкает Чонин, едва сдерживая смех. Серьёзно? Это он Джисона использовал, а не наоборот? Что ещё за бред! — Ты это серьёзно что ли? Да я не хотел этого даже! Не хотел! Если бы ты тогда не выбесил меня своей тупорылой обидой на минет, которого даже не было, то я ни за что не согласился бы переспать с тобой! — Он весь вскидывается, чувствуя резкий прилив сил, и встаёт. — Секс для меня это не просто про сунул-кончил-высунул. Да я удушиться хотел, когда мы… когда ты… — задыхаясь, тараторит он.       У Джисона на лице ни одной эмоции, кроме полнейшего безразличия.       — Тебе и сейчас плевать. Даже не думаешь о том, как меня это задело. Дружба, дружба, дружба! Думаешь, ты такой классный друг? Решил поразвлечься со мной в постели чисто по приколу, по-дружбе друг другу в штанах почесать, но знаешь что? Классные друзья таким не занимаются и сердца чужие они нихуя не разбивают!!! — уже откровенно орёт Чонин. Прямо на всю улицу. Прямо за час до Рождества. — Ты по полной программе проебался, так что не имеешь права здесь что-то про использованность вякать!       — Так это я тебе сердце разбил? — насмехается Джисон, вдавливая кулаки в карманы так сильно, что куртка едва по швам не трещит. — Вдребезги твою ебучую дружескую любовь, да? — тянет нервную улыбку почти от уха до уха. — Так вот знаешь, что? Я тебя совсем не так люблю. Не как Чана или Чанбина. Не так, как ты меня любишь.       Ну, естественно! Чонин не тупой, давно уже понял, что его чувства и чувства Джисона это две разные вещи. Чонин любит его так сильно, как ничто другое в жизни. Даже саму жизнь так не любит, как Джисона. Как любит его улыбку, смех, мягкую смуглую кожу, абсолютно глупые мысли и такие же глупые слова, вылетающие из его рта.       — Думаешь, я не пожалел о том, что начал всё это? Пожалел, блять, так сильно, потому что начав, я уже не мог остановиться. Я понял, что не смогу без… всего этого. Каждый раз я боялся, что ты просто всё прекратишь, что я не смогу больше быть рядом, не смогу обнимать тебя, болтать с тобой о какой-то фигне. Я не хотел по-настоящему спать с тобой, зная, что для тебя это не значит того же, что значит для меня, но ты вдруг сказал… Погоди, — вдруг прерывает свой бесконечный поток слов Джисон, морщась. — Что значит, никакого отсоса не было?       Чонину будто все его слова мимо ушей. Оно и понятно, в голове до сих пор от собственного ора гудит.       — Это и значит, кретин! Я с Сынмином говорил об их идиотских недомутках с Хёнджином, а потом поссать захотел, ширинка заела, вот я её и не мог застегнуть сразу! — признаётся в порыве злости Чонин. — Стой. В смысле, не как Чана и Чанбина? — Вдруг запоздало доходят до Чонина сказанные Джисоном слова.       — То есть… между вами ничего не было? — опешив, бубнит Джисон.       — Нет, блять! — вскидывая руки, подтверждает Чонин. У него голова гудит так, будто внутри сейчас ядерный реактор рванёт. — С чего бы мне давать Сынмину отсосать мне, если я в тебя влюблён, придурок?!       Вот и всё.       Чонин достиг точки невозврата.       Если до этого его слова о любви можно было воспринять иначе, то «я влюблён в тебя» звучит вполне однозначно.       И вполне очевидно, что Джисон пошлёт его нахуй со всеми чувствами вот прямо сейчас.       Они молчат долго. Минут, должно быть, пять, которые для обоих ощущаются целой вечностью. Слышно только сиплое дыхание и скрип мокрого снега под подошвами.       — Ты соврал, — спокойно говорит Джисон, пока Чонин, уже накрутивший себя за внезапный перерыв в разговоре, стоит напротив него и весь трясётся внутри, ожидая, когда же старший скажет ему катиться подальше. — Зачем?       — Потому что меня вывели из себя твои слова. Чёрт… — хватаясь за капюшон и накидывая его на голову, нехотя отвечает Чонин. Единственное, чего ему действительно хочется, так это сбежать. Но он может только топтаться на месте и всеми силами избегать чужого взгляда. — Мне стало так обидно, что я…       — …согласился переспать со мной? Правда?       Чонин хмурится, разглядывая низ куртки Джисона из-под капюшона. Не так уж ему и страшно. Вообще не страшно. Фигня всё это. Ну, сказал, что влюблён в Джисона, и сказал, чего ссаться-то теперь?       Но коленки всё равно почему-то дрожат. И обветренные губы тоже.       — Я предложил, потому что пиздец как злился, что ты тогда с Сынмином в толчке закрылся, — говорит Джисон, доставая руки из карманов, и Чонин видит в правой пачку сигарет. — Это реально самая хуёвая вещь, которую я только мог сделать, я согласен, — щёлкает зажигалкой, — но блять… Меня воротило от одной только мысли о том, что парень, который мне нравится, позволил другому отсосать ему.       У Чонина перехватывает дыхание.       Он замирает на месте, слыша голоса в своей голове, которые ищут любую возможность перекрутить смысл сказанных Джисоном слов, и он почти верит им, но…       — Как, блять, я мог ничего не делать, когда парень, рядом с которым у меня сердце из груди выпрыгивало, рядом с которым я мог быть самим собой на все сто процентов, который обнимал и поддерживал меня в тяжёлые дни, радовался вместе со мной, когда я получал зачёт у самого гондонистого препода? Как я мог просто смириться, когда… когда ты мне так сильно нравишься, Чонин?       Чонин невидящим взглядом пялится в бетонный порог. Он видит, как кроссовки Джисона появляются в поле его зрения, как он легким движением пальцев выбрасывает бычок подальше от крыльца, как его руки медленно заползают в карманы куртки Чонина.       Его пальцы холодные, когда касаются сжатых в кулаки ладоней Чонина. Ещё шаг ближе. И вот уже пальцы Чонина не сжаты, Джисон аккуратно берёт их в свои ладони и несильно сжимает, выметая из головы Чонина все нужные и ненужные мысли одним махом.       Но Чонин всё не решается поднять взгляд. Он старается дышать ровно, но лишь скрипит разодранным криками горлом при каждом дрожащем выдохе.       — Эй, — зовёт тихим голосом Джисон. — То, что ты сказал о своих чувст…       — Да, — выпаливает Чонин прежде, чем Джисон успевает закончить. — Это правда. — Матерь божья, и откуда в нём столько смелости вдруг взялось?       Большие пальцы Джисона мягко гладят тыльные стороны его ладоней глубоко в карманах пуховика. Там тепло и уютно. И это так приятно, что Чонин готов всё отдать, чтобы это не заканчивалось.       Чтобы Джисон, снова касающийся Чонина спустя столько времени, в его жизни не заканчивался.       — И то, что я сказал, это тоже правда. Ты мне нравишься, — прямо говорит Джисон, склоняя голову, чтобы заглянуть под капюшон и найти опущенный к ногам взгляд. — Очень. Очень, сука, приочень. — И наконец находит. Встречается своим взглядом со взглядом перепуганного и сжавшегося всем телом воробья, коим чувствует себя сам Чонин. Он инстинктивно пытается увернуться. — Не убегай, а? Может, сейчас-то уже пора перестать?       — Пф, ты о чём? — фыркает он почти неслышно, поворачивая голову в сторону дороги.       — О том, что мы, судя по всему, оба тогда сбежали, надумав себе не того, — вздыхает Джисон и выпрямляется, продолжая держать их руки в карманах пуховика младшего. — Конечно, я злился, потому что думал, что ты просто выебал меня и ушёл. Я себя последней шлюхой на деревне ощущал тогда, — говорит Джисон, стоя близко-близко, но больше не пытаясь заставить Чонина смотреть глаза в глаза. Это было тяжело. Слишком многое нужно было обдумать, так что неловкие гляделки Чонин хотел максимально отложить. Знал, что, заглянув в глаза Джисону, забудет обо всём моментально. — Хотя я всегда в глубине души знал, что сам спровоцировал это. Я был слишком эгоистичен, желая заполучить то, что мне никогда не принадлежало.       — Ты ебанулся? — рывком вынимая руки из карманов, Чонин переводит на него взгляд и толкает Джисона прямо их сцепленными ладонями в грудь. Джисон смотрит ошалело, чувствуя, как его пальцы сильнее сжимают чужие. — Я всегда только тебе и принадлежал! Это я был виноват в том, что согласился. Я был виноват в том, что трахал тебя, хотя совсем не хотел, чтобы это случилось вот так. Я был виноват в том, что разозлился настолько, что вёл себя как животное с тем, кого… кто мне так…       В объятиях Джисона тепло, но плакать хочется так же сильно. Его щека, прижатая к щеке самого Чонина, горячая и мягкая, как что-то совсем родное. Потерянное когда-то и возвращённое вновь.       Не понятно, что Чонин ненавидит больше, себя или поделенную на них двоих тупость, которая запудрила им мозги и разлучила почти на целых полгода. Полгода, которые они, судя по всему, оба провели в подвешенном состоянии.       Было ли Чонину легче, когда он узнал, что Джисону было так же хуёво, как ему самому?       Да ни за что!       — Прости, — шепчет Чонин, перетягивая руками куртку на спине старшего. — Прости меня, Джи. Мне было так страшно… признаться даже самому себе, что моя любовь к тебе однажды перестала быть дружеской. Мне так жаль… — сухо всхлипывает он, прикрывая глаза.       — Тише, всё хорошо, — едва слышно шепчет Джисон ему прямо в волосы, позволяя уткнуться носом себе в шею. — Не нужно извиняться.       — Прости за то, что люблю тебя.       — Прекрати, — прижимает ещё ближе и сам весь дрожит, будто скоро не выдержит и разревётся по-настоящему. — Я тебе язык вырву, если ещё раз что-то такое выдашь, понятно? — говорит, но совсем не злобно. И по волосам гладит так ласково, что у Чонина всё внутри от любви к нему сжимается.       Ему страшно отпустить. Будто хорошо только здесь, в объятиях Джисона. Холодно везде, где Джисон не касается его, где не чувствуется его горячее, горькое от сигарет дыхание.       Чонин жмётся ближе, боясь, что рано или поздно это тоже закончится, как уже случилось с ними когда-то.       — Ты мне нравишься, — слышится над ухом. Чонину щекотно, так что он дёргается, распахивая глаза. — Ян Чонин, ты мне нравишься. Очень давно и очень сильно, слышишь?       — Прекрати, — дубасит его кулаком по спине Чонин.       — Не хочу, — укладывая подбородок Чонину на плечо, дуется Джисон. — Я этого так долго не мог сказать, что теперь не могу остановиться, — пародирует детскую манеру речи он. — Ты мне нравишься.       Чонина пробивает на смешок сквозь влажные ресницы и подрагивающие губы.       — Хватит! — бухтит Чонин, позволяя улыбке расползтись на его губах.       — А я тебе, м? Нравлюсь? — клянчит Джисон.       Как за полчаса он мог превратиться из грозной тучи с пустым взглядом в яркое солнце с обнимашечным голоданием и детскими повадками?       — Мгм, — согласно мычит Чонин и прижимается сухими губами к тёмным волосам.       В груди само по себе растекается тепло. Такое жгучее, что жарко становится. Будто они не ругались десять минут назад. Будто в их жизнях не было шести месяцев непроглядной тьмы, которая превратила их в нечто, что просто существовало, потому что уйти насовсем, не только из жизней друг друга, но и из своих было слишком страшно.       — Чего-о? — тянет Джисон, поворачивая голову и тыча носом Чонину в шею. Его будто током прошибает и он весь сжимается, беззвучно хихикая. — Не слышу!       — Да нравишься… нравишься, — сдаётся Чонин, чувствуя, как руки Джисона опускаются, чтобы заползти под его куртку. — Айщ, холодно же! — пищит, чувствуя прикосновения холодных пальцев к своей пояснице под свитером. — Ты мне нравишься, доволен? Хватит уже, блин, реально холодно!       — Вот так бы сразу, — вытаскивая руки и одёргивая вниз куртку, довольно тянет Джисон и отпускает Чонина.       Они отстраняются, разрывая объятия, но пальцы Чонина тут же ползут к ладоням Джисона. Хватаются за них, как за спасательный круг, и виснут в узком пространстве между их животами. И Чонин, поддаваясь детской радости, расцветающей в груди, мотыляет ими влево-вправо, любуясь тем, чего уже и не ждал получить.       — Ты мне нравишься, — шепчет Джисон, наклоняясь ближе и заставляя Чонина отвлечься на него.       — Ты чего-о? — тянет Чонин, смущаясь так, что уши начинают гореть. Но уголки губ всё равно дергаются. — Уже пятьдесят раз сказал.       — Мало как-то. Ты мне нравишься, — улыбаясь поджатыми губами, говорит Джисон. В его взгляде на младшего ярко искрятся все эмоции, которые только существуют. И Чонин окончательно тонет в смущении, когда Джисон клюёт его сухими губами в щёку.       — Э-э-эй! — возмущается он, опуская голову вниз, чтобы скрыть полыхающие щёки. Как школьник какой-то. — А ты мне больше нравишься, — вдруг выпаливает он и повторяет за Джисоном.       И пока тот замирает в ступоре, Чонин высвобождает свои руки и пятится к двери, закусив губу. Следит из-под чёлки за старшим с выпученными глазами и замершими в воздухе руками. Смотрит и поверить никак не может, что вместо того, чтобы оставлять прошлое в прошлом, как планировал, они вдруг превратили его в общее будущее. Возможно. Только возможно. Они ещё не договорили. Столько всего ещё не обсудили. Ничего не решили.       Но Чонин почему-то был уверен, что всё плохое уже позади. Даже если им и будет сложно, даже если всё наладится не по первому щелчку пальцев, и даже не по десятому, Чонин уверен, что так плохо, как было, уже не будет.       — Ты это куда? — зовёт Джисон, явно не довольный тем, что Чонин решил сбежать вот так.       — Холодно. Я замёрз, хё-ён, — склонив голову набок, дразнит Чонин.       — Эй, погоди, так мы типа встречаемся или…       — А ты позови на свидание и узнаешь, — зазывающе улыбается Чонин, после чего поворачивается и хватается за ручку двери. — Скоро полночь, идём.       — Пойдёшь со мной на свидание? — хватая ладонь Чонина в свои, без промедлений спрашивает Джисон.       — Курить брось, а потом на свиданки зови, — делано хмурится Чонин и принюхивается, тут же морщась. — Ненавижу сигареты.       — Но меня же любишь, — котом ластится к нему Джисон, отводя ладонь от ручки двери. — Да?       — Ага, — кивает Чонин, часто моргая. Джисон расплывается в сытой улыбке. — Но на поцелуй можешь даже не расчитывать, пока зубы десять раз не почистишь.       — Так значит, ты меня поцеловать хочешь? Правда?       Чонин, пойманный с поличным, вспыхивает мгновенно и стряхивает с себя руки Джисона.       Справедливости ради, хочет. Пиздец как сильно. До зуда всех органов в животе. Поцеловать того, кого любит. По-настоящему. Не сожалея об этом, как тогда, не думая о том, чувствует ли Джисон хоть что-то из того, что чувствует сам Чонин, когда их губы вместе. Будучи уверенным, что чувства Чонина такие же, как чувства Джисона.       — Нас уже потеряли, — говорит Чонин. — Сейчас начнут расспрашивать, что мы тут так долго делали.       — Скажем, что начали встречаться, — лыбится Джисон.       — Что?! Нет! Мы ничего не скажем, — с ужасом пялится на него Чонин. — И мы ещё не встречаемся.       — Ну, уже почти.       — Нет!       — Что тогда, мне тебя за руку под столом что ли держать, а не у всех на виду?       — Не надо меня ни за что держать!       — Я ж не за член предлагаю.       — Ты с ума сошёл?!       — Нет, я, конечно, и за член могу. Он у тебя хороший, такой толстый и… — якобы призадумывается Джисон, имитируя обхват ладонью. Чонин бьёт его по руке.       — Ладно, чёрт, можешь держать за руку! — накрывая его рот ладонью, перебивает Чонин. — Только, чтобы…       — Никто не видел? — заканчивает за него Джисон. — Годится. За член не буду, обещаю.       — Хён!       Обещание он и впрямь сдерживает. Тихонечко держит за руку под столом, когда они внезапно садятся вместе под хмурые взгляды всех остальных и клянутся, что просто разрешили всё между собой. Верят, конечно, не все, но Чонину глубоко плевать, потому что он может думать только о том, что держит за руку Джисона. И это не шутка и не сон. Это их общая реальность.       Настоящее, в котором ровно в двенадцать, в ночь с пятницы на субботу, все их друзья бегут к окну смотреть на салюты, взрывающиеся в нескольких частях города одновременно. В котором Джисон, всё ещё держа его за руку, пока остальные не видят, мягко целует в щёку и шепчет «С Рождеством, Нини». И в котором Чонин, улыбаясь робко, отвечает ему так же тихо «С Рождеством, Джи. Я люблю тебя».