wow, he's hot

      Около двенадцати часов уже прошедшего дня Чан потерял сознание от переутомления прямо во время тренировки. Из-за бессонницы, развившейся на почве постоянных стрессов и непомерных нагрузок в течение длительного времени, ему приходилось тратить в лучшем случае около часа на то, чтобы уснуть. Однако последние двое суток он не спал. Вообще. Поэтому было неудивительно, что его все еще молодой и едва сформировавшийся организм просто не выдержал и дал сбой.       Очнулся Чан уже в медпункте. Кто-то из стажеров заботливо оставил ему парочку злаковых батончиков и холодный зеленый чай на тумбочке у кушетки. Поднявшись и приняв сидячее положение, он привлек к себе внимание фельдшера — женщины средних лет в белом халате, занятой до этого момента какими-то бумагами у нее на столе. Она что-то оживленно говорила, спрашивала Чана о самочувствии и смотрела на него материнскими глазами, отчего он чувствовал себя будто бы отстраненно от реальности. На каждый вопрос, заканчивавшийся словом «болит», Бан равнодушно отвечал «нет». У него щипало глаза, болел затылок, лоб, каждая мышца, и даже желудок требовательно сжимался, напоминая о необходимости что-нибудь съесть острой болью и неприлично громкими звуками. Он хотел по-быстрому перекусить тем, что ему оставили, и вернуться к тренировкам, но вдруг фельдшер сказала, что его отстранили от занятий до следующего дня. И протянула ему направление к врачу.       «Просто супер», — раздраженно подумал парень, но все же поехал на метро до общежития.       Однако, несмотря на долгие попытки, уснуть у него не получилось. Пролежав в постели два с лишним часа и решив, что не может больше терпеть угрызения совести за то, что зря провел столько времени, он заказал себе нормальный обед и принялся за работу над музыкой. С тех пор, как они стали считать себя одной группой, у Чана накопилось множество незавершенных текстов и мелодий. Пустота больно разъедала его изнутри, но поскольку он был один, он позволил этой боли выйти наружу через музыку.       За долгие 6 лет стажировки в JYP, вдалеке от родного дома, он приобрел и потерял очень многое. Трейни, что становились ему близкими друзьями, спустя какое-то время получали дебют, и после этого они уже не могли проводить время вместе или хотя бы делить сцену. Чан с тоской наблюдал, как один за другим от его сердца отрывались маленькие кусочки. Кто-то еще время от времени присылал ему небольшие сообщения, интересовался, как у него дела, но большинство просто перестали поддерживать общение. Не было сил, не было времени, появились другие дела и другие люди — Чан прекрасно это понимал, поэтому не позволял себе злиться. Но также он решил прекратить заводить новые знакомства, просто чтобы не расставаться снова после их дебюта или, если повезет, после своего тоже. Только Джисон и Чанбин почему-то продолжали крутиться возле него, шутя идиотские, но такие смешные шутки, приободряя его своим энтузиазмом каждый раз, когда их лидеру казалось, что дальше дороги нет. Чан не любил слово «лидер». Оно казалось ему слишком далеким и недостижимым. По его мнению, это он был тем, кого тянули, практически тащили за собой два игривых сорванца. Но ребята искренне восхищались его трудом и упорством, даже если сам Бан Чан называл свои усилия недостаточными. В самом далеком уголке его души таился гнетущий страх того дня, когда его позовут в кабинет генерального директора. Но не для того, чтобы за что-то отругать или взвалить на него очередную обязанность, а для того, чтобы сказать о том, что он больше не подходит под необходимые для дебюта критерии. Недостаточно хорош в музыке, недостаточно красив, недостаточно юн, недостаточно харизматичен, недостаточно трудолюбив, недостаточно упрям… В особенно мрачные моменты его жизни, Чан мог продолжать этот список до бесконечности — настолько была велика его тщательно сокрытая ненависть к себе.       «Я много думал о своей жизни. Станет ли лучше, если я умру?»       В тот вечер его словно окутал туман. Впервые за долгое время он плакал и плакал без остановки, погружаясь в дебри своего сознания все глубже и напрочь теряя счет времени. Пока домой не вернулся Джисон, принеся с собой умиротворение и беззаботное счастье с нотками усталости.       Тонкий мальчишка тут же обнял его, протиснувшись между Чаном и спинкой стула и прижавшись мягкой щекой к его плечу. Хан сцепил руки в замок на животе своего хёна, делясь с ним теплом и молча слушая как его плач постепенно стихает, а дыхание выравнивается.       — Чани-хён, мы обязательно станем группой. Даже если сейчас компания не обращает на нас внимания, мы будем бороться за свой дебют, — перебирая осветленные кудри, говорил Джисон мягким и утешающим голосом. Таким, что Чану болезненно хотелось верить его словам. Хан был одним из немногих людей, кому парень мог доверить свою меланхолию. Он был тем самым теплом и комфортом, которого очень часто не доставало в серые будни, наполненные лишь изнурительными рутинными тренировками и классами. В Джисоне было нечто особенное; Чан не мог сказать, природная ли это чуткость или что-то другое, но каждое слово и осторожное прикосновение этого подростка отзывалось в нем эхом и словно бы наводило порядок в его хаотичных мыслях. Дарило какое-то невероятное, необъяснимое исцеление, вызывало в нем желание ответить «да, ты прав» или «да, все именно так». Чан не запомнил, что ответил ему в тот вечер, но зато кое-какие важные слова, произнесенные Джисоном, пробудили в нем желание продолжать идти вперед:       — Знаешь, мы могли бы выпустить свой альбом неофициально. Тогда уж нас точно заметят, хах…       Точно. Им ведь всего лишь нужно стать немного смелее и наконец заявить о себе. Только так можно достигнуть поставленных целей. Выбрать лучшие из своих треков, придумать название, сделать обложку и использовать все свои карманные деньги на размещение альбома на какой-нибудь виртуальной площадке… Такой самовольный поступок определенно вызовет реакцию со стороны их агентства, и Чану очень бы хотелось надеяться, что положительную.       Он постепенно успокаивался, теперь уже размышляя над предложением друга. После продолжительного и интенсивного рыдания приходило чувство обновления и легкости, словно ему удалось сбросить тяжелый груз с души, копившийся годами. Они выпили чай и съели по бутеру, любезно приготовленному Джисоном. А когда обоих после еды окончательно разморило, Хан был первым, кто предложил пойти спать — время уже было совсем позднее. Чан согласился, впервые за весь день улыбнувшись.       Джисон уложил его в кровать и сам лег рядом, не желая вновь отпускать друга в плен его мыслей. В мягкой односпальной кровати было тесно, но оттого становилось лишь теплее и уютнее. Убедившись, что тот уснул, Хан позволил себе заснуть тоже, тесно прижавшись к его спине без всякого стеснения.       «Я хочу уснуть. Но прежде, чем я закрою глаза навечно, я хотел бы отыскать смысл пройденного мною пути»

***

      На следующий день Чан чувствовал себя гораздо лучше. Но вместо посещения врача он решил все же вернуться к занятиям, поэтому сегодня 3Racha могла поработать в полном составе. Работы у них было много, а времени становилось все меньше, так что ребята, чуть отдохнувшие, были решительно настроены дописать сегодня текст, начатый вчера Джисоном. У них, как у единственных во всем агентстве стажеров, занимающихся созданием собственных треков, было отдельное, более гибкое расписание — некоторые часы репа им позволялось использовать не для занятий с ментором, а для работы над личной музыкой.       — Чувак, я написал так, как чувствую, и я не собираюсь ничего менять! Если ты так сильно хочешь чего-то более дерзкого, то пиши сам. Сам же и зачитаешь потом. Меня абсолютно устраивает то, что написал я! — Громко спорил Джисон с Чанбином, отстаивая право своих строк на существование. Со не нравилось, что лирика, написанная его донсеном, выражала слишком много слабости и неловкости. Он не был против написания музыки на любовную тему, даже если это было необычно для их бэнда, но, кажется, их с Джисоном опыт переживания влюбленности был слишком разным, чтобы они могли сейчас найти компромисс.       — Я прошу тебя изменить хотя бы одно или два слова на более сильные и уверенные по звучанию, просто чтобы… слушатели не подумали, что кто-то из нас размазня!       — А что с того, что я размазня?! Ты сам мне вчера сказал, чтобы я писал так, как чувствую!       Бан Чан работал над битом до тех пор, пока его друзья не начали спорить так громко, что даже наушники с хорошей изоляцией не спасали его положение. Вздохнув и сняв с себя аппаратуру, он решил устроить небольшой перерыв — все равно время уже близилось к обеду. Ребята заметили действия лидера и отвлеклись от своего спора. Чан решил воспользоваться этой возможностью, чтобы спросить кое-что.       — Сони, может, познакомишь нас со своей нуной?       Джисон уставился на него круглыми глазами, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Никакой нуны никогда и не было, он лишь писал о чувствах, поселившихся в нем несколько дней назад и подогретых яркими впечатлениями от внешности незнакомого парня. Или он, все-таки, занимается самообманом, внушая себе, что использует свои реальные эмоции как материал для творчества, но не более того? Он ведь не вспоминал его прекрасный профиль каждые несколько минут, не уложил сегодня волосы впервые за месяц, не залипал всю дорогу в окно автобуса, представляя, как мог бы подойти к нему, поздороваться, узнать имя и как бы потом они после этого болтали без остановки на самые разные темы, постепенно сближаясь. С большим трудом, но Хан все же признался себе утром, что питает к нему интерес, но вот каким был этот интерес — отдельная тема, на которую ему лишь предстояло поразмышлять. Поэтому сейчас слова Чана застали его врасплох: Джисон растерялся и ответил, не подумав прежде, чем открыть рот.       — Вообще-то, я использовал слово «нуна» только потому, что «хён» ломало бы ритм всей строчки…       Ребята вдруг замолчали и обратили на Хана свои удивленные взгляды. Это продолжалось буквально пару мгновений, пока Джисон не осознал смысл сказанных им же слов.       — Это не то о чем вы подумали! — Начал оправдываться он, когда на лицах его друзей стали расцветать издевательские (как ему показалось) ухмылки. — Я не гей, честно!       — Но ты все же рассматривал вариант со словом «хён»?       — Дурак, заткнись! — сдавленно воскликнул Джисон, съеживаясь и больше всего на свете мечтая сейчас убежать от этого разговора подальше. Его постепенно накрывал панический страх того, что из-за этого глупого недопонимания ему придется лишиться единственных друзей, а после этого поползут слухи о нем, и он будет вынужден покинуть агентство и с позором вернуться к родителям в Малайзию. Короткие мгновения ожидания реакции на брошенную на эмоциях грубость растянулись в целую вечность; его дыхание участилось, лицо вспыхнуло жаром, в ушах заколотил пульс… но никаких оскорблений или осуждений не последовало.       — Наш малыш Джисони влюби-и-ился, — протянул Чан, лучезарно улыбаясь и заключая младшего в теплые объятия. Это действие сбило Хана с толку: он не понимал, прикалывается над ним старший или на полном серьезе сейчас пытается заставить его чувствовать себя лучше. Но от лидера исходило приятное тепло, а еще широкие ладони нежно поглаживали спину. Хан сдался, с облегчением выдохнув и уткнувшись носом в его плечо.       Чанбин стоял меньше, чем в метре от них, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Бан сверлил его взглядом, фирменно поджав губы и прищурившись. Но, не дождавшись перемен со стороны друга, он потянул его к себе за плечо, втягивая в объятия и его тоже.       — Неважно, какого пола человек, который тебе понравился. Ты навсегда останешься нашим милым другом, и наше отношение к тебе ни за что не станет из-за этого хуже! — Со не был уверен, что эти слова были адресованы одному только Хану. Создавалось впечатление, будто лидер хотел, чтобы и он тоже им внял. Но Чанбин не был гомофобом! Ему просто не очень то и хотелось обниматься сейчас. Ну серьезно, буквально пару минут назад он горячо спорил с Джисоном, какие к черту объятия?       — Мне, конечно, приятно, что вы меня обнимаете оба и сразу, но серьезно, второй раз вам говорю, я не гей и ни в кого я не влюбился, — буквально проскулил Джисон в плечо Чану, тут же пугаясь своих слов: сейчас, после всего сказанного и произошедшего минутой назад, они прозвучали как самая настоящая ложь.       — Да хорош уже ломаться, по тебе и так все видно. — Чуть раздраженно сказал Чанбин, первым отлипая от ребят, — идемте на обед лучше…       Ключевое слово «обед» было наконец произнесено, и голодные ребята, позабыв обо всем на свете, побежали в столовую.       Трейни центр был большим и, на первый взгляд, удобным зданием. В нем было десять этажей, на каждом из которых располагались всевозможные комнаты для занятий музыкой, танцами, иностранными языками, и даже имелось несколько залов для шоукейсов и прочих локальных выступлений. Но у центра был один существенный минус, о котором никогда не расскажут журналисты — сложный путь в столовую. Об этом недостатке знали только трейни, которым приходилось проводить бóльшую часть своего времени в этом здании. Нельзя было сказать точно, случайность это или так было изначально задумано, но на второй этаж, где располагалась столовая, не вел единственный во всем здании лифт, из-за чего стажерам приходилось искать обходные пути и тратить больше времени, отведенного специально для отдыха. Многие сходились во мнении, что это было сделано специально — чтобы «помочь» им придерживаться диеты и больше концентрироваться на учебе. 3Racha тоже так считали, но все равно приемы пищи старались не пропускать.       Ребята быстро преодолевали длинные коридоры и спускались по лестницам. Чан едва сдерживал улыбку, наблюдая, как его донсены, чуть не разругавшиеся пару минут назад, теперь напевали друг другу какую-то девчачью песню, пританцовывая на каждом шагу.       Но вдруг Хан резко остановился, словно чего-то испугавшись, и попятился назад, тихо бормоча что-то не очень разборчивое.       — Ну ты чего? В чем дело? — Спросил кто-то из парней, когда Джисон попытался спрятаться за их не очень широкими спинами. Его глаза нервно бегали, словно он пытался найти себе укрытие получше, дыхание участилось, а пальцы крепко-накрепко впились в плечи хёнов.       — Это он, это он, это он… — тараторил мальчишка, высовываясь одними глазами из-за спин старших и несмело указывая в даль коридора, в котором собралась целая очередь из ребят, пришедших на последнее прослушивание. Тот парень сидел на скамье, устало прикрыв глаза. Он был очень близко к двери студии — вероятно, совсем скоро наступит его очередь.       — Серьезно? Где, где?              — Вон там сидит, в сером свитере…       — Да где…       — О-о, этот что ли? И впрямь милашка!       — Пойдем-ка познакомимся!       Запаниковавший Джисон тут же вцепился в запястья парней мертвой хваткой.       — Даже не вздумайте! — процедил он и со всей своей, как оказалось, нескромной силой потащил обоих за угол.       Сидевший вдалеке все же ненадолго одарил его равнодушным взглядом.       — Эй, полегче, это было больно! — громко возмутился Чанбин, стукая Джисона по плечу в ответ и затем потирая ноющее запястье. Чан лишь прошипел и виновато посмотрел в пол.       Хан поджал губы, обиженно глядя на обоих. Страх опутывал его с головы до ног: он боялся, что его как-то не так поймут, косо посмотрят, осудят или снова засмеют. Но больше всего в этой ситуации его возмущала собственная реакция на возможную выходку его друзей. Почему он так этого боится? Неужели этот парень ему больше, чем просто интересен?       Джисон притих, задумавшись. На его смущенном лице расцвела непроизвольная улыбка, а вместе с ней и какое-то странное, но такое приятное чувство в груди.       — Черт, кажется, он и вправду мне… Неважно! Сейчас мы пойдем в обход и никто из вас не будет выставлять меня на посмешище, ясно?

***

      Время перерыва закончилось очень быстро. Джисон тоскливо наблюдал из широкого окна, как все дальше от него становится фигура того самого человека.       Он так и не подошел к нему. Не поздоровался, не спросил его имени, не заговорил с ним. Это был последний день кастинга. Осознание упущенной возможности свалилось на Хана очень внезапно и совсем невовремя, нарушив его и без того хлипкое внутреннее равновесие. В груди неприятно защипало. Ему захотелось вернуться назад во времени, попросить себя из прошлого обуздать свой страх и неловкость. Просто подойти к нему, даже если с ними будут остальные ребята, разве стало бы от этого хуже? Они могли бы обменяться контактами, чтобы потом общаться хотя бы онлайн. Но Джисон не знает о нем абсолютно ничего, а значит даже найти его ни в каких списках у него не получится. Возможно, это вообще был последний раз, когда он мог увидеть его.       В конце концов Хан не выдержал злости на самого себя и решил вернуться к работе, чтобы хоть как-то отвлечься от своих сожалений.