Sex concept

Луна удивительна — даже сквозь оконное стекло неумолимо тянутся её серебряные брызги, то ли освещая, то ли сливаясь с неподвижными фигурами, что поглощены тьмой. В густоте мрака отчётливо виднеются лишь полоска света, делящая комнату напополам, и пара глаз напротив. Осаму заворожена. Два бездонных океана, кажется, смотрят через слои одежды и кожу, проскальзывая прямиком к органам, сжимая ребра изнутри. Приятная истома боли возникает резкой вспышкой, ударом молотка по гонгу — она внезапно попадает прямиком в ловушку зрительного контакта, но даже не думает выбираться из неё. Горький оттенок собственных очей — он горек , словно крепкий чёрный чай — переливается по краям янтарём, драгоценным камнем, запечатлевшим в себе золотые лучи. Говорят: янтарь — символ одиночества. Дазай надеется, что сегодня зияющую дыру в её груди заполнят прикосновения живых тел. Пальцы неосознанно сжимают ткань брюк. Чуя смотрит почти с презрением, поднося к приоткрытым губам хрустальную кромку бокала, отчего вино на дне встревоженно воссоздаёт миниатюрные волны. В её руке — кроваво-красное море. В её руках — абсолютная власть над желаниями одинокого человека. — Встань. Осаму поднимается моментально, неуклюже пытаясь понять, куда деть руки. Всё как на автомате: скрещивает ладони на уровне живота, отпускает через мгновение, поднимает вновь и оплетает одной из них локоть второй руки, пытаясь глядеть в пол, но никак не на поднявшуюся следом женщину. Удары подошвы смешиваются со стуком сердца, безвозмездно влюбленного в очаровательную ухмылку Накахары, которую сама Осаму сейчас чувствует интуитивно, но не видит воочию. — Подойди ближе.  Стоило бы бросить нахальное: «Подойди сама, раз уж намеревалась это сделать», но предательский ком в горле мешает словам протиснуться наружу. Сосредоточенная на узоре ковра, она делает шаг и, уперевшись носком ботинка в чужой, медленно приподнимает голову, изучая рыжие локоны, так соблазнительно выбившиеся из хватки причёски. Пронзает вожделение аккуратно убрать тонкую прядь у виска за ухо. Какие нежности. В их взаимоотношениях нежность несвойственна, предельно редка, служит чем-то похожим на вознаграждение за долгий, упорный труд. Осаму готова постараться ради вожделенной награды. — Мне нравится, когда ты такая послушная. — с губ Чуи слетает смешок. Это действие явно даёт понять: сейчас она дразнится, хочет поиграть в игру. Особенную игру. — А теперь наклонись. Меня раздражает, что даже в таком положении ты умудряешься смотреть на меня сверху вниз. — Ущемляет? — вопрос вырывается сам собой. Необдуманный, наглый. Сейчас не время для наглости, но держать язык за зубами иногда такая непосильная задача. Со стороны третьего кресла звучит тихий смех, больше схожий с раскатами грома. Дазай нетерпеливо оборачивается на него, но через мгновение давиться воздухом — чужая ладонь грубо обхватывает галстук-боло и несколькими отточенными движениями наматывает тонкий лоскут ткани на кулак, вынуждая склонить голову до боли в шее. Шнурок впивается в кожу поверх рубашки, оставляя красный след по контору, и от напряжения между сопротивлением собственного тела и настойчивостью Накахары несчастная Осаму чувствует, как аксессуар перекрывает ей дыхание, вынуждая позорно захрипеть от внезапного желания прокашляться. Ей нравится ощущение двух взглядов, изучающих её одновременно, но так по-разному. Если голубые глаза сейчас судорожно бегают от лица к шее и обратно, то темно-фиолетовые смотрят прямо на губы, слегка приоткрытые и влажные от дурной привычки облизывать их каждую минуту, то ли от нервозности, то ли просто со скуки. Щёку обжигает тёплое дыхание, острых нюх улавливает удушающие нотки ванильного парфюма, смешанные с букетом дорого вина, ароматом которого пропахли перчатки и тонкий жилет, красиво обрисовывающий контур талии. Дазаю кажется, что по её коленям ударили чем-то тяжёлом — иначе она не может объяснить причину безумной дрожи в ногах, что вот-вот выдадут свою обладательницу с потрохами, позорно подорвав гордую стойку. Ей хочется построить из себя неприкосновенную статуэтку ещё немного. — Что непонятного в слове «наклонись»? — от хрипотцы бархатного голоса накрывает интуитивная жажда укутаться в него, словно в одеяло, впитать в себя каждый звук. Возможно задохнуться под ним, под его тяжестью. — Ты слишком непостоянная, Дазай. То выполняешь любую прихоть без промедления, то упрямишься. — цыкнув, Чуя тянет её ближе к себе, носом прижимаясь к чужому. От лёгкого, почти целомудренного контакта тела к телу в пространстве между их губами ощущаются невидимые электризованные нити. — Как глупая, своевольная, непослушная питомица, испытывающая терпение хозяйки. А моё терпение лучше не испытывать. Питомица. Наверное, это должно звучать грубо и унизительно. Наверное, это не должно вызывать у нормального девушки потребность опуститься на колени и доказать, что она может быть очень даже послушной. — Но разве не кажутся вам, Чуя-сан, миловидными её попытки хитрить? — Федора, чуть склонившись вперёд и подперев подбородок рукой, мягко улыбается, уважительно обращаясь к относительно новой знакомой на «вы». Дазай может поклясться, что от деловитости их разговора теряет уверенность в собственном здравомыслии. — Так и хочется на поводок её взять. Но, думается мне, для вас это было бы не впервые. В ответ Чуя лишь загадочно пожимает плечом, бросая в сторону обратившейся к ней женщины взгляд, от которого любою прошибёт разрядом тока. Чуя красива всегда, каждую чёртову минуту, но когда она нарочно производит впечатление, соблазняет и преподносит себя столь открыто — невозможно сохранить рассудок здравым, а мысли чистыми. Каждая из черт лица, всё её тело моментально становиться сплошным призывом совершить грех, окунуться в мир истинных человеческих желаний. Кожа завлекает прикоснуться, огненные пряди, сползающие на плечи, на её фоне выглядят ещё ярче, словно полыхают настоящим пламенем. Она завораживает, даже не прикладывая особых усилий для этого. Федора и впрямь любуется: чуть прищурившись, обводит взглядом стройные, но сильные ноги, манящие бедра, талию, крепкие плечи, грудь, явно не пытаясь скрыть в выражении собственного лица что-то демоническое. Она, словно чёртова суккуба, оценивает степень развязности, демонстрирует любопытство над возможностями чужих тел. Наблюдая за развернувшейся сценой из кресла, со стороны которого открывается наилучший из обзоров, Достоевская не чувствует себя лишней, не чувствует себя гостьей. Она готовится присоединиться. И Осаму уже не может дождаться. С губ срывается едва слышное: «Пожалуйста», и это действительно мольба. Она сама устроила эту встречу, и теперь пускать пыль в глаза своей гордыней не имеет никакого смысла. Ей нужно начать игру сейчас, необходимо заполучить внимание, почувствовать себя нужной, желанной, открытой. Пальцы расслабляются, оставляя в покое галстук, но перемещаются к худощавому лицу. Холодная ткань перчаток контрастирует с горячей, краснеющей кожей, вызывая приятную истому в спине. — Открой рот. — Чуя приказывает, с удовольствием наблюдая, как её просьбу выполняют с такой преданностью в глазах, что невольно хочется погладить растрёпанные пряди. Темно-розовые губы приоткрываются, тяжёлое дыхание теперь становиться громче, но звучит по-прежнему ритмично, явно находясь под контролем. Пока под контролем. — Умница какая, вот так бы сразу. Теперь пей. Бокал преподносится как можно ближе к устам, но рука нарочито дёргается. Дазай почти не улавливает вкуса полусладкого напитка, однако предельно чётко чувствует, как оно стекает по её подбородку к шее тонкими влажными линиями, пропитывает рубашку, окрашивая некогда белоснежный ворот в розоватый цвет. — Упс, немного пролилось мимо... какая досада. Это очень дорогое вино, а я так не люблю пускать деньги на ветер. Ты ведь прекрасно знаешь, милая? — каштановые волосы сжимаются у самых корней, одно резкое движение вынуждает запрокинуть голову назад, и Чуя пользуется этим без промедления, языком прижимаясь к нежной коже чуть выше пресловутых бинтов, ловя каплю алой жидкости и следуя выше по оставленному ею липкому следу. Горячо. Дазай может поклясться чем угодно на этом чёртовом свете, что её шея чрезмерно чувствительна к подобным ласкам. От волны вожделения, скользящей по всему телу и скручивающейся на уровне живота тугими узлами, хочется откинуться назад ещё больше, упасть в руки, позволить себе растворится и полностью отдаться возрастающему возбуждению. Пальцы, путающиеся в её волосах, приятно оттягивают пряди. Немного больно, но эта боль так красиво соединяется с нежностью губ, прижимающихся к размазанным каплям от вина, что, пожалуй, столь волшебный момент вполне достоин быть увековечен в памяти. Резкий звук бьющегося об пол бокала пугает на долю секунды, однако удивление быстро сменяется куда более приятной эмоцией — второй освободившейся рукой Чуя крепко сжимает её бедро, ведёт выше, надавливая так, словно хочет поцарапать кожу через ткань брюк. Губы пятнят поцелуями, замирают у линии челюсти, слегка кусая. — Для тебя мне нужны две свободные руки. Вряд ли это можно назвать хорошим оправданием, но Дазаю ли сейчас расстраиваться из-за разбитой в порыве безудержных страстей посуды. Ей хорошо. Настолько, что глаза непроизвольно заказываются, а плечи дрожат под натиском прикосновений — жадное до тепла и утех тело не в силах контролировать экстаз от малейшей тактильности, оно голодным зверем воет глубоко внутри, сверкает хищным взглядом, готовясь к прыжку. Едва выходит контролировать тягу к раскрытию полного безумства. Тёплое дыхание Чуи обжигает ухо. Осаму неосознанно дёргается, улыбнувшись, хочет пробубнить о том, что ей немного щекотно, но стоит устам разомкнуться, как она не сдерживает внезапного стона — талию сжимает третья ладонь, грубо притягивая спину вплотную к груди, а подбородка касаются тонкие крючковатые пальцы, требовательно поворачивающие лицо чуть в сторону. Губы Федоры, находящиеся теперь в жалких миллиметрах, на мгновение отключают для Дазая возможность дышать. — Какая прелестная реакция. — в улыбке Достоевской то ли насмехательство, то ли чистое восхищение. Невидимые магниты так и тянут накрыть её неспешно, мягко пробуя на вкус. — Ты такая хорошая девочка, Осаму. Тебя уже ведёт лишь от того, что мы так близко, разве нет? Блудница. Грешница. Рука рыжеволосой мафиозницы, методично поглаживающая ногу, следует выше, подушечки пальцев приподнимают края рубашки, задевая чувствительную кожу живота холодной тканью перчатки, но не задерживаются надолго. Поймав глазами, как она приближается к руке Федоры, обнимающей и удерживающей её от падения, заигрывающе проходясь средним пальцем по всей длине кисти, Осаму тяжело вздыхает. Ей нравится, до ужаса, чёрт возьми, нравится, как Федора тихонько мычит сквозь сжатые зубы от действий Чуи, что продолжает поглаживать тыльную сторону женской ладони, местами надавливая, а места вовсе слегка задевая. Кто бы мог подумать, что их касания друг к другу Осаму будет ощущать на уровне собственного физического наслаждения? — Поцелуй. — шёпот обдает холодом и эта просьба так желанна, что Дазай с удовольствием и без промедления тянется навстречу. Вся для неё, для них, грезящая о ласке. Усмешка режет слух, Федора уворачивается, повернувшись чуть в сторону, и потресканные губы успевают лишь поверхностно мазнуть по щеке. — Не меня. Поцелуй её. Чуя коротко смеётся в шею, напоследок прикусив светлую кожу, и выпрямляется. Давит на затылок, призывая сократить жалкое расстояние. Дазай совсем не против, а мысль о том, что Достоевская хочет понаблюдать, изучить их динамику, проанализировать что-то в своей голове не даёт ей спокойно стоять на месте — она наконец позволяет своим рукам подняться, вцепиться в чужие плечи, сжать ткань жилета меж пальцев. Чуя только удовлетворённо трётся кончиком носа об её щёку, улыбаясь соблазнительно и открыто. — Надеюсь, ты не разучилась целоваться. — уголка губ касается, но не задерживаются надолго, перемещаясь к нижней губе, обхватывая её мягко, почти нежно, но этого не достаточно. Теперь Чуя нарочно медлит, словно издевается над дрожащим телом, жаждущим ощутить, наконец, первую полноценную ласку. Ожидание порой утомительно. Именно этим руководствуется Федора, расслабляя хватку на чужой талии, ладонь ведя по животу, цепляясь за пуговицы рубашки, задевая пряжку ремня — Дазай беззвучно стонет, когда длинные пальцы проходятся по уже возбужденному промежности поверх брюк, массируя круговым движением, и Чуя пользуется этим без промедления, затыкает открывшийся рот поцелуем, тут же проходится языком по языку напротив, ощущая влажность и податливость. Чуя всегда целовалась до ужаса страстно, влажно, Осаму иногда казалось, что в её лёгких и впрямь может закончиться воздух от такого напора. Вот и сейчас, она старается отвечать как можно активнее, но ватные ноги грозятся согнуться, голова кружится, перед глазами плывут разноцветные круги, а стоит ей только зажмуриться, как под веками начинают мигать непонятные вспышки, словно кто-то стреляет перед самым лицом. Тем не менее ей нравится целоваться с Чуей. Всегда нравилось: в пятнадцать они в абсолютно несерьёзном, шуточном порыве ребячества учились незамысловатым ласкам друг у друга, поцелуи были для них очередным способом посоревноваться в том, у кого получится лучше. Опыта не было ни у одной, ни у второй, так что они «соревновались» на равных, но Осаму, сохраняя молчание ради собственного достоинства, мысленно тысячу раз признавала напарницу победительницей. С Достоевской поцелуи были другими: неспешными, глубокими, но и в них ощущалась схожая нотка соперничества. Дазай помнит, как это произошло впервые, помнит так ясно, словно это было вчера, хотя с момента их маленького представления для Шибусавы прошли месяцы. Она уверен — Федора тоже помнит, тоже прокручивает в голове те скомканные воспоминания, те короткие объятия в самых темных уголках Мукуроториде, когда обе не сговариваясь пряталась от Тацухико в нишах башни, отдаваясь внезапному любопытству и страсти. Пройдясь подушечками пальцев по плечу и переместив их к длинным прядям, обрамляющим спину, Осаму неспешно разрывает поцелуй, напоследок пройдясь открытыми губами по чужому подбородку. Чуя сглатывает, тут же возвращаясь к излюбленному занятию — перебинтованную шею осыпают лёгкие укусы. Федора подмечает хитрую полуулыбку на лице Осаму, когда та абсолютно наплевательский скидывает с головы Чуи шляпу куда-то на пол, а после сжимает рыжие волосы, с силой надавливая и притягивая ближе. Её действиям не сопротивляются, наоборот — поддаются без промедления, одобрительно посмеиваясь в перерывах между ласками. Именно в этом и чувствуется их совместимая динамика: они только делают вид, что борются за лидирующую позицию. На самом же деле, обе довольствуются чередованием собственных сил и беспомощности. Федора наблюдает с нескрываемым любопытством, то и дело переводя взгляд то на одну, то на другую. Касается перебинтованной шеи, чуть задевая пальцами щёку Чуи, и тянет ближе, пока лица не отказываются на расстоянии жалких миллиметров. Осаму этим расстоянием, кажется, очень недовольной — она бесстыдно проводит кончиком языка по чужим устам, призывая раскрыть их, позволить слиться, стать единым целым, и Федора не может сдержать ухмылки и тихого шёпота: — Ну разве ты не бессовестная распутница. Это даже не риторический вопрос. Утверждение. Факт. Осаму не успевает колко ответить на обвинение в отсутствии совести, только стонет сдавленно, когда мягкие губы накрывают её собственные, погружая в неспешный поцелуй. Такой медленный, такой дразнящий. Страсти в нём ни меньше, чем в предыдущем, несмотря на значительное отличие — Достоевская целуется так, словно всё время мира принадлежит только ей. Сама контролирует, сама углубляет, сама проталкивает язык в рот, вырывая из Дазая приглушённое мычание. Когда так целуют, в голове только одна мысль — подчиниться. Нет никакой борьбы, Федора не позволяет ей даже подумать об ответном нападении — власть в её руках, в ней самой. Это ощущается приятным раздражением внутри, особенно когда Федора бесцеремонно кусает кончик чужого языка, ухмыляясь прямо во время поцелуя. «Как она может так обращаться со мной?» — проскальзывает в голове эфемерной волной, сменяясь таким очевидным: «Только она и может». Неужели собственные мысли так ни вовремя решили предотвратить ошибку, которую Осаму так стремится совершить, наплевав на каждый предупреждающий знак? Она не должен перебегать дорогу на красный свет только потому что её подозвали пальчиком, но красный цвет — манящий цвет. Цвет страсти, цвет опасности и крови, цвет людской жизни и, может быть, даже любви. Цвет тонких губ, на ласки которых она так охотно отвечает, почти хныча от желания. Спина по-кошачьи выгибается, стоит Чуе игриво коснуться языком кожи под ухом, а затем подцепить её зубами, кусая так, что следов не избежать. Осаму вся напрягается, пытаясь прочувствовать каждой клеточкой тела как боль вспыхивает покалыванием, постепенно переходящим в спокойное, тёплое жжение. Разомкнув поцелуй, она одаривает Федору лёгким прикосновением к щеке, параллельно шепча в привычно дразнящей манере: — Ммм, Чуя... Если продолжишь так кусаться, я начну воспринимать это как угрозу. — губы скользят ниже, и Федора чуть откидывает голову назад, предоставляя Дазаю больше места для ласк, чем та решительно пользуется, сразу же мазнув языком по всей длине шеи до самого подбородка, оставляя на коже влажный след. — Так ведь и до мяса можно кожу прогрызть. — Будто ты сильно против. — Чуя аккуратно убирает волосы с подставленного уха, пропустив пряди сквозь пальцы. Проводит языком по хрящику и, спустившись ниже, прикусывает мочку, чуть оттягивая её вниз, и усмехается, чувствуя как Дазай дёргает плечом от удовольствия. — Ты никогда не была любительницей нежностей, и я уверена, тебе крышу снесёт, если мы сейчас повторим это одновременно. Для Дазая нежность действительно штука странная — приятная, возможно, не в таком контексте. Когда горишь изнутри, когда напрягаешься струной, подставляя себя под чужие касания одной нежности никогда не будет достаточно. Нужна боль, пусть даже адская, от которой глаза на мокром месте. Нужна власть, подавляющая и жестокая — её внутренние демоны явно жаждут стать игрушками в контролирующих руках, передать власть и позволить себе на время провалится в эйфорийное состояние, которое уже не в силах вызывать алкоголь или чудо-таблетки для поднятия настроения. Перепробовав всё, она пришла к этому моменту. Может, рассудок наконец придёт в норму, если тело падёт на самое дно? — Пожалуйста... — слишком отчаянно, но так наплевать. Она могла бы встать на колени и попросить ещё вежливее, если бы приказали, но её желания сегодня — не последний пункт в длинном списке бесполезных вещей. Чуя смотрит на Федору, а та и без взгляда всё понимает. Два укуса, параллельные друг другу, по обе стороны шеи вырывают звук, схожий с шипением ядовитой змеи, готовой к атаке. Удивительно, если учитывать, как контрастом к этому лицо Осаму озаряется выражением неземного блаженства. Она сжимает руки на плечах Чуи сильнее, упирается боком в живот Федоры, мечтая лишь о том, чтобы они прижались ближе и ей не пришлось разрываться на части, дабы коснуться каждой. — Да, да... как хорошо. Господи, делайте что хотите. — бессвязный бред так откровенен, особенно в секунду чистого грехопадения. Если ангелы смотрят с небес прямо на них, то Дазай считаешь, что её старания заслуживают как минимум аплодисментов. — Господи... возьмите меня уже. Пуговицы на собственной рубашке начинают выскальзывать из петель, но она ни в состоянии даже глянуть чьи именно пальцы постепенно лишают её тонкой защитой оболочки в виде одежды. Ткань соскальзывает под ноги, прямо на пол, открывая вид на местами перебинтованное тело, на часто вздымающиеся груди, покрытый потом впалый живот. И каким сильным она не хотела бы представлять своё тело, сейчас оно дрожит от слабости перед предстоящим удовольствием. — Не упоминай имя Господа всуе. — бормотание Федоры где-то у уха едва различимо, но до чего сексуально. — Тем более в момент блуда и содомии. Будешь так делать, и дорога в ад тебе обеспечена. Жарко. Душный воздух номера давит на лёгкие изнутри, тяжёлым грузом придавливая ступни к полу. Невыносимо. Может, в преисподней так же горячо? Дазай обязательно попадет туда после смерти и сравнит. А пока она дрожащими руками тянет ткань жилета, стягивая его с Чуи в спешке, неуклюже, едва дыша. Она слышит шёпот — её просят не торопиться. Тянут за собой, ближе к постели, к ложе разврата и бесстыдной порочности. Дазай не контролирует мысли, гуляющие по рассудку без поводка: губы на коже, руки на шее, боль, шлепки, движения бёдер, стоны, влажные звуки, наполняющие комнату и проникающие в мозг. Это представляется так красочно, словно предсказание на ближайшее будущее. Хочется многое, хочется много, желательно в разных позах и на всех возможных поверхностях. Так, чтобы все мышцы нещадно болели ближайшие дни после этой ночи. Толчок в плечо и она тряпичной куклой валиться на кровать, руками моментально сжав белоснежные простыни под собой. Чуя грациозно нависает сверху, вдавив колено между её ног, и губами прижимается к обнаженной груди, выцеловывая узор краснеющих засосов, ощущающихся свежими ожогами, обводя кончиком языка твердеющие соски. Голова непроизвольно откидывает назад, взгляд поднимается к потолку, но надолго терпения не хватает — возвращает прежнее положение, из любопытства желая следить за всем что последует, за каждым движением. За плечом Чуи маячит фигура Федоры, ладонями скользящая по рыжим прядям. Волосы совсем растрепались и выглядят сейчас как огненная катастрофа, как пламенный вихрь, что собирается поджечь всё, до чего дотянется. Собрав их в хвост и намотав на кулак, Федора тянет, вынуждая Чую выгнуться назад и оторваться губы от кожи Дазая. Мазнув языком по её шее, Федора что-то шепчет в аккуратное ушко, отчего на губах мафиозницы появляется улыбка. Такая соблазнительная, такая игривая, что сердце пропускает несколько ударов, решив, что сейчас самое время умереть и не мучится более от этих дразнящих ласк. Осаму не слышит ничего, кроме собственного дыхания, и это раздражает до безумия сильно. Кусая губы от отчаяния и злости она уже было собирается жалобно попросить Федору озвучить свои слова громче, но внезапная хватка на бёдрах перекрывает словам путь наружу. Она может только сдавленно ахнуть, когда её одним лёгким незамысловатым движением переворачивают со спины на живот и подталкивают глубже, к середине постели. Сопротивляться невозможно. Матрас прогибается под тяжестью ещё одного тела, ладони сжимают ягодицы, приподнимая их и вынуждая Осаму принять позорную позу, согнув колени и оперевшись локтями в поверхность кровати. Кажется, ей даже не стоит пытаться представить, как она выглядит в таком открытом положении. Наверняка развратно до ужаса. Губы Чуи касаются между лопатками, зубы прикусывают, помечая спину отпечатками желания. Горячий шепот разливается по коже раскаленной лавой. — Я чувствую, — кажется, сейчас голос бывшей напарницы звучит особенно глубоко и хрипло. От такого голоса можно кончить даже без касаний, достаточно будет несколько минут слушать, как шёпот на ушко без пауз твердит: «умничка, сделай это для меня». — Я чувствую, как дрожат твои бедра. Дазай, ты словно осиновый лист на ветру. Расслабься. Просто сосредоточься на наших голосах. — Да, будь хорошей девочкой и позволь нам сделать так, чтобы в твоей головушке не осталось никаких мыслей, — Федора оказывается перед ней, опускается на кровать, восседая перед девушкой, цепляя её подбородок тонкими пальцами и приподнимая лицо. Прекрасное лицо человека, желающего окунутся в порок с головой. И Федора предоставит эту возможность ей напрямую. — кроме мыслей о нас. Тёмные глаза Осаму смотрят снизу верх, обрамлённые ресницами, трепещущими в невинной манере, но невинности нет ни в этой постели, ни в этом номере. Её нет нигде, где хоть раз ступала нога трёх этих женщин. И что за прекрасная возможность — сплести их грехи воедино сплетением конечностей. Соединить так же, как соединяются губы, как соединяются пот и любовный сок, смешиваясь друг с другом. Это чувство оголяет нервы, так же как сейчас руки Чуи оголяют тело до конца. Подобно искусству — грех в такой вариации не стыдно назвать вдохновляющим. Осаму всегда в тайне этого хотела. Хотела перестать доставлять окружению только раздражение, боль, ярость, зависть, и наконец почувствовать каково это — стать причиной удовольствия, воплощением желания. — Раздвинь ноги шире. Для меня. Она слышит голос Чуи так, словно он одновременно звучит у уха и внутри головы, отдаётся пульсацией в мозг. На секунду кажется, что всё вокруг галлюцинация, но разве может иллюзия быть такой яркой? Уж точно нет, ни тогда, когда чья-то ладонь шлёпает по ягодице с оглушительным треском, а пальцы настолько приятно ощущаются на клиторе, массируя его, поглаживая то быстро, то мучительно медленно, дразня, играя, доводя до состояния, к которому ничто другое не приблизит. Стон срывается с губ, но заглушается моментально, вынуждая подавится этим порочным звуком — пальцы Федоры погружаются в её рот, затыкая, или, вовсе наоборот, давая простор для чего-то нового. Осаму привыкла чувствовать удушающую гниль во рту, перехватывающую дыхание, но дамские пальцы в её горле определенно ощущаются приятнее. Она расслабляется, насколько может, принимая, обхватывая их губами и медленно посасывая. Оплетая языком. Слюна стекает по подбородку: манящая капля, как капля яблочного сока, стекающая по подборку Евы. Федора нестерпимо жаждет, чтобы Осаму вкусила её запретный плод. Она обнажается медленно, давая вдоволь налюбоваться этим и ей, и Чуе, хоть та и определённо немного занята. На ней остаётся лишь бельё: красивое чёрное кружево, так идеально подходящее, словно его и вовсе нельзя снимать. Как вторая кожа, как часть образа — если и снимать то вместе с кожей. — Смотри мне в глаза. Разве возможно смотреть в глаза, когда столь соблазнительные бедра оказываются перед лицом, когда ткань между ними отодвигается в сторону, открывая врата в святыню? Но Федора не просит, она требует, а Осаму сегодня не имеет права проказничать. Нет, сегодня нельзя. Она смотрит в глаза, кусая нижнюю губу в порыве удовольствия, пока Чуя нежно ласкает её изнутри, двигая двумя пальцами так, словно только их достаточно, чтобы увидеть рай. Но Осаму видит перед собой Федору и это Ад. Самый красивый ад, где в пламени и муках она бы с благоговением приняла любое наказание. — Ты так этого хочешь, не так ли? Утонуть в наслаждении, лишь бы забыться. — сжав волосы девушки на макушке, Достоевская приближает её, направляет к своему влагалищу, блестящему от возбуждения, манящему подобно источнику посреди пустыни. Её голос дьявольски насмехающийся сейчас, мягкий, искусственно сочувствующий, словно она разговаривает с капризным ребёнком или глупым щеночком. — Я позвоню тебе утонуть. По крайней мере наполню твой рот жидкостью так, чтобы дыхание перехватило. — Мне будет не обидно умереть между твоими ногами. — Осаму хмыкает, хоть всё ещё дрожащая под ласками, но больше не способная молчать и ждать. Она подаётся вперёд сама, языком проводит по складкам, собирая липкую смазку, смакую её вкус на кончике, обводящем клитор. Тихий стон смешивается с влажным хлюпаньем и шлепками кожи о кожу. Чуя двигает пальцами сильнее — это уже не ласка, это наслаждение на грани боли, на острие ножа. Не занятие любовью и не секс — она трахает так, чтобы это врезалось в голову в такт тому, как пальцы врезаются в плоть, сгибаются, поглаживая изнутри. А Осаму хнычет в чужую плоть, не смея уж слишком сильно отвлекаться. Облизывает, втягивает в рот, посасывает — пожирает, подобно голодающей. Волосы липнут к щекам, потная кожа блестит в слабом освещении: покорность и похоть в одном лице. Впрочем, Федора всегда считала, что одно без другого существовать не может. — Жаль ты сейчас себя не видишь. — бормочет она тихо, сжимая тёмные волосы чуть сильнее, пока тело напротив дрожит от приближающегося оргазма, сжимаясь вокруг пальцев. — Выглядишь как шлюха. Оскорбление бьёт сильнее, чем ожидалось. Сильнее чем похвала, ведь именно его становится достаточно, чтобы довести до грани, до момента абсолютного блаженства. Ноги дрожат, дёргаются в попытке отодвинуться от безжалостных рук Чуи, жаждущей выжать из неё каждую каплю. — Плохая девочка. Ты сейчас доказываешь это, кончая на пальцы Чуи. — Очень плохая. — подтверждает рыжеволосая, тяжело дыша, утыкаясь лбом в спину Осаму, замедляя толчки, ощущая стекающие по ладони выделения. — Именно это делает её хорошей. Осаму и сама это знает. Она плохая. Она хороша в том, чтобы быть плохой. И возможно, она даже хуже, и если ещё немного постараться и другие грани её испорченности окажутся на виду. Именно это её ждёт. В конце концов, ночь такая длинная и каждая её секунда — подходящее время для греха.