Темная сторона господина Камисато

Сначала хотелось верить, что все хорошо. Да, случился ужас, но Аяка старалась не заострять на этом внимания. Она думала будто может все изменить, если чаще будет улыбаться и дарить покорному слуге свою заботу, однако Тома вел себя так, будто ужас приключился исключительно с ним: госпожа невольно стала замечать то, как он уводит от нее глаза, часто молчит там, где вполне может сказать слово, а в присутствии Аято и вовсе уходит из комнаты, лишь бы не встречаться с ним взглядом. --Что ты наделал? --В один из таких случаев спросила госпожа своего брата, едва ли проводив блондина глазами. Аято с холодом улыбнулся. --Не смог удержаться, увидев вас непосредственно вместе. --Произнес он и ладонью притронулся к шее Аяки. --Тома неплохой парень и хороший друг, но как я могу позволить ему... --Ты думаешь будто мои отношения со слугой выглядят зазорнее чем то, что происходит между нами? Ты мог не вмешивать его во все это... Он не заслуживал того, что ты с ним сделал! --К чему такая паника, дорогая? --Спросил мужчина, убирая с ее лица волосы. --Я думал о том, чтобы Тома стал "отцом" этого ребенка, но это может навредить нашему имиджу. Обидно конечно, что теперь у него нет настроения, но потеря не велика. Во всяком случае не переживай -- мы можем скрывать твое положение от людей. Сошлемся на тяжкую болезнь, как на причину твоего отсутствия, скажем, что ты усердно лечишься, но пока все даётся сложно. Никто и не узнает о том, что между нами что-то было. Аяка нахмурилась. --Но как ты собираешься скрыть живого ребенка от целого мира? --Спросила она уверенно и агрессивно. --Он не домашний соловей, чтобы сидеть в клетке и молчать, когда его накрыли простынью. Да даже если держать его в неволе, слуги и охрана обо всем прознают, да даже если запретить им посещать определенную комнату. Даже если ты... --Девушка ужаснулась от собственных мыслей. --Это будет не жизнь. Виноват ли этот ребенок в том, что ты мною одержим? Скажи, что с ним будет? Она напуганно сложила свои руки у живота, наблюдая за тем, как брат неловко покусывает губы и молчит. Сказать ли ей, что это неважно? Хотя -- увы, кажется она и так все поняла. --Ты грешен. --Произнесла госпожа и глаза ее заблестели от подбивающихся слез. --Мало того, что тебе нет дела до человека, который в благодарность решил стать нашим слугой, что я, сестра, которую ты так сильно "любишь", постоянно страдаю из-за бед с твоей головой... Мало того... Но тебе нет дела до ребенка, который ещё даже не сделал и вдоха, чтобы хоть как-то тебя разозлить. Ты... Она хотела назвать его монстром, но побоялась вновь оказаться в той самой комнате и оттого, заливаясь слезами, молча побежала за Томой. *** Грустно. В Томе она видела единственное свое спасение и много раз представляла, как вместе с ним пересекает море, чтобы оказаться в Ли Юэ или Мондштадте, где сможет жить без статуса, но в спокойствии и вдали от сумасшедшего брата... --Тома, --сколько раз она пыталась начать с ним диалог и во всем признаться? --Нам нужно срочно поговорить. Но слуга, вцепившись мертвой хваткой в метлу, даже не посмел поднять взгляда. --Прости, миледи, но у меня слишком много дел. --Только и слышала она в ответ. Это выбивало ее из колеи. Тома был единственным, кто смог бы ей помочь, кто смог бы залечить ее раны и любить, несмотря на то, в какой грязи ее утопил собственный брат... Но Тома и сам стал жертвой, вовсе не подозревая о том, что госпожа, на самом деле, сидит с ним в одной тарелке. --Поговори со мной, пожалуйста... --Она схватила его за рукав и вовсе не хотела отпускать. --Прости, миледи, --холодно ответил он, --но давай оставим разговоры на потом. Солнце скоропостижно погасло. Огонь в его груди затух. Девушка в очередной раз провожала Тому глазами, и когда дверь шумно хлопнула, по бледным щекам вновь повалили горькие слезы. *** Аяка закрылась в своей комнате и, стоя где-то у окна, наблюдала безжизненный рыжий закат. "Я чудовище." --Внезапно эта мысль всплыла в ее голове. Пройдя по комнате пару шатких шагов, госпожа взяла с полки свой дневник. "Мой брат -- Камисато Аято..." --Она перечитывала написанное. Теперь, когда Томы нет рядом, дневник остался единственным ее слушателем. Некоторые строчки она буквально писала кровью -- истерика так сильно овладевала ею, что порой только физическая боль могла перебить ментальную. И вот, в очередной раз Аяка выводила иероглифы в своем дневнике. Ей было очень больно, невыносимо больно... Брат просил зайти к нему вечером, но девушка сидела и смотрела на закат, будто бы надеясь, что от этого время застынет. Аято нет до нее дела. Он помешан. Он сошел с ума. Ему нужно лечиться, но он этого не признает. Невозможно что-то исправить. Невозможно убить его и жить спокойно дальше. Невозможно сбежать... Аяка утерла слёзы с щек и болезненно вздохнула. Так больше нельзя -- Аято никого не пощадит. Над лесом черными комками взлетели вороны. Они что-то кричали на своем, привлекая внимание заплаканных глаз госпожи. "Я не могу больше так жить и я не хочу, чтобы мой дорогой брат продолжал содержать нашу жизнь в таком грехе. Мне жаль." Это были ее последние слова. В последний раз ее тонкая изящная рука писала необычайной красоты символы, в последний раз шершавые страницы дневника видели ее переживания. Встав с места и вновь подойдя к окну, Аяка безучастно наблюдала за летающими под рыжим небом воронами. Хоть взгляд ее был пуст, в голове застыла мысль: "птицы такие свободные и гордые. Летят туда, куда им угодно. Никто не сможет удержать -- один взмах крыльев, и они уже где-то там, далеко, в месте, в котором давно хотели оказаться." Жаль, что у людей все не так. Очень долго девушка провожала глазами шумных пернатых, будто их крики на какое-то время глушили ее ужасную душевную боль. "Я больше... Не могу..." Наконец достав из кармана флакон с ядом, предназначенный для ее брата (внешне он больше походил на обитель дорогого парфюма), Аяка откупорила пробочку. Запах не чувствовался. Она застыла как статуя, все ещё сражаясь с сомнениями. "Больше никто... Не пострадает..." От одного глотка флакон тут же осушился и девушка скривилась, будто это был ядреный сакэ, а не дорогостоящий бесвкусный яд, сделанный на заказ. "Теперь - всё." Она положила его обратно в карман, словно ничего не произошло, а взгляд ее, как и прежде, смотрел на рыжие облака. *** --Аяка, --раздался голос Аято в коридоре, --дорогая, открывай дверь. Неужели ты снова обиделась? Прекращай заниматься ребячеством. Странно. Заплутав в догадках, мужчина все же с силой вытолкнул дверь и увиденное заставило его растеряться: тусклая комната, всюду разбросаны вещи, перевёрнута ширма, а посреди комнаты лежит бездыханное тело сестры. Мужчина нервно прикусил губу. --Аяка... --Он медленно подошёл и сел на колени, переворачивая девушку грудью вверх -- ее голова безвольно моталась, будто висела на нитке. --Аяка? --Он слегка постучал ладонью по холодным щекам. Обстановка вокруг была ужасающая и с каждой секундой становилось только хуже. --Мое солнышко?.. --С ресниц комиссара слетели первые слезы. Голос заскрипел. --Открой глазки... Пожалуйста... Аяка... Мужчина было уткнулся носом в ее грудь, но очень скоро позвал на помощь. --Что с тобой случилось?.. --Он погладил ее шелковистые волосы, трепетно прибрал небесно-голубую челку. Все вокруг говорило лишь об одном -- свой конец девушка встретила в агонии. --Что ты с собой сделала?.. --Все спрашивал комиссар, рассчитывая на ответ, но ее рука в его руке явно говорила о том, что ничего уже не будет как прежде. "Меня больше нет." Вены на ее запястьях набухли будто выдавленные трафаретом -- тоже самое было и с артериями на шее. Морозная цапля никогда не умела летать, но отныне точно не взлетит. --Аяка, не бросай меня! --Мужчина зарыдал, прижимая ее мертвое тело к себе. --П-пожалуйста! На душераздирающий крик комиссара очень скоро прибежали лекари и слуги. Все то время, пока они проводили анализ, Аято держался за сердце, а Тома приободряюще гладил его по плечу. --Увы, здесь уже никто не поможет. Госпожа Камисато мертва. --Произнес один из мужчин. Едва ли стоило ему попытаться накрыть девушку простыней, как вдруг Аято вцепился в его руку. --Не смейте! Вы можете ей помочь! Вы все врёте! Ее бездыханное тело будто бы улыбалось -- невинно и застенчиво. "Если ты это читаешь, то знай -- я люблю тебя, дорогой братец. Живи и радуйся жизни. Надеюсь, что без меня она будет лучше, чем была со мной... И скажи Томе, что его я тоже... очень люблю..."