кис-Кис

Он улыбается. Он ждёт его каждое утро, чтобы подкинуть в школу. Он протягивает шлем, чтобы не дай бог что с Хэнком не случилось. Он переговаривается с его отцом, хотя знает, что тот его на дух не переносит. Он уверенно держит в руках этот ебучий пистолет. Блять, как же он улыбается. Боря никогда не замечал за собой, что подвисает на несколько секунд, когда видит его искреннюю улыбку. Когда задирается случайно эта его извечная чёрная волчковская кофта, и видно небольшой участок кожи у самой кромки штанов. Как ему идёт эта серёжка в виде крестика, цепочки постоянно меняющиеся и кудрявые волосы, спадающие на глаза. Пружинящие, когда он взволнован, зол или задумчив. Готовые наброситься на всех, прямо как у медузы Горгоны, когда он матерится или нахуй всех посылает. У него ещё это так органично получается всегда. Особенно подъебать. Его отца, походу, больше всего. Доиграется когда-нибудь так, что тот вообще его не подпустит больше к Кисе и на пушечный выстрел. И-ро-нич-но. Хэнкин стучится в дверь уже несколько минут, потому что звонка в квартире у Кисловых нет, пока не догадывается дёрнуть за ручку. Дверь оказывается открыта. Он зовёт Ваню, тётю Ларису, спрашивает, есть ли кто дома, а в ответ — тишина. В его комнате громко играет музыка. Это что, Фараон? Хэнк закатывает глаза и идёт на балкон, где курит Киса. — Хочешь, чтобы у вас вынесли всё? — негромко начинает он без приветствия, и Ваня вздрагивает, чуть закашливаясь дымом. — А если мама узнает? — намекает на сигарету. — Она и так знает, — парирует Кислов, — это во-первых, а во-вторых, ты про что? — Ты дверь не запер. — Да? — умильно вскидывает брови, задумываясь о чём-то. Он вообще загруженный какой-то в последнее время стал. — Забыл. Хэнк хмыкает. — Вот украли бы тебя, и где искать? — и в голосе даже проскакивают серьёзные нотки, как будто Боря реально думает, что его кто-то мог похитить. — Да кому я нужен? «Мне нужен», — думает Хэнк, и эта мысль неожиданно ошеломляет. Чтобы не размышлять о всякой ерунде, он заходит в квартиру, берёт телефон Кисы и смотрит, что тот такое ужасное слушает. — «Мой ангел убил себя, я не успел с ним попрощаться»? Ты, блять, серьёзно? Что ты слушаешь вообще? — Фараона. — Хуеона. От такого ещё больше вздёрнуться хочется. — Хэнк перелистывает песни, а дальше идут «Вверх-вниз», «Номера» и «Потерян и не найден» ЛСП. Он останавливается на более-менее нейтральном «Белом танце». Откладывает айфон и смотрит внимательно. — Что случилось? — Ничего не случилось, — беспечно отвечает Киса. Пиздит. — Ты чё пришёл-то? Боря трясёт перед ним пакетом. В нём привлекательно звякают бутылки. — Хоро-ош, — тянет Ваня и улыбается, как только он один может. Ослепляюще. У Хэнка ёкает сердце. — Ща я пожрать принесу, мама там чё-то сварганила. А ты открывай пока. — А где она, кстати? — К подруге за город уехала. Они пьют, пока из динамика телефона звучат «Мэджик» и «Трэджик сити». — А почему ты пацанов не взял с собой? — Да как-то не подумал чё-то, — а Кисе это теплом в груди отзывается. Он целует его после трёх? четырёх? бутылок пива и половины пачки «Чапмена». Их пальцы невольно соприкасаются на балконе, и, оправдывая себя тем, что он слишком пьяный, а завтра они об этом оба не вспомнят, Ваня подходит ближе к Хэнку и тычется неловко в губы. Хочется поцеловать сразу настойчиво и с языком, но он неожиданно смущается. Прикрывает глаза. Выдыхает в губы Боре, отодвигаясь. Пока тот не притягивает снова к себе, углубляя почти детский поцелуй. Обнимая руками за щёки. Кусаясь. Зализывая. Где-то в квартире звучит «и мы снова впадаем в безумие». Под «кис-кис-кис» Хэнк отрывается от него и смеётся. — Тебя вон зовут. У Кисы глаза шальные. Дыхание заполошное. Он облизывается и тянет Хэнка за собой. Засыпают на кровати прямо в одежде. Последнее, что чувствует Боря, проваливаясь в темноту, — закинутую на него ногу и холодный нос, уткнувшийся в спину.

непонятный, как тессеракт я положил себя на эту музыку

потом тебя в кровать и будто косточки в арбузе мы

настолько коварно разные

своей душою чёрной полюбил кроваво-красное я

*

— Чё думаешь, я тебя не пристрелю? Хэнк бьёт больно. То, что Кисе нужно. Заглушить душевную боль физической получается на раз-два. Он сплёвывает кровь, ударяет в ответ и наконец-то забывается, ни о чём ни думая. Ни о том, что Боря убил человека. Ни о том, что его мать спит с Хэнкиным, и тем более о том, что к нему тянет пиздец. Нельзя чувствовать что-то к парню. Особенно к нему. Он сын мента. Им не быть вместе. Не говоря уже о том, что он Хэнку вообще может не нравиться. Целоваться по пьяни — с кем не бывает. Напоследок Киса лепит Хэнку пощечину, сидя на его бёдрах, орёт, что он мудак, и уходит с высоко поднятой головой. Он пытается не думать об охуевших взглядах Мела и Гены, потому что если драка понятна, то пощечина — нет, но ему так похуй.

*

Вечером Киса, как побитый щенок, идёт к Боре. Открывает его сестра, оглядывая лицо и укоризненно приподнимая бровь. Видя его, Хэнк садится в кровати. — Ты чё? — Ничё, — Ваня стоит в дверях и не решается сделать и шага. Их прерывает Оксана. Отдает бинты и перекись и молча уходит. — Садись. Боря обрабатывает раны, не говоря ни слова, и Кисе обидно, ему бы наорать и покрыть хуями, но на сегодня достаточно. Если совсем не достаточно. — Ты долбоёб, — резюмирует Хэнкин, пока Ваня шипит от боли.

и всё бросить бы, только вот я бросаю все наугад

но выходит наоборот, время тянется как сироп

он шепчет мне "ты дурак" снова мягенький, как сырок

Он с ним разговаривает! — Я тебя ненавижу, — бурчит тихо и ойкает, пока Хэнк как будто специально проходится по ране на виске ещё раз, но делает это нежно, невесомо, и Ваня закрывает глаза, не в силах выносить его взгляд. Наверняка осуждающий. Киса так проебался, опять так проебался, и ему стыдно, он не хочет, чтобы Боря в нём разочаровывался, только не он, только не сейчас. Он сидит и дезинфицирует его лицо вместо того, чтобы послать далеко и надолго. Киса его не заслуживает. — Кис, — зовёт Хэнк. Молчание. — Открой глаза. Тишина. — Посмотри на меня, — вместо проспиртованной ватки тёплые пальцы. Пугаясь, Киса вскакивает с кровати. Смотрит на улыбающегося Хэнка. — Иди сюда, — добивает он. Ваня садится прямо на подставленные для него коленки. — Всё хорошо, — и целует в висок. Не заслуживает. — Прости меня, — шепчет и обнимает за шею. Боря обнимает в ответ. Он такой тёплый и хороший, что Киса пододвигается вплотную и кладёт голову на плечо. Шмыгает носом, будто готовый заплакать. А Хэнк гладит большими ладонями по спине. — А если нас кто-то сейчас увидит? — резонно замечает. — Похуй. Киса улыбается ему в шею.

*

Хэнк встаёт перед дулом пистолета, не думая ни секунды. Он знает, что Ваня в него не выстрелит. Он знает, что Ваня не выстрелит в Мела. А со своим отцом он как-нибудь разберётся. И Боря ему в этом поможет. Они почти не говорят о том, что их гложет, они больше не целуются и даже не остаются вдвоём. Пока Хэнк не застаёт Кису в их мастерской. Тот пьёт опять, походу под кайфом, и Боре хочется или ебануть ему как следует, или себе волосы на голове выдрать. Но он лишь к Кислову подходит и на корточки перед ним садится. — Кис? Киса отмахивается от него как от назойливой мухи. — Расскажи мне, что с тобой происходит, — пытается опять. — Нет. Боря кладёт голову ему на бедро, заглядывая в глаза снизу вверх. — Вань? Запрещённый приём. Киса закусывает губу и зарывается руками в его волосы, перебирая мягкие прядки и умирая от их позы. В любой другой ситуации он подумал бы, что она развратная, но у него сердце заходится от такого Хэнка. Будто подчиняющегося. Доверяющего. Сдавшегося ему. — Я… — он облизывает пересохшие вдруг губы, потому что говорить с кем-то о своих проблемах дико. — Мне мама всю жизнь врала, представляешь? У меня отец не умер, вот он, всё время под боком был, руку протяни. А я в него пошёл, да? — голос пропитывается горечью и ядом. — Гены-то, они, ну, не с хуя взяты. Закончу как он, буду доктором у подростков припизднутых пытаться пулевые ранения вылечить. Это ещё и образование получить надо. А может и до двадцати семи не доживу, и в клуб войду. Проживём коротко, но ярко, а? — он криво улыбается, — Это ещё десять лет, представляешь? Я столько не собирался жить так-то. Да и о чём я говорю вообще? Нас посадят скоро. — Слова льются и льются, наконец озвученные, и он в какой-то степени рад разделить их именно с Хэнком. — Прости, что я это говорю щас, но ты человека убил, и Мел тоже, это же вообще пиздец нахуй, о чём мы только думали? Мы тела в море спрятали, блять, скоро тепло станет, и их первый человек, который в воду зайдёт, найдёт, ебанись, а? Нам пиздец, всему пиздец, Гендос непонятно где, у него отца убили, прикинь, каково ему? Киса загнанно дышит, и Боря руки его подрагивающие накрывает своими и сжимает крепко. — А я ещё походу в тебя влюбился, как тебе такое, м? Мне же мало всего перечисленного. Решил добавить к списку. Помнишь я говорил, что Пушкина пидорасы завалили? Я теперь сам пидорас, — он даже руками разводит, как в меме. Хэнку не до шуток, он качает головой и затыкает его поцелуем, медленным и нежным, вдумчивым. — Мы справимся, кис. Я рядом. «Мы». Свою любовь к Кисе он считает самой правильной на свете. Как раз среди всего пиздеца она ему очень и нужна. Ваня очень нужен. Без его улыбки и прикосновений он бы уже давно ёбнулся. Застрелился бы вслед за барменом. Ваня не решит его проблемы. Не воскресит Игоря. Они всё ещё живут в России. Он не знает, что с ними будет через месяц, полгода или год, где они в итоге окажутся, и какие последствия принесут их ебанутые поступки, но с ним Боре будет чуточку легче жить эту ёбаную жизнь. — И я тоже, — добавляет он на всякий случай, чтобы не было недомолвок.