Олег ненавидит среду. Ненавидит суп-пюре из тыквы, лимонный тарт и наглого типа в черном, который приходит за пятнадцать минут до закрытия, чтобы его побесить. Олег абсолютно точно не смотрит на дверь ресторана в 20:45, ожидая, когда она откроется. И, конечно, совсем не замечает, как Соня с Линой сплетничают за его спиной. Совсем.

Впервые за три года Олег смотрел на свое отражение и не чувствовал привычной ущербности. Внутри все горело — да не каким-то там возвышенным светом, а самым настоящим обжигающим жаром, который копился под ребрами все эти годы, требуя выхода. Эта сила не делала его лучше, чище или светлее, но позволяла наконец чувствовать себя кем-то большим, чем просто жалкая пародия на человека. И плевать, если кто-то назовет это падением. Падение — это когда тебе не на что опереться, а у него теперь был Влад.

Олег никогда не видел призраков — ни одного полупрозрачного силуэта, ни одной тени, которая попыталась бы до него достучаться. Голосов мертвых он тоже не слышал, вместо них внутри всегда стоял только оглушительный гул, который мешался с собственным сердцебиением. Он никогда не сбегал в забытую Богом дыру, не забивался в угол старой церквушки и не молился там, пытаясь вымолить у кого-то наверху хоть минуту тишины в голове. А еще Олег может сказать только одно: все это — хуйня.

Есть вещи, которые Киса делает, чтобы оставаться в здравом уме: он гуляет у моря и кормит бездомную кошку у подъезда. А еще иногда он разговаривает с человеком, которого уже нет.

Хэнк наконец понимает, что именно его так пугало, и почему он боялся подружиться с Кисой тогда в первом классе. Для Хэнка эта граница между ожиданием ничего и желанием всего стирается без раздумий. Это правда, что находиться рядом с Кисой всегда было самым легким в его жизни, даже если он пытался притвориться, что это не так.