4
24 февраля 2026 г., 18:20
Утро в сетевой забегаловке имело свою неповторимую гранж-атмосферу. Тусклое освещение люминесцентных ламп неприятно раздражало глаза, а запах пережаренного масла в кипящей фритюрнице покалывал ноздри.
Чжун Ли сидел на жестком пластиковом стуле, бережно сложив кашемировое пальто на соседнее сиденье. Его безупречный вид вызывал у посетителей когнитивный диссонанс: он смотрелся здесь как антикварная ваза, которую по ошибке водрузили на поднос с фастфудом.
— И от этого невозможно оторваться? — Чжун Ли с сомнением посмотрел на картонную коробку с «Большим завтраком», которую Аякс только что с грохотом поставил на стол.
— Это база, — Тарталья азартно потер ладони, от которых всё еще пахло морозом. — Забудьте про сервировку и белые скатерти и ешьте побыстрее хашбраун, пока горячий.
Чжун Ли едва заметно повел бровью, с сомнением зажав между пальцами горячую закуску.
— Хашбраун… — медленно повторил мужчина, откусывая кусочек размятой пряной картошки. — Текстура на удивление... приятная. Но я всё еще не понимаю, как употребление избыточного количества жиров поможет мне вернуть вкус к жизни.
— А вы не думайте, а ешьте, — Аякс уже вовсю расправлялся со своим маффином, не заботясь об этикете. — Смотрите в окно. Видите того мужика в оранжевом жилете? Он работает с четырех утра. А вон та девушка в наушниках, скорее всего, бегала всю ночь по барам и просто хочет соленой картошки, чтобы перебить алкогольное голодание. В этом месте нет пафоса, дядя, тут люди просто едят.
Чжун Ли едва не поперхнулся обжигающим кофе. Слово «дядя» в устах этого рыжего наглеца прозвучало настолько неуместно и игриво, что каменная выдержка мужчины снова дала трещину.
— Простите? Как вы меня назвали? — Он поднял на парня взгляд, в котором смешались недоумение и зачатки подлинного смущения, которое так забавляло студента.
— Ну а что? Вы такой серьезный. Искрите благородством и высокопарно выражаетесь, ну прямо «дядя» из высшего общества. — Чайлд расплылся в озорной улыбке, подпирая щеку ладонью. — Привыкайте, нам предстоит еще долгий путь. Вкус к жизни так просто не появится.
— Зачем мы тут? — прямо спросил Чжун Ли, глядя на то, как парнишка вгрызается в свой маффин.
— Набраться сил, естественно! Я голодный после смены, — небрежно прошамкал Чайлд.
Аякс спокойно проглотил кусок омлета и, глядя в упор на застывшего мужчину, совершенно обыденным тоном добавил:
— И кстати... Мне бы очень хотелось поговорить о том, как вы себя трогаете.
Чжун Ли оторопел. Подобные грязные разговоры в под стать грязном месте... Воздух в легких будто стал твердым, как свинец. Он ожидал провокаций, но не такой лобовой атаки на его интимность — это было за гранью его понимания приличий. Мужчина бросил быстрый, почти панический взгляд на соседний столик, где сонный курьер мирно допивал свой чай. Аякс же выглядел пугающе расслабленным: он как ни в чем не бывало пережевывал омлет, ожидая ответа с искренним, почти детским любопытством.
— Простите? — Чжун Ли оторопел. Его безупречная осанка стала еще более жесткой, а на скулах вновь проступил лихорадочный румянец.
— Ну а что? — парнишка жадно облизнул губы, даже не подумав воспользоваться салфеткой. — Стесняетесь?
Он подался вперед, понижая голос до заговорщицкого шепота, отчего Чжун Ли невольно вжался в спинку жесткого стула.
— Мне нужно понимать, как вы ублажаете себя, или вы настолько застряли в прошлом веке, что считаете это грехом?
Чжун Ли медленно положил вилку на поднос. Его пальцы едва заметно дрожали — то ли от возмущения, то ли от чего то еще.
— Аякс, — произнес он, пытаясь вернуть голосу стальную уверенность, но тот предательски сорвался на низкой ноте. — Есть границы, которые даже в рамках нашего... контракта... не стоит переступать публично.
— Ой, да бросьте! Всем плевать, — Чайлд весело отмахнулся, кивнув на очередь у кассы. — В этом и прелесть таких мест, здесь вы просто красивый мужик, который ест яйца в пять утра. Так что рассказывайте... Часто ли вы позволяете себе расслабляться по вечерам?
— Я… я не понимаю, к чему вы клоните, — Чжун Ли попытался вернуть себе маску невозмутимости, но пальцы, судорожно сжавшие салфетку, выдавали его с потрохами.
— Всё вы понимаете, — отрезал Чайлд, и в его голосе промелькнула опасная, почти звериная честность. — Вся жизнь — сплошные возможности для получения удовольствия: еда, секс, алкоголь, азартные игры, вещества... А вы отказываетесь от самого невинного. Рассказывайте: когда вы в последний раз прикасались к себе не для того, чтобы застегнуть эти чертовы пуговицы?
Чжун Ли медленно отвел взгляд, фиксируя его на крошках на подносе; грудную клетку пробило болезненным спазмом.
— Больше года, — выдохнул он. — Дело не в том, что меня такие вещи… не интересуют. Просто сейчас это кажется особенно неуместным.
Аякс, собиравшийся отправить в рот очередной кусок маффина, замер. Он медленно опустил руку, и его глаза округлились в искреннем, нескрываемом шоке.
— Серьезно? Да вы святой! Как можно добровольно уйти в такой затвор? Вам же не сто пятьдесят лет, в конце концов!
Он отодвинул поднос, полностью фокусируясь на собеседнике. В его взгляде больше не было насмешки, а лишь живое, почти детское недоумение. Чжун Ли продолжал молчать, плотно сжав губы и не собираясь вдаваться в подробности о том, как год назад мир раскололся под визг тормозов на обледенелом шоссе.
— Жизнь не всегда состоит из поиска наслаждений, — сухо отозвался мужчина, восстанавливая свою каменную стену. — Иногда тишина — это всё, что нам остается.
— Тишина для кладбищ, а вы живой. — отрезал Чайлд, бесцеремонно накрывая ладонь Чжун Ли своей.
Его пальцы были горячими, почти обжигающими по сравнению с ледяной кожей мужчины. Аякс чуть сжал его руку, заставляя того почувствовать пылкий ритм его сердца.
— Урок номер один: возвращение в реальность.
— Напоминаю, юноша, что я не обязан считать за истину ваши сомнительные взгляды на жизнь, а тем более — перенимать их.
— Член, — выпалил рыжий, перебивая на полуслове. — У вас большой член?
Чжун Ли застыл, несколько секунд смотря сквозь Аякса, словно его сознание отказывалось обрабатывать услышанное, а затем он резко, скрежетнув ножками стула по грязной плитке, встал из-за стола.
— Ха-ха-ха! Ну куда же вы? — Тарталья звонко рассмеялся, и этот смех, пропитанный чистым озорством, ударил Чжун Ли в спину. — Всё настолько плохо, что вы решили сбежать от одного слова?
Чайлд в два прыжка преодолел разделявшее их расстояние, едва не опрокинув пустой поднос на соседнем столике. Он кинулся догонять мужчину и, резко перехватив его за плечо, дернул в сторону. Спутник гневно и резко развернулся, подошва его неприлично дорогих туфель издала резкий скрежет. Лицо Чжун Ли при этом горело густым темным румянцем, а янтарные глаза метали настоящие молнии. Сократив дистанцию, он навис над парнем всей своей пугающей статью и твердо, почти шипя, выпалил:
— К вашему сведению, юноша, мой чл... — он осекся на полуслове, и эта короткая заминка прозвучала громче любого крика. Мужчина судорожно выдохнул, пытаясь совладать с собственным языком, который отказывался произносить подобные словечки вслух. — Вполне нормального размера. Как только можно говорить такие вещи... в публичном месте!
Аякс замер. Задрав голову, он завороженно вглядывался в разгневанное лицо Чжун Ли. Он хищно и едва заметно облизнул сухие губы, чувствуя, как всё его нутро закипает от волнения. Тишина между ними стала тяжелее. Взгляд Чжун Ли, обычно спокойный и глубокий, сейчас казался раскаленным золотом, готовым выжечь всё на своем пути.
— Вы чертовски красивы, когда злитесь, — выдохнул он, и в голосе проскользнула опасная, азартная усмешка. — Чувствуете гнев? Отлично. Ведь вы в ярости. Вы краснеете. Вы запинаетесь. Вы — живой, и это лучший результат нашего первого урока.
Парнишка приблизился почти бесшумно, опустив холодные руки на плечи сгорающего от стыда Чжун Ли. Тот стоял неподвижно, чувствуя, как сердце колотит в ребра с такой силой, будто хочет проломить грудную клетку. В следующий миг мужчина резко, почти брезгливо сбросил чужие ладони со своей груди.
Развернувшись на каблуках, он стремительным широким шагом направился к выходу. Стеклянные двери с глухим стуком закрылись за его спиной, отсекая звонкий, торжествующий хохот студента.
***
В каменном просторном гробу под названием «дом» царила оглушительная, стерильная тишина. Раздраженный Чжун Ли ворвался в помещение, гневно швырнув ключи на консоль из черного мрамора и, не раздеваясь, прошел к панорамному окну. Москва внизу уже вовсю кипела, задыхаясь в пробках, раздражая своей грязной унылой серостью. Он подошел к зеркалу в ванной и замер, разглядывая свое отражение. На скулах всё еще горели пятна унизительного румянца. — Вполне нормального… — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим. Слова Аякса, ядовитые и живые, крутились в голове набатом. Чжун Ли медленно расстегнул пуговицы пальто, с трудом добравшись до пиджака. Каждое движение давалось с трудом, словно он снимал с себя не одежду, а защитный слой брони. Оставшись в одной рубашке он прислонился спиной к холодному кафелю стены. Ледяная поверхность пронзила ткань, но он почти не почувствовал этого — внутри все еще полыхал пожар унизительного, колючего смущения. Он смотрел в пустоту, а в ушах стучал издевательский хохот Аякса и этот невозможный, грязный вопрос. Пошлая фраза преследовала его, как навязчивый мотив дурной песни. Она эхом рикошетила от кафельных стен ванной, вгрызаясь в сознание противным, зудящим шепотом. Как только… как он посмел? — билось в висках. Его пальцы судорожно сжались, сминая дорогую ткань брюк. Чжун Ли чувствовал себя оскверненным не только словами мальчишки, но и собственной реакцией на них. Он — мужчина, привыкший к безупречному самоконтролю, сейчас дрожал от ярости и чего-то еще, чему боялся дать имя. Ему было тошно от самого себя, от этой внезапной, неуместной пульсации внизу живота, вызванной наглостью случайного встречного. Это казалось предательством, кощунством над его горем. Но тело, истосковавшееся по любому проявлению жизни за долгое время, предало его первым. Собственная рука казалась чужой, когда она медленно, словно вопреки воле хозяина, скользнула вниз, замирая у ширинки брюк. Ткань несчастно сползла по крепким бедрам, оголяя набухший покрасневший член, с которого обильно стекала смазка. Мужчина сгорал со стыда, осознавая, насколько сильно намокло его нижнее белье. Первое движение было неуклюжим, почти механическим, и отозвалось нестерпимой болью в паху, скручивая и натягивая нервы, словно тонкую струну. Но когда его пальцы наконец коснулись горячей, пульсирующей плоти, по позвоночнику ударил первый электрический разряд. Он отчаянно попытался воскресить в памяти нежные руки жены, ее мягкое тепло, тихий шепот по утрам… цеплялся за светлый образ, как за спасательный круг. Но тот предательски ускользал, рассыпаясь пеплом. Вместо него перед внутренним взором, словно выжженные на сетчатке, вспыхнули синие, сумасшедшие глаза студента и его хищная, лисья ухмылка. Это было больно. Это было остро. Это было так… по-настоящему. Он крепко сцепил зубы, пережевывая край шелковой рубахи и стараясь не издать ни звука — будто за такую маленькую шалость его непременно отчитают. Горячие длинные пальцы скользнули от основания к головке; сердце забилось в бешеном ритме, отбивая барабанное эхо в перепонках. Щеки болезненно жгло, а предательская рука все ускоряла темп, нещадно наращивая скорость, но этого было мало. В мошонке тянуло, сводя судорогой крепкое тело. Чжун Ли медленно сполз по стене и, бесстыдно расставив ноги, принялся толкаться в собственные руки, позабыв о мокром крае рубахи и стыде. Его отчаянные рваные стоны заполнили холодную пустоту квартиры, разбивая ее вдребезги. Еще немного, еще пара движений, еще одно воспоминание о рыжих веснушках на бледном лице и кожу обожгло горячей вязкой спермой. Чжун Ли замер, привалившись затылком к холодной поверхности стены. Тяжелое, рваное дыхание постепенно выравнивалось, но в ушах всё еще стоял гул, перекрывающий тишину пустой комнаты. Он медленно разжал пальцы — те заметно дрожали, а в теле ощущалась свинцовая, позорная слабость. Взгляд его, затуманенный недавней вспышкой, упал на мокрый воротник рубахи, который он только что в исступлении кусал. — Черт возьми... — едва слышно прошептал он, устало прикрывая веки.
