Согласна.

На часах полночь. Я лежу в кровати, впившись взглядом в темный потолок и не хочу, чтобы утро наступало. Сегодня мне исполняется двадцать, но свечи на праздничном торте не исполнят моего желания, как бы сильно я не верила в чудо, о котором то и дело рассказывают верующие. Сегодня родители собираются уничтожить мою жизнь. Они без особых сожалений хотят растоптать, стереть, разрушить, перечеркнуть абсолютно любую возможность быть мне счастливой хоть на жалкий грамм. Они отнимают мой выбор, мою историю и мой голос. Имея дар предвидения, по всем законам вселенской подлости, я, конечно же, не могу им воспользоваться, чтобы узнать собственное будущее, в противном случае, я бы уже давно была осведомлена об идиотском плане Мортиши и Гомеса. Находясь в тишине комнаты, освещаемой лишь светом желтой луны, проникающим сквозь тонкие занавески, я слышу оглушительный шум пульсирующей в висках крови от быстрого ритма моего возмущенного сердца. Этот звук такой громкий, что я не могу уснуть уже много часов подряд. Похоже на извращенную пытку. Я чувствую себя чертовым смертником, приговор которому вынесут вечером. Больше не скрыться, не спастись. Сегодня, в пятницу тринадцатого, начнется отсчет дней до моей неминуемой казни. Мы что, в чертовом средневековье? Ярость пропитывает каждую клеточку моего тела при осознании того, что родители заключили соглашение о помолвке с Торпом, когда мне было еще восемь. Я знаю, что у богатых свои причуды, но это уже чересчур. Это мерзко и неправильно. Торговать мной словно куском мяса — поистине кощунство. Они так отчаянно боятся потерять лицо в глазах общества, если их взрослая дочь останется одна, как второсортный товар, что позаботились об этом еще в детстве, выбрав идеальную, на их взгляд, партию. До восемнадцати я вообще не интересовалась мальчиками. Мне было противно и мерзко от одной лишь мысли, что кто-то может меня поцеловать, что чей-то скользкий язык коснется моих губ, и, упаси господь, проникнет в рот. Я была поглощена кровавыми историями, детективными расследованиями и издевательствами над младшим братом. Времени и, особенно, желания на отношения не было, но год в Неверморе сильно изменил меня. Сделал из угловатого нелюдимого подростка нормальную молодую девушку, за исключением неискоренимых врожденных странностей. Как бы мне не хотелось этого признавать, но мама оказалась права, когда предвидела это еще до моего зачисления. К моменту выпуска у меня появились друзья и жизнь в целом заиграла новыми красками. Я издала книгу, поездила по миру и даже сходила на пару свиданий в качестве эксперимента. Если бы мне кто-то рассказал об этом раньше, лет в шестнадцать, я бы уже приковала его к батарее и начала пытать всеми известными человечеству способами, чтобы больше никогда не слышать столь нелепого идиотизма. Все мои свидания двигались по одному сценарию: мы шли в дорогой ресторан, заказывали вино и еду, немного рассказывали о себе, много и неловко молчали, а потом каждый из чертовых воздыхателей пытался меня поцеловать, чего мне не шибко то хотелось. Но Энид сказала, что так положено, а с соблюдением правил и традиций у меня оказались какие-то нездоровые отношения. Поэтому, придерживаясь библии Синклер, под названием «Cosmopolitan», я отвечала на их порыв, но не тешила никаких иллюзий на этот счет. На этом все заканчивалось. Я не брала трубку после, никогда не назначала повторной встречи, ведь просто не видела смысла. Я искренне не понимала, отчего столько шума вокруг романтичного слюнообмена, секса и любви в целом. Когда я только узнала о договоре моего отца с Винсентом Торпом, я была ослеплена яростью. Кажется, я никогда не злилась так сильно. Заводилась с пол оборота и вскипала за секунду со свистящим мерзким звуков словно чайник. Я считала, что, если изведу родителей своим отвратительным поведением, они передумают, поэтому отказывалась есть, выходить из комнаты, разговаривать и жить в целом. К сожалению, абсолютно ничего из этого не давало результата. В итоге, я заняла позицию ожидающего. Я знала, что Мортиша и Гомес все же сильно любят меня, несмотря на поступок, продиктованный нормами жизни аристократов середины шестнадцатого века, и, если я правильно подберу момент, если правильно рассчитаю план действия, то обязательно соскочу с этого крючка нелепого бракосочетания. Я, Уэнсдей Аддамс, торжественно клянусь, что не выйду замуж за Ксавье Торпа по указке семьи. Я найду способ расторгнуть помолвку и обнулить нелепое соглашения родителей, чего бы мне это ни стоило.