Согласна.

Полтора года спустя.  Литл-Рок, Арканзас. Говорят, если ты паникуешь, ты уже проиграл. Залог успешного достижения цели всегда спокойствие.  Спокойствие, до которого мне сейчас тысячи километров по оживленному шоссе из собственных мыслей. Время в пути — чертова бесконечность. — Уэнсдэй, пожалуйста, не морщи лоб! Еще есть мнение, что ничего так не спасает от паники как простые и понятные действия.  Рутина. Обыденность. План. Поочередный набор хорошо знакомых движений, что подает в мозг сигналы о безопасности и комфорте. Но боюсь в моем конкретном случае проблема в том, что сегодня все непривычно. Сегодня все впервые и, чтобы я не делала, как бы медленно не вдыхала воздух в легкие, спокойствие остается лишь мечтой. — Энид, клянусь чертовым Богом, если ты не принесешь мне выпить прямо сейчас, я придушу тебя голыми руками без лишних сожалений, — рычу на блондинку, что уже в сотый раз за последние пару минут поправляет и без того идеальный макияж на моем непривычно раскрасневшемся лице. — Господи, успокойся! Шампанское принесут через минуту, — щебечет Синклер с широкой улыбкой, откладывая пушистые кисти в сторону. — А мы пока наденем эти прекрасные туфли. На эти прекрасные ноги. Я движусь словно под гипнозом, где-то в матрице, сквозь пространство и время под оглушительный ритм пульса. Медленно отворачиваюсь от собственного встревоженного отражения в зеркале и мертвой хваткой цепляюсь пальцами за плотную атласную ткань, приподнимая перламутрово-белый подол до уровня трясущихся острых коленок. Вот же дерьмо… Не верю, что это действительно происходит. Я в чертовом доме родителей, в чертовом свадебном платье добровольно собираюсь связать себя бесполезными узами брака под чертову оркестровую мелодию свадебного хора Вагнера.  — Это все огромная ошибка, — стискивая зубы до вполне различимого хруста, заявляю я, когда Энид касается своими теплыми пальцами моей подрагивающей лодыжки. — Сделай глубокий вдох и… — Чертова катастрофа! — истерично хриплю, перебивая подругу, и начинаю задыхаться от внезапной нехватки кислорода в организме. Существует ли статистика смертности в дни бракосочетания? Готова спорить, она трагичнее, чем многие предполагают. Скинув в сторону только что заботливо надетую подругой лаковую туфлю, без промедления вскакиваю с места и, пошатываясь подхожу к распахнутому настежь окну, сразу же заглатывая липкий августовский воздух с отчаянием утопающего. Кажется, несмотря на плюс двадцать пять выше нулевой отметки термометра, лето в этом году заканчивается также стремительно, как и моя жизнь в качестве свободной и независимой. Впереди только сомнительные «мы» из детских сказок. Те самые, что в болезни и в здравии, в богатстве и бедности… — Вдох и выдох, Уэнсдей. — Я должна уйти отсюда… Немедленно. — не имеет значения как. Через окно, заднюю дверь для прислуги, пожарную лестницу, что тянется вместе с плющом по фасаду западного крыла или же через узкий дымоход прямо как чертов Санта. Главное — найти выход. Главное побыстрее. — Ты это не всерьез, — убеждает меня, а может быть и саму себя Синклер, старательно разглаживая юбку шелкового платья подружки невесты, на еле заметно округлившимся животе. Наивная. Она все еще полагает, что ее маленький секрет остался для меня незамеченным. — Какая из меня вообще жена?! — голос срывается на рык, комната вращается против часовой, а внутри разгорается что-то среднее между злостью и тошнотой. — Это просто мандраж. Все будет нормально! Пожалуйста, дыши и посчитай до пяти, — говорит подруга и чуть тише добавляет после. — Или лучше до ста…  Раз. Два. Чертовы три… — Нет, нет, нет, — голова истерично трясется, как у китайского болванчика, в тщетных попытках взять себя в руки и сбросить многотонный груз ответственности, настойчиво давящий последние пару недель на плечи. — Ничего из этого. Абсолютно. Не. Нормально. — Прекрати истерику! — внезапно громко вскрикивает блондинка, разворачивая меня к себе точным движением изящных рук и блокируя сопротивление. — Где же та Уэнсдей Аддамс, что держит все под контролем и ничего не боится? — О, знаешь что, Энид?! Думаю ее уже давно нет, — саркастично подмечаю я. — Она, вероятно, погребена в розовых садах моей матери вместе со здравым смыслом! — чувствую, как маленькие капельки холодного пота стекают по позвоночнику вниз. Кап-кап-кап. От затылка к копчику, как вода во время пыток. — Я, черт возьми, согласилась выйти замуж. Как ты вообще допустила это?! — Не то чтобы меня кто-то спрашивал… — Мы должны все отменить. Нужно попросить Ларча подогнать машину… Я просто не могу. Не могу. Прикидывая вероятность успеть в ближайшие два часа на вечерний рейс до Чикаго или лучше — сразу до Позитано, я судорожно заламываю пальцы на руках и начинаю измерять шагами комнату. От стены до окна ровно пять. От кровати до кресла — три с половиной. От здравого смысла до безумия — неполный один. — О, да брось! — голос Синклер повышается почти до неуловимых частот, раздражая тонкие барабанные перепонки, как чертова сотня золотых колокольчиков. — Быстро сядь, Аддамс! Она тянет меня за руку с неимоверной для такой крошечной девушки силой, заставляя практически упасть на кровать, запутавшись в собственных босых ногах. — Кажется мне нечем дышать, — хриплю я, обмахиваясь ладонями будто чертовым китайским веером. — Тут жарко, как в Аду. Почему здесь так жарко, Энид?! — перед глазами все плывет, а пульс долбится где-то в горле. — Где это идиотское шампанское?  Слова сыпятся из меня как мелочь из свинки копилки. Стремительно. Необдуманно и до омерзения звонко. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Цветовая гамма идиотского всеми долгожданного дня — холодное серебро и глубокий зеленый. Цвет моей чертовой паники — приторно розовый, в тон маникюра Энид. — Там внизу тебя ждет Торп! — начинает Синклер, впившись в мой подбородок длинными ногтями. — Напоминаю, если вдруг ты забыла, подружка, он буквально истекает слюной в твоем присутствии. Каждый. Чертов. Раз. И это не фигура речи, Аддамс, — продолжает она, заглядывая своими небесно-голубыми глазами в мои угольно-черные. — Он тот самый мужчина, за которого ты, хоть и не признаешься, но все же готова убить любую, что позволит смотреть в его сторону дольше тридцати секунд. Даже меня не щадишь! Забыла, что уже год живешь с ним по собственной инициативе? Ты забыла, что без ума от него?! — Мы живем вместе, исходя из удобства и физиологических потребностей. И я всегда в своем уме. — Отвратительная ложь! — восклицает блондинка, больно ударяя меня по заледеневшим рукам, но после, за считанные секунды сменив гнев на милость, начинает подобно умалишенной заливисто смеяться, плюхаясь в объятия моей огромной кровати. Множество декоративных подушек подпрыгивает вверх, запуская по комнате водоворот заметных лишь при солнечном свете пылинок. Они кружатся, будто торнадо и завораживают, как россыпь мерцающих снежинок во время декабрьской метели. И в этот момент истерика окончательно заползает мне под кожу, взрываясь цветастым фейерверком рядом с сердцем и сотрясая тело неконтролируемым смехом, что вибрирует между ребер. В уголках глаз выступают абсолютно нелогичные соленые капли и, как не странно яростная проповедь от самопровозглашенного пастора модного фэшн-прихода — Энид, заставляет прежде до боли напряженные мышцы немного расслабиться. — Я не могу выйти замуж, — говорю я, на мгновение уняв внезапный приступ веселья. — Я этого никогда не хотела, я просто… — Повзрослела и влюбилась?  — Звучит отвратительно слащаво, — морщась, отвечаю Синклер и откидываюсь на спину рядом с ней, зажмурив глаза до болезненных пульсаций. — Ты знаешь, что я права. Ненавижу, когда она права, но все же спустя неприлично затянувшуюся минуту молчания, будто время на самом деле не имеет границ, произношу, потирая переносицу двумя пальцами: — Я никогда не думала, что все будет так... Торп. Жизнь в Чикаго. Какие-то чувства, что не поддаются контролю. Все это! — выставляю руки вперед и шумно выдыхаю через нос. — Дурацкие цветы, свечи и салфетки с нашими инициалами… — Но это же не плохо, Уэнсдей. Правда? Хочется сказать твердое и безапелляционное — «нет», но слова подруги вместе с кислородом медленно перекатываются между горлом и легкими, оставляя на выдохе что-то неестественно теплое и умиротворяющее. Не позволяющее солгать. Сладкое, как ненавистная сахарная вата, обернувшаяся вокруг сердца. Правда… Правда сегодня кажется чертовски сладкой на вкус. — Тук-тук. Можно?  Короткий стук раскалывает момент мимолетных откровений, заставляя вздрогнуть и открыть глаза. Дверь неторопливо распахивается с тихим скрипом и Аякс с улыбкой заглядывает в комнату, поправляя длинные волосы, спадающие на лоб. — Если за спиной ты не прячешь бутылку Моета — ответ отрицательный, — быстро проговариваю с шипением, снова принимая вертикальное положение. — Какое счастье, что я не с пустыми руками. Петрополус обнажает идеально ровные зубы и игриво приподнимает брови, раскачивая шампанским вместе с бокалом на тонкой ножке словно белым флагом в знак объявления временного перемирия, и я сразу же чувствую колкие фантомные пузырьки алкоголя на кончике языка. — Церемония через пять минут. — начинает парень, параллельно открывая принесенную бутылку. — Мистер Аддамс уже истоптал весь пол, угрожал Винсенту продажей компании, а после, кажется, плакался бархатному пуфу в гостиной о том, что дети слишком быстро растут. Хотя я не силен в испанском… — задумчиво тянет он, прокручивая воспоминания в памяти. — Вы как, готовы?  Пробка празднично вылетает из горлышка со звучным хлопком и пьянящий фруктовый аромат с нотами ванили выплескивается вместе с пузырчатой пеной прямо на глянцевую поверхность столика с косметикой. Горько, господа, несчастные… — Мы готовы, — кивает Энид, оборачиваясь в мою сторону, а я лишь обреченно закатываю глаза к потолку. — Правда ведь, Уэнсдей? — Боюсь, я могу быть готова только к собственным похоронам, — вздыхаю и наконец выхватываю столь желанный наполненный до краев холодным шампанским бокал из протянутых рук Аякса. — Чудно! — щебечет Синклер, игнорируя мою язвительность и, встав с кровати, небрежно целует Аякса в щеку, оставляя смазанный розовый отпечаток своих пухлых губ на его загорелой коже. — Если шутишь, значит все будет в порядке, — хотелось, конечно же, чтоб это было правдой. — Выпей, сделай еще один глубокий вдох и спускайся. А мы пока займем свои места. О, и не забудь фату! Допиваю оставшиеся алкогольные миллилитры одним глотком в надежде на чудесное исцеление, или же исчезновение, и отчего то тайком наблюдаю как друзья неторопливо покидают комнату, стараясь игнорировать беспокойные мурашки все еще крадущиеся вдоль позвонков.  Не верится, что взбалмошная блондинка перестала влюбляться в каждого встречного и тайком готовится стать матерью. До сих пор не верится, что парень, которого она «купила» на аукционе, стал тем самым. «Безумие!» — крикнула бы я вслед, но, откровенно говоря, получается, что поступила точно также. Аякс покровительственно обнимает ее за талию и что-то шепчет в уложенные волнами волосы, пока Энид завороженно смотрит на него с неприкрытым восторгом. Интересно, мы с Торпом со стороны тоже выглядим так отчаянно? Хотелось бы думать, что нет. Хотелось бы верить, что я сохранила хоть каплю достоинства, чтобы не быть столь очевидной в своих привязанностях. — Он ждет тебя, Аддамс, — бросает Петрополус напоследок, вырвав меня из очередного потока бесполезных размышлений, и я вновь закрываю глаза, откидываясь на кровать и принимая форму чертового снежного ангела. Черт…Черт, черт, черт, черт! От бессилия кусаю собственный указательный палец до ощущения пульсирующей боли. Рука жжется под давлением, а утраченный контроль постепенно крепнет и только мысли все еще отчаянно мельтешат в голове. Он ждет. Всегда.  Ежедневно и ежечасно. До смешного постоянно. Он ждет. Также как и я…

***

Воздух пахнет кроваво-красными розами и горячими каплями воска, медленно стекающими с верхушек тысячи свеч.  Воздух пахнет закатным солнцем, пряным парфюмом Гомеса и все еще моей чертовой тревожностью, которую так и не удалось полностью вывести из желудка алкоголем прежде чем спуститься вниз по мраморной лестнице поместья Аддамсов. Ровно пятнадцать по направлению вниз под звонкий стук каблуков.  Невесомый материал фаты, приколотой к макушке старинным серебряным гребнем бабушки Юдоры, щекочет лопатки сквозь глубокий вырез на спине пока я продолжаю чувствовать себя бомбой замедленного действия в красивой переливающейся упаковке.  Я буквально тикаю и могу рвануть в любую секунду без предупреждения, отчего близость к мерцающим на ветру горячим огонькам кажется глупой и пугающей. Один неверный шаг… и бум! Все обуглится, став моим любимым черным. Двигаясь по узкому проходу усыпанному алыми цветочными лепестками, я кусаю губы, позабыв о раздражающем нежную кожу плотном макияже, и сжимаю предплечье отца так сильно, что он еле слышно кряхтит, но все еще стоически изображает подобие улыбки, стараясь не выдать присутствующим собственного болезненного дискомфорта. Шаг. Второй. И еще один. Перед глазами теплый закатный полумрак и бесчисленное количество раздражающих людей, с радостью пришедших посмотреть на день моего сокрушительного падения в пучину обреченности под названием семейная жизнь. Никто даже не осмелился опоздать, заняв свои места ровно к шести вечера, как по звонку. — Не забывай дышать, дорогая. Невесте не подобает умирать в день собственной свадьбы, — насмешливо шепчет отец на ухо и я в ответ лишь скомкано киваю, цепляясь взглядом за неизменно суровое в последние годы лицо Винсента, выделяющееся из жизнерадостной толпы.  Иногда мне кажется, что он так и не понял почему мы разорвали первоначальный договор. Не принял. Ну, или не захотел принимать. После того как Ксавье рассказал ему о нашей теперь уже реальной помолвке — очередной в глазах окружающих — он даже не старался скрыть пылающего в венах раздражения, раздирающего на куски его, по моему мнению, отсутствующую душу. Ко всему прочему, наш переезд в Чикаго стал еще одним катализатором яростной ругани, подпитывающей обоюдную неприязнь. Торп-старший до последнего тешил надежду, что сын займется семейным делом, а не решит открывать собственную художественную галерею подальше от фамильного особняка в Литл-Роке, хотя я уверена, дар предвидения дал ему более чем конкретный ответ на этот вопрос уже очень давно.  Не то чтобы Ксавье и я считали себя виноватыми или чем-то обязанными родителям. Совсем наоборот. Радость от того, что все сложилось подобным образом по сей день греет изнутри своим извращенным теплом и заставляет ехидно улыбаться каждый раз во время помпезных семейных праздников с сервировкой из золотых приборов.  Надеюсь, произошедшее хоть немного да научило этих твердолобых мужчин — наших отцов —  интересоваться желаниями своих детей, а вместе с тем правильно расставлять приоритеты и не прикрываться брачными союзами ради слияния компаний или же других идиотских целей. Шаг. И еще один. И…  Я почти падаю, запинаясь о длинный подол платья, но Гомес, к счастью, крепко удерживает рядом с собой, не позволяя завалиться словно мешок картошки перед жадной до зрелищ публикой. — Все еще умеете эффектно появляться, мисс Аддамс, — раздается сбоку сдержанный, почти холодный голос, в ответ на который я не могу сдержать смешка, потому что это никто иной как Смит.  Он аккуратно привстает со своего места у прохода, склоняясь чуть вперед, и поправляет край сбившейся дорожки, о которую я так непредусмотрительно споткнулась. В голове сразу мелькает воспоминание о том, как в возрасте пяти лет я выпала из тесного платяного шкафа прямо в его загрубевшие от работы, мозолистые руки после проведенных взаперти по меньшей мере суток без еды и воды. Это было дело принципа, ведь Торп горделиво утверждал, что в игре в прятки ему нет равных, а в мои планы, как сейчас, так и тогда не входило потакать его раздутому самомнению о собственных скудных возможностях. В то лето я в очередной раз слишком близко подобралась к выражению — «только через мой труп». Смит и Энид были моим единственным требованием к списку гостей, поэтому слышать сейчас его скрипучий голос с привычным тонким флером сарказма и видеть его сухое лицо с живыми карими глазами заставляет уголки губ неоднократно дрогнуть в улыбке. Старый дворецкий кажется впервые на моей памяти изменяет себе и улыбается в ответ. Смит, что ругал нас с Торпом за разбитые антикварные тарелки, теперь сидит в идеально выглаженном смокинге на нашей свадьбе и сдержанно улыбается мне. Вот же черт! Я, вероятно, сошла с ума или провалилась в кроличью нору, как чертова Алиса, где все вверх тормашками. Все не так как прежде. Шаг. Два. Три. Оторвав взгляд от собственных ног, вижу маму, что сидит рядом с братом, изящно промакивая блестящие от влаги уголки глаз черным кружевным платком. Слезы ничуть не портят ее мягкую аристократическую красоту, а лишь украшают своей трогательностью образ статной темной королевы. Как-то вечером, после возвращения из Позитано, Мортиша призналась мне, что единственная причина, по которой она поддерживала договор между Гомесом и Винсентом — точная уверенность в нашем неизбежном союзе с Ксавье. По ее словам, мы принадлежали друг другу задолго до признания собственных чувств в сознательном возрасте. Ну, конечно… Я не фаталист. Не верю в родственные души и их необъяснимое притяжение сквозь движение временных континуумов. Подобные заявления вызывают лишь приступ тошноты от наивной веры в что-то настолько иллюзорное. Но все же, такая непоколебимая уверенность мамы, по прошествии лет не остается бесследной и расшатывает даже мои железобетонные убеждения. Особенно теперь, когда я к собственному неудовольствию окончательно размякла в обществе Торпа. Пагсли подмигивает мне, машет слишком размашисто и широко улыбается, демонстрируя мальчишеские ямочки на четко очерченных щеках и это единственное детское, что осталось в его лице теперь уже повзрослевшего мужчины. Вдох. Выдох. На мгновение кажется, что просторный шатер, раскинувшийся на заднем дворе под открытым небом схлопывается до размеров спичечного коробка. Ужасающе крошечного и тесного. Радостные лица Энид и Аякса по беззвучному щелчку пальцев сменяются смертельно бледным дяди Фестера, а после угрюмым и безжизненным Ларча, что держит на руках маленькую пепельно-серую болонку по имени Вещь с круглыми выпученными глазами. Он подобрал ее на кладбище за пару дней до свадьбы и неожиданно решил оставить себе.  Кажется, все решили объединиться в чертовы пары. Возможно, это эпидемия. Столь же безжалостная, как бубонная чума. Сосредоточенные официанты, облаченные с ног до головы в черное, только и ждут приказа разливать по многочисленным бокалам дорогое шампанское, а мой издатель хмурит смуглое иссохшее с возрастом лицо, все еще опасаясь, что мой отказ от продолжения рода не более чем коварная уловка. Лукас не озвучивает этого, но до дрожи в пальцах боится, что крикливые отпрыски вторгнутся в мое сознание, генерирующее превосходные детективные сюжеты, так же неумолимо как желание надеть кольцо на безымянный палец. В этом, он, естественно, бесконечно заблуждается.  За плывущими перед глазами яркими и сумбурными картинками, словно абстракция в калейдоскопе, я не сразу замечаю как дорожка, усыпанная цветами, заканчивается и мы оказываемся у алтаря, где уже стоит он. Чертово дерьмо!  Чертов Торп! Незаконно быть таким притягательным в этом чертовом костюме и каждый чертов раз лишать меня способности дышать полной грудью одним лишь своим присутствием.  До сих пор. Ежедневно.  Каждый раз, когда я думаю, что невозможно еще больше пробраться мне под кожу, Ксавье с легкостью доказывает обратное. Он все глубже пропитывает меня собой в сочетании с древесным ароматом парфюма. За спиной медленно стихают возбужденные голоса и возгласы приглашенных и окружающий мир в мгновение ока рассыпается песком у наших с Ксавье ног, оставляя лишь чувства. Чувство, как Гомес прочищает горло и мягко подталкивает меня под поясницу вперед, вкладывая мою трясущуюся руку в теплую и большую ладонь Ксавье.  Чувство, будто колкий электрический разряд проходит сквозь основание черепа и стремительно достигает кончиков пальцев, когда я окончательно попадаю в плен темно-зеленых, словно дождливый лес, глаз. Чувство, что сердце разрывается на неравные части и выпрыгивает из грудной клетки, отпечатываясь на ткани платья тонким контуром, когда Торп кривовато улыбается,  притягивая меня все ближе к собственному сильному телу. Чувства. Только они. Священник неспешно начинает церемонию, а я совершенно ничего не слышу и не вижу кроме мужчины напротив, что излучает уверенное спокойствие с бессменной капелькой игривого нахальства. И лишь когда длинные пальцы Торпа касаются моего запястья, слегка растирая вверх-вниз в успокаивающем жесте, я наконец оттаиваю. Наконец могу дышать. Мы отказались от клятв потому что я не люблю говорить, все еще предпочитая действовать, а Торп это принимает. Он много чего принимает, но и многое ломает во мне. Меняет и подвергает сомнению, но только во благо и только когда это действительно необходимо. Он смотрит на меня с ужасающим восторгом и до сих пор не до конца понятным мне интересом. Будто видит впервые и пытается уловить каждое микровыражение, чтобы после в ночи по памяти зарисовать на шершавом холсте в прокуренной мастерской. Он смотрит на меня так, словно признается в любви каждым взмахом чертовых ресниц. И это сводит с ума. «Я хочу только тебя», — шепчут они, как живые, когда я надеваю минималистичное серебряное кольцо Ксавье на руку. — Объявляю вас мужем и женой, — торжественно провозглашает пастор под бурный шквал аплодисментов, и Торп навечно оставляет холодный драгоценный металл — кольцо своей матери — на моем подрагивающем пальце. То самое, что я швырнула ему в лицо однажды в баре. То самое, что висело у меня на шее. Кажется, это было целую вечность тому назад. Совсем в другой жизни. — Можете поцеловать невесту. Ксавье рывком притягивает меня к себе и перед тем как его горячие губы накрывают мои я вижу тот любимый опасный и абсолютно животный огонек, вспыхивающий в темных зрачках. Я чувствую его улыбку на своих губах. Я чувствую и это правильно. Правильнее всего, что может быть.

***

Несмотря на то что поистине грандиозная свадебная программа рассчитана вплоть до завтрашнего обеда, включая в себя даже чертово спа на утро после церемонии, мы с Торпом категорически отказываемся принимать участие во всем этом фарсе дольше, чем требуется для поддержания образа счастливой и благодарной пары. Мои нервные клетки и так стремятся сократиться как минимум втрое по прошествии ужасающе медленно тянущегося дня, а вопросы о наследниках от нетактичных дальних родственников не улучшают ситуацию. Выдержав по ощущениям несколько тысяч объятий и столько же до омерзения слезливых поздравлений, сочащихся неприятным романтизмом и затянувшихся на неприличные несколько часов, мы при первой же возможности, без долгих и изнурительных прощаний, срываемся в сторону ожидающей нас машины с идеальным маршрутом Переполненное раздражающими снобами поместье Адамсов — Частный безлюдный аэропорт с джетом в нашем индивидуальном распоряжении. Начало медового месяца знаменуется тихим щелчком захлопнувшейся дверцы лимузина и сразу же будоражит осознанием того, что спустя четырнадцать часов и почти девять тысяч километров мы окажемся в Италии. — Миссис Торп, какие планы на ближайший месяц? — новое еще непривычное обращение заставляет вздрогнуть. Оно звучит катастрофически странно, но на удивление не так отвратительно, как могло показаться еще месяц назад. — Есть лимонные тарты каждый день и стараться не жалеть о замужестве, — разминая закаменевшую от частых киваний шею, отвечаю я и прикрываю глаза, откидываясь на рядом сидящего Ксавье. Мысленно уже рисую образ того, как милый старик по имени Джулиано из кафе в Позитано несет мне кислый десерт с чашкой крепкого двойного эспрессо и на всю улицу кричит, что его американская роза вернулась. — А у вас, мистер Торп? — Трахать тебя каждый день, чтоб ты ни о чем не жалела, жена, — на выдохе без капли сомнения произносит он над самым ухом своим низким голосом, медленно касаясь пары непослушных локонов у моего заливающегося краской лица. — Ну, и, конечно, есть тарт, если тебе так хочется. Крупные мурашки от его горячего дыхания как по щелчку пальцев разбегаются по рукам и оседают приятной тяжестью внизу живота. Черт… Вот так всегда. Одних лишь слов близко к коже достаточно, чтобы сбить с толку, опьянить и разжечь неконтролируемое желание глубоко внутри. — Знаешь, Торп… — с трудом сглатываю и, распахнув глаза, без стеснения заползаю ему на колени, вместе с тем поднимая перегородку между сидением и водителем. Я с трудом справляясь с тяжелым подолом платья, а также быстро накапливающимся в мышцах вибрирующим предвкушением. — Думаю, ты заслуживаешь исполнения своих планов. Четко поставленные цели — это очень возбуждающе, знаешь ли, — неспешно проникаю ладонями под его пиджак, ощупывая широкие напряженные плечи. — А поскольку, на мой взгляд, наш медовый месяц начался в тот момент, как машина тронулась. И на мне по счастливому стечению обстоятельств абсолютно нет нижнего белья, то мой муж мог бы… Я не успеваю договорить, потому что Ксавье с хриплым рыком прижимает меня за талию к своим бедрам и целует так глубоко и властно, что я не могу вдохнуть ни капли кислорода. Я лишь беспомощно всхлипываю в его мягкие губы, наслаждаясь вкусом недавно выпитого виски и горьких сигарет, растекающихся по языку. — Скажи это еще раз, детка, — требует Торп, между поцелуями, покусывая и облизывая нежную плоть. — Мой… муж, — еле выговариваю я, точно зная, что он хочет услышать, и искренне наслаждаюсь стоном-вознаграждением, сразу же рвущимся у него в ответ из груди. В этот момент я полностью отдаю себя. Целиком и без остатка. Теперь уже без страха.  И без сожалений. Ведь оказывается, что терять себя — не всегда плохо. Определенно страшно, но при некоторых обстоятельствах — удивительно. Оказывается, признаться себе в том, что ты безоговорочно влюблен очень сложно. Намного сложнее чем просто молча почувствовать любовь внутри себя.  Оказывается, порой нужно соглашаться не разумом... а сердцем.