Согласна.

Суббота, 13 ноября. Чикаго, Иллинойс. Я просыпаюсь в холодном поту с ее именем на губах, все еще отдающим соленым привкусом крови. В мозгу крутятся яркие картинки, как чертов сюжет какой-то дешевой драмы, где в конце ждет лишь боль и отчаяние. За окном уже светает, но темные пятна перед глазами то ли из-за жуткого похмелья, то ли из-за ужаса, сковавшего внутренности колючей проволокой, не позволяют мыслить трезво и сделать вдох, что наконец наполнит легкие необходимой порцией кислорода. Секунды осознания медленно перетекают из одной плоскости в другую словно в гребаных песочных часах, пока сердечный ритм ускоряется, разрывая грудную клетку пополам, ровно по середине. Чертовы сны. Такие реалистичные и насыщенные, будто я там, рядом с ней, а не в своей холодной постели, что отвратительно пропахла виски и сигаретами. Там на границе реального и иллюзорного, я стою совсем близко: чувствую сладкий аромат ее кожи, вижу дьявольский отблеск черных глаз на солнце и россыпь еле заметных веснушек на носу. Слышу сдержанный голос и не могу пошевелиться, ощущая опасность каждой клеточкой зáмершего тела. Все это словно наяву, но в чертовой замедленной съемке. Время тянется так же медленно, как мед стекает с позолоченной чайной ложки и я могу рассмотреть каждую деталь, что отчаянно колется где-то между пятым и шестым подреберьем. До девушки, подчинившей мой разум уже давно, без труда дотянешься рукой, если двинешься по направлению солнца. Еще немного и коснешься. Вот-вот. Почти. Но одновременно с тем — хрупкий образ постоянно ускользает, каждый раз отступает назад в такт одной лишь мысли шагнуть навстречу. Она произносит тихое, еле слышное — «люблю», поспешно отводя глаза в сторону и улыбается самыми уголками губ, сразу же прикрывая их ладонью. Признание быстро тонет в шумных улицах маленького города, пока Уэнсдей подзывает к себе легким движением пальцев, а после срыватся на бег, начиная переходить опустевшую дорогу. А я стою будто забетонированный в чертов асфальт узкого тротуара, обреченный смотреть на неизбежное. Крик застревает в глотке, раздирает кожу, но не вырывается наружу. Я точно знаю, что ждет меня в конце. Что ждет ее за поворотом через три стандартных счета. И вот спустя мгновение, как по часам, на которых тоненькие стрелки отсчитывают отведенное для жизни время, хрупкое тело падает на землю после оглушительного удара. Уэнсдей откидывает в сторону ровно за секунду после внезапного появления автомобиля. Ломает. Стирает. И все вокруг сразу становится холодным, неприятным, мокрым. Я не понимаю, когда же успел начаться дождь, теряясь в происходящем. А может это и вовсе слезы, что предательски собираются в уголках глаз или горячая кровь, что бесконечными потоками стекает по бледному лицу, впитываясь в хлопковое платье. Все как обычно. Я просто смотрю, как она умирает, молчаливо погибая вместе с ней. Проморгавшись, в тщетных попытках смазать болезненный образ из головы движением век, я поспешно тянусь к телефону на прикроватной тумбе. Быстро перелистываю многочисленные строчки телефонной книги в поисках необходимого контакта и сглатываю тугой комок нервов куда-то в раздраженный алкоголем пищевод. Плевать, что я обещал больше не появляться в ее жизни. Не звонить. Не видеть. Не чувствовать. Плевать, на все. Мне нужно услышать ее голос прямо сейчас. Немедленно. Убедиться, что она в порядке. Что она жива. Что дышит и хмурит брови, сидя где-то в чертовом Позитано, ведь подобных снов не было уже два месяца и их возвращение не значит ничего хорошего, а аналогичный сценарий каждого из них — убеждает в том, что это все же видения. Непослушные из-за паники пальцы бьются об экран смартфона и, кажется, только с третьей попытки попадают в нужное имя и зеленую кнопку вызова. Тишина вместо гудков пугает и заставляет ладони потеть. Пара секунд ощущается, как чертова вечность, но вскоре безмолвное отчаяние прерывается цифровым голосом после короткого сигнала, сухо извещая, что номер абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Бездушная фраза женщины-робота из телефонной компании больно бьется о сердце и отнимает голос окончательно. Мне хочется разбить гребаный телефон на миллион крошечных осколков о пол или стену, но пара минут внутренней борьбы и плотно стиснутых до скрипа зубов, к счастью, заканчиваются лишь повторным вызовом. А потом еще одним. А за ним и третьим. Десятым. И всеми последующими, что не приносят необходимого результата. В ответ все то же отвратительное — «номер абонента выключен…». Чувствую как злость, смешавшаяся с паникой в единую густую субстанцию, накатывает и обволакивает тело словно вторая кожа. Внутри быстро разрастается тревога и в итоге заставляет незамедлительно позвонить уже по другому номеру. — Доброе утро, — морщась, произношу я на выдохе. — Прости, если разбудил, но я должен спросить… Как давно ты говорила с Уэнсдей? С ней все… в порядке? Потому что мне снова приснился этот сон и я знаю… Я знаю, что ты говорила, что мой дар не стабилен, но она не отвечает на звонки, а я… — Она в больнице, Ксавье, — спокойным и размеренным голосом говорит Мортиша. — Мы вылетаем в Италию вечером, как только Гомес уладит дела. — Она жива? — первое, что рвется наружу, после ее слов и замершего в груди сердца. — Какая больница? — Госпиталь Святого Себастьяна, дорогой, — как-то слишком спокойно для обеспокоенной матери продолжает женщина. — Она стабильна, но… — Встретимся там, — не дослушав, кидаю я в трубку, на выдохе сбрасывая звонок. «Жива, но…» — крутится на повторе в голове. Я открываю глаза, резко вырываясь из кошмарного сна в реальность. Воспоминания того дня все еще периодически приходят ко мне даже спустя полгода, ведь то утро стало одним из самых страшных за всю мою жизнь. А возможно, и самым. В тот день я думал, что потерял ее навсегда. Наверное, стоило бы разозлиться на Мортишу, что заставила пережить нечто подобное, за то, что умело подвела мои страхи и опасения к невидимой черте, выкрутила на максимум то, что удерживало вдали от Уэнсдей месяцами, но в ответ я лишь благодарен. Сейчас я абсолютно, отвратительно, невыносимо сильно, до боли в мышцах — счастлив. Сегодня другое утро. А все, что было до переезда в Чикаго кажется невероятно далеким и практически нереальным. Задержав дыхание, я медленно приподнимаюсь, опираясь о локоть и перевожу изучающий взгляд в сторону мирно посапывающей в кровати девушки. Такой крохотной и неподвижной. Пульс все еще истерически стучит в висках, но в районе солнечного сплетения медленно растекается приятное тепло вместе с уже таким привычным спокойствием. Поддаваясь порыву, что накрывает словно гигантская волна, касаюсь ее обнаженной спины пальцами, неторопливо скользя вдоль линии выступающих позвонков вниз до поясницы, и наконец выдыхаю, чуть сдвигая в сторону собравшейся вокруг бедер темные простыни. Уэнсдей засыпает и просыпается рядом уже столько месяцев подряд, а я все никак не могу привыкнуть, что это не сон. Что больше не нужно отвоевывать ее у чертового мира и окружающих каждый день. Мне все еще с трудом верится, что она моя. Целиком и полностью. Абсолютно. Без оговорок и условностей. Без чертовых преград и договоренностей. Переговоров и предубеждений. — Торп, какого черта, ты будишь меня в такую рань? — шипит девушка, просыпаясь от щекотных движений на своей коже, и начинает ерзать в постели. — С Днем Рождения, Аддамс, — не отрывая рук, мягко произношу я в ответ, вырисовывая круги на идеальном теле. — Ты поздравил меня еще ночью. Или после пары оргазмов уже лишился памяти? — Я прекрасно помню все, что было ночью, язва, — шепчу ей на ухо, стремительно подминая девушку под себя и завожу изящные руки над головой, жестко фиксируя собственными ладонями. Чувствую, как она пытается сопротивляться, все еще наивно пытаясь сохранить образ неприступной королевы вечной мерзлоты, но вовремя оставленный мной, почти невесомый поцелуй на шее, моментально усыпляет бдительность девушки, вырывая из полуоткрытых губ лишь томный вздох вместо слов щедро пропитанных сарказмом. Я прекрасно знаю, что ей нравится и как это использовать в собственных интересах. Я уверен на все сотню процентов, что она полная противоположность холодности и безразличия. Особенно, когда находится рядом со мной. Особенно теперь. — У меня к тебе есть предложение, Уэнс, — говорю прямо в холодную кожу, отчего на ней моментально проступают милые мурашки. — Полагаю… исключительно непристойного характера… — сдавленно отвечает Аддамс, пока я, опускаясь влажными дорожками поцелуев от шеи к груди, в очередной раз разрушаю ее хваленый самоконтроль. — Более чем, — ухмыляюсь я собственным мыслям. Все еще не позволяя девушке пошевелиться, слегка прикусываю нежную кожу, обвожу языком напряженный сосок и тихий всхлип, что возбуждает до неприличия сильно, разносится по комнате, заползая в уши. — Черт… Ксавье… Аддамс, обхватывает мои бедра своими стройными ногами, стараясь стать ближе насколько позволяет ее положение, и выгибается навстречу поцелуям, умоляя о большем. И мне безумно хочется сдаться в плен нашим общим желаниям. Небрежно развернуть ее к себе задницей, оставив размашистый шлепок на бледной мягкой коже и медленно войти в ее разгоряченное тело по самое основание, чтобы услышать эти потрясающе громкие стоны, что рвутся из самой груди, смешиваясь на языке с моим именем. Мне бы так хотелось дать ей все, что она просит и даже больше, но сейчас важно другое и нам обоим придется подождать. — Не торопись, детка, — вернувшись к ее лицу, шепчу прямо в губы. — Сначала поцелуй меня, а потом ответь на вопрос. Оттягивая момент, что вновь разделит нашу жизнь на до и после, я быстро целую Уэнсдей, собственнически впиваясь в обожаемые губы. Горячо, сладко, глубоко. Я беру свое и отдаю взамен. Медленно опускаю одну руку ей на талию, стискивая до сладкой боли, что накаляет до предела нервные окончания и, спустя минуту, не без труда, отстраняюсь, все еще ощущая на кончиках пальцев мягкость ее кожи. Заглядываю в темные глаза, прислоняясь своим лбом к её, и почти лишаюсь рассудка, потому что во взгляде напротив лишь желание, страсть и ничем неприкрытое восхищение. — Аддамс, — поспешно произношу я. — Ты выйдешь за меня? Я сразу же вижу, как она замирает. Не моргает и, кажется, не дышит, пока зрачки истерически мечутся в попытка осознать услышанное. Все это знакомо. Предсказуемая реакция на столь ненавистную ей неизвестность. Я пытаюсь вспомнить момент, когда же пришел к осознанию того, что мне нужен брак в принципе и с этой женщиной в частности. Я точно не помню этого дня, утра или вечера, когда понял, что хочу надеть то самое кольцо, что она так категорично отвергла в первый раз, но я точно знаю, что хочу видеть ее каждый чертов день своей жизни. Я хочу просыпаться рядом и чувствовать, как сердце замирает от недостатка кислорода и переизбытка эмоций. Хочу, чтобы она выводила меня из себя, закатывала глаза, и скептически оглядывала в ответ на не понравившееся действие. Хочу, чтобы она целовала меня, чтобы пила кофе, медленно облизывая губы, не желая делиться ни одним, даже самым крошечным глотком. Хочу, видеть, как она заламывает пальцы, когда сдерживается, хочу чувствовать, как дышит мне в шею, подрагивать в нетерпении, перед тем как попросить о чем-то абсолютно непристойном и хочу слышать, как она в очередной раз, совсем тихо, скажет свое «люблю» в ответ на мое. Сейчас, глядя в её растерянные глаза, я понимаю, что совершаю самый правильный выбор из возможных в своей чертовой жизни. — Ты болен, Торп? — наконец выдавливает она из себя, пытаясь отстраниться. — Скажи сразу, ты совсем с ума сошел? — А ты согласна? — будто не слыша ее слов, с легкой улыбкой говорю я, прижимая Уэнсдей к себе все сильнее. Очередная минута молчания, объявленная как будто во всем мире одновременно, позволяет отчетливо услышать биение сердца. Пара ударов моего в ожидании и один ее в нерешительности. И снова, пока нервный выдох не слетает с приоткрытых зацелованных губ. — Черт возьми, Торп… Я… — звучит в тишине. — Согласна.