Театр теней

Впервые встретив пацана, — тощего, несуразно длинного с тонкими ломанными конечностями, с телом, за которое и взглядом зацепиться-то — пустая трата времени и сил, — Сукуна отчего-то все равно взглядом прикипает. Сукуна узнает эти техники из тысячи. Узнает в любом самом охуительном трипе, в хламину угашенный, узнает, даже если лишат возможности видеть и чувствовать. Сукуна узнает, потому что дело в излучаемой сокрытой на сотни замков силе. Пацан все ещё несуразно тощий, с несуразно длинными конечностями, все ещё не за что там взгляду зацепиться… Только вот Сукуна цепляется за нутро. Взглядом его вспарывает, рвёт мысленно на кровавые ошмётки, опьянело глядя на водопады крови и разбирая, что у пацана во внутренностях. Какой те прошивки. И оказывается более чем удовлетворён — ещё год или два, и пацан обрастёт силой как стальными доспехами. Ещё какой-то мелочный год и пацана будет совершенно не узнать. Ещё год. И Сукуна сможет… Вырвав из груди сердце, Сукуна швыряет его пацану под ноги — пусть любуется. Пусть наслаждается. Пусть примет. Брачный подарок. Жертвоприношение. Для и ради. Во имя. А пацан нескрываемо морщится, и там, за глыбами колотого льда в сизых глазах, проступает отчётливо видимая болезненность. Какая-то страшная тоска и горечь, обрамляющая радужку и спускающаяся на зрачок. Пусть. Пусть пацан пока его боится — это Сукуне только на руку. Пусть трясётся от страха, пусть… Только вот пацан не трясется. Да, все ещё боится — это видно по тому, как напряжены его ноги, с какой силой ступни впаиваются в землю, чтобы не упасть на колени. Пацан боится, а в бой почему-то лезет. Абсолютно атрофированный инстинкт самосохранения. Хорошо. Хо-ро-шо — Сукуна развлечется. (Пока в груди, на месте вырваного сердца, разрастается что-то всеобъемлющее) А потом проходит день. Неделя. Месяцы. Годы. Во время которых Сукуна то и дело отлавливает себя на Фушигуро откровенно зависающим, откровенно на сколы челюсти Фушигуро пялящим, даже если всего лишь сквозь глаза Итадори. Даже если всего лишь из сознания Итадори. Мысль окрашивается жгучей болью, пронизывая фантомные легкие и пригвождая их к хребту. Тяжелый вдох. Сукуна продолжает за Фушигуро следить. Отслеживать все перемены, все видимые и невидимые признаки изменений, подтверждающих их субатомное родство; продолжает по крупицам собирать то, что остальные по глупости и беспросветной ебнутости пропускают. Сукуна откладывает все в личную подреберную сокровищницу, желая знать о Фушигуро больше остальных. Больше, чем кто-либо другой. Больше, чем сам Фушигуро о себе ведает. И Сукуна цепляется взглядом за такие важные, такие ценные мелочи: за вечно схмуренные брови, за изредка сощуренные глаза. Замечает то, как Фушигуро стучит пальцем по носу, когда что-то вспоминает, как Фушигуро трогательно дует губы, когда о чем-то всерьез задумывается. А потом. Все чаще и чаще. Выхватывает взглядом иное. Жилистую крепкую шею, по которой бы ногтями скрестись, в которой бы жить остаться в зализанных укусах, в багровых отметинах — клеймящих, искряще пылающих на белоснежном своде, — и затеряться бы там среди редких звёзд-родинок. Отслеживает взглядом дёргающийся кадык, который бы у себя в зубах на века и тысячелетия поселить. Широкий размах плеч. Руки. Длинные, тонкие, но сильные пальцы, искусно играющие на тенях как на персональном музыкальном инструменте. В игре Фушигуро нет равных. В игре, в звучании — Фушигуро никогда равных не будет. Кажется, Фушигуро ни в чем равных не будет. Никогда. Но эти мысли все ещё легко прогоняемые, их охуительно просто списать на голодное желание, жгуче вспарывающее низ живота. Поэтому Сукуна выхватывает взглядом торс Фушигуро, когда тот переодевается после тренировки в одной раздевалке с Итадори. И с ним. С Сукуной. Даже если Сукуна всего лишь в сознании. Фантомный единственный зритель театра Фушигуро. Театра теней. Теней, которыми Фушигуро искусно, стократно выверено и твёрдо управляет — теней, которые теперь играют со светом в догонялки на поджаром торсе Фушигуро, на его сильной рельефной спине, на крепкости мышц плеч, на изгибах вен на предплечьях. С силой сглотнув, Сукуна позволяет себе вылезти одним глазом на шее Итадори: такого зрелища он попросту не может пропустить. Концертмейстер Фушигуро теперь дает целые спектакли исключительно с его участием. Спектакли, в которых зритель выбирает, по какому сценарию все пойдёт. И Сукуна скользит взглядом ниже, к паху Фушигуро, и на затяжное мгновение там задерживается, и сглатывает сильнее, когда заставляет себя спуститься глазом ниже. Линии бёдер. Изломы выглядывающих из-под широких шорт мышц. Сукуна пленён. Заворожен. Впаян так, что на тысячелетия. Вряд ли собирается с этим что-либо делать. Сукуна наблюдает. Таится за кулисами, пока Фушигуро на сцене. Какая же сцена без единственного актера? Фушигуро за весь спектакль ни разу не уходит в кулисы! Фушигуро даже в них не заглядывает — а зря. Мрак вне сцены, вне ее пестрящих софитов, о страшно многом говорит — а Фушигуро, увы, слишком многое упускает, полагаясь на свод придуманных его сестрой законов и рационализм. Когда Фушигуро натаскивает на себя свежую футболку, Сукуна впечатывается взглядом в его пальцы. Совершенные, из мрамора выточенные пальцы. Под которыми бы умереть, под которыми бы в агонии биться — и эти мысли — отравляющие, сдирающие в сколы и надрывы все нутро Сукуны, даже если воплощение у него исключительно фантомное. Фушигуро пробирается так глубоко, что мираж не помогает, что иллюзия легких становится все реальнее, что тело ощущается все вещественнее. Сукуна хочет Фушигуро. Хочет с ног до головы вылизать, упиваясь вкусом кожи Фушигуро, хочет кадык в зубах сжать, вырывав из Фушигуро хриплый рваный стон, который тот тут же захочет спрятать, хочет в шрамах от укусов остаться, хочет у Фушигуро за рёбрами поселиться. Только вот Фушигуро ему этого не позволит. Поэтому Сукуна хочет Фушигуро по-другому. Мысль оседает в сознание едкой, довольной ухмылкой, и Сукуна принимается ждать. Ждать. Ждать. Ждать. А потом случается это. А потом Фушигуро теряет все свои шаткие моральные принципы, в сестре заключённые, с сестрой безвозмездно утерянные. А потом Фушигуро начинает сорвано дышать и поджимать брови. А потом. Сукуна откровенно мгновением пользуется. Резким порывом меняется с Итадори местами. Опрометью подлетает к Фушигуро. Отрывает себе палец. Сдавливая скулы, открывает Фушигуро рот. Рот, в котором бы самому остаться, в котором бы себя утопить — но большее, чем там хранится теперь — гребаный палец. Часть Сукуны. Доказательство связи. Родства. Большее, что Сукуна может сделать, большее из того, что волен Фушигуро отдать. Когда Фушигуро от бессилия палец проглатывает — Сукуна концентрируется на ощущениях. Да, это именно так, как он ожидал. Охуительно. Тело Фушигуро иное — оно куда изящнее, куда пластичнее — тело мастера, дающего концерты для единственного зрителя. Этим зрителем всегда был Сукуна. А теперь, выбравшись из кулис, Сукуна наслаждается минутной славой на сцене. На сцене, которая целиком и полностью принадлежит Фушигуро. Сукуна в Фушигуро — куда глубже, чем мог когда-либо мечтать. Сукуна в Фушигуро, и это чувствуется снизошедшим благословением. Ебаным воскрешением. Подаренными падшему ангелу кровавыми крыльями. Тело Фушигуро — сильное, но податливое. Тело Фушигуро — самое совершенное. Сила Фушигуро, его персональный музыкальны инструмент теперь в руках Сукуны. Весь Фушигуро, целиком, каждой клеткой, каждым гребаным атомом в руках Сукуны. Совершеннее чего-либо в тысячелетней жизни. Совершеннее любого сценария, который в теории Фушигуро мог бы на сцене прогнать. Театр. Одного актера. Единственного зрителя. Что теперь слились воедино — и это самое истинное проявление любви, которое мог бы Сукуна вообразить. Быть так глубоко Фушигуро — в сознании, в теле, в длинных пальцах и крепких плечах — первообраз. Быть так глубоко в Фушигуро, что не выкорчевать, зарываться в его нервной системе как в корнях сильного крепкого дерева. Зарываться в запах Фушигуро, видение мира глазами Фушигуро, в техники Фушигуро. Фушигуро. На мгновение Сукуна прикрывает глаза. А там, в темноте век, сизой коркой вырисовываются сценарии, заготовленные Фушигуро. Ни один не проигрался. Сукуна победил. В театре теней. Одного актера. Для. Единственного зрителя. Опущен занавес. Театр теней, на сцене которого всегда был актеришка, сбивающий в кровь колени, из раза в раз бросаясь о рампу, когда реплика выходила особенно удачной; босой актеришка, разбивающий в синяки и надрывы тело, в неистовом и абсолютно неизведанном порыве сбрасывая себя до партера и забираясь, подтягивая изрубцованное тело на счёсанных локтях обратно. К свету. К чему-то чистому, истинному. Верному. Выше и выше. Так высоко, чтобы в случае падения разбиться вдребезги. Чтобы на радость публике себя уже не собрать. Вновь и вновь за спектаклем наблюдает единственный зритель, сидящий в первом ряду. В ряду, который всегда отведён режиссеру.