Сокрытие всегда хуже самого преступления

Плавная линия. Потом ещё одна. И еще. Пальцы давно испачкались и стали серыми, а новые штрихи не прекращали появляться на холсте. Углем он рисовал только её. Он выводил одну и ту же линию уже десятый раз, словно боялся признать, что портрет окончен. Это был седьмой холст за сегодняшнюю ночь и на каждом из них была она. Насколько Ксавье жалок? Насколько его жизнь безнадёжна? Зачем он вообще существует? «Ты позоришь род Торпов! Что подумают о нас люди, когда узнают какой ты? Мой сын — сумасшедший! Психопат! Убийца!» — отец кричал на бедного мальчика, а тот не понимал зачем. Зато теперь понимает. Из-за того, что сделал Ксавье, его и отправили в невермор. Будет дальше от дома, значит принесёт меньше проблем — именно такими умозаключениями руководствовался Винсент Торп. Художник тряхнул головой и отложил холст в сторону. Даже на его рисунках девушка могла взглядом дойти до души, выжечь там слово «никчёмный», а после, как ни в чём не бывало, развернуться на каблуках своих туфель и уйти. Уэнсдей Аддамс делала так всегда. Ксавье достал чистый лист. Снова линии, но уже менее плавные и спокойные. Его разум начал нагреваться — зачем он продолжает мучать себя её образом? Правильного ответа не знает. А есть ли такой вообще? «Дома тебя не ждут, даже мать. Она всё ещё боится», — последнее сообщение, отправленное четыре дня назад. Отец был прав — его не ждут, его боятся, его хотят стереть из рода Торпов и забыть, как ночной кошмар. Немного тушёвки и её глаза готовы — Ксавье всегда начинал с них, так ему казалось, что девушка наблюдает за тем, как он рисует. Юноша хотел, чтобы она наблюдала. Разум всё сильнее цеплялся за образ Уэнсдей и за отрывки из прошлого. Ещё немного и он дойдёт до точки невозврата. Пальцы стали совсем чёрными, бумага скрипела под силой нажима, а воспоминания поглощали остатки рассудка.

***

Ксавье не помнил, как вошел Аякс. Последнее, что было в голове это бесчисленные клочья бумаги, изрисованных углем. Признаться, горгона боялся друга, когда он находился в таком состоянии. Он не знал почему художник стал таким, вроде, это пошло с детства, но об этом периоде жизни творец предпочитал молчать. — Чувак, ты как? В ответ замыленный взгляд и улыбка, больше походящая на оскал голодного зверя. — Ладно, я тебя понял, вижу ты не в лучшем состоянии, — Аякс неуверенно сокращал расстояние между ними. — Я помогу дойти до общежития. Горгона совсем близко. Ксавье начинает закипать сильнее. Он не хочет уходить из места, которое давно стало храмом, где художник каждую ночь лелеял Уэнсдей Аддамс на своих рисунках. Он не хочет, чтобы к нему прикасались — понимает, что слишком опасен сейчас. Одно неаккуратно брошенное слово и парень заставит взлететь на воздух все вокруг. Касание — оно стало точкой невозврата. А дальше тьма и пустота — верные друзья, преследующие парня всегда.

***

Он волок Аякса по холодной земле за руки. Горгоны слишком глупые — он давно мог снять с себя шапку и обратить Ксавье в камень, но не делал этого, наивно верил в то, что к юноше вернётся рассудок. Здравомыслие не возвращалось. Горгона молился всем богам, которых только знал. Он боялся говорить — понимал, что разозлит друга ещё больше. Ксавье не отдавал себе отчёт в действиях, но в одном был уверен — так надо, так требует существо, сидящее у него внутри. Он цеплялся за Аякса с такой силой, что на нём рвалась одежда. Царапины – художнику нравилось, как горгона закусывает губу, сдерживая вопль. Синяки — художник слышит застывший в ушах крик друга. Он улыбается, сжимает чужую шею ещё сильнее, смотрит на небо и, отыскав среди проблеска туч луну, вспоминает о той самой девушке с горечью в сердце. Как ужасно — даже в момент убийства думает о ней. Оказывается Уэнсдей Аддамс зацепила намного сильнее, чем рассчитывала. Осознание пришло ударом под дых. Он сделал это. Опять. Все-таки отец был прав. Он — монстр, он должен держаться от общества в стороне. В голове было миллионы незаконченных мыслей и несделанных действий. А что Ксавье оставалось? Аякс лежит перед ним мёртвый, а воскрешать людей художник не умеет. Юноша ушел с того места, находясь в бреду. Решил переночевать у себя в мастерской — до общежития долго, а на небе блеснула молния. Да и голова болела настолько, что трудно было пошевелиться.

***

Ксавье не хотел просыпаться, но пришлось. И какой чёрт дернул Аякса прийти к нему ночью? Если бы горгона тогда не пришел, то всё сложилось бы иначе. Но сделанное не вернёшь. Художник давно смирился с тем, что он такой. Осталось только, чтобы смирились другие. Но такое не произойдет никогда. Кто станет мириться с тем, что его близкий человек — убийца? Пожалуй, только самый настоящий в мире глупец. «Интересно, а Уэнсдей Аддамс приняла бы это?» — ответ последовал моментально, внутренний голос решил еще больше поиграть на расшатанных нервах: «Ни за что, — так протяжно и слащаво, смакуя каждое слово, — она же не полная дура». А может и дура? Какова вероятность, что эта девочка-с-косичками решит взяться за раскрытие убийства? Стопроцентная. Ксавье это знал. Надо помешать. Вклиниться в ход расследования и поднять все её теории с ног на голову. Но сначала он сходит в душ — пальцы всё ещё вымазаны в угле.

***

Искать то место долго не пришлось — ноги сами привели художника туда. Парень осмотрелся — мёртвого тела не было, вокруг орудовали полиция и криминалисты — взгляд в сторону — она. Вечно выглядевшая словно грозовая туча. Его цель сейчас стоит буквально в паре метров от него и пререкается с шерифом — ничего нового, все как и всегда. Надо подойти, но что он ей скажет? «Привет, Уэнс, давай раскроем это дело вместе?» — тогда смерть наступит для Ксавье быстрее, чем он ожидает. Во-первых за то, что он назвал её Уэнс, а во-вторых за то, что он лезет туда, куда не просили. И все же решается, подходит, говорит что-то очень глупое, а она опять недовольна. Рискует — спрашивает то, о чём хотел. Она соглашается быстро, даже слишком. Парень удивлён, но вида не подаёт. Ждёт пока она развернётся на каблуках и начнёт уходить. Они идут молча. Интересно, о чём она сейчас думает? О том, как будет проходить ход расследования? О том, как тяжело на душе из-за смерти товарища? Или о том, как её раздражает спутник, идущий сзади? Ксавье так хочет прикоснуться к ней, заглянуть в глаза и найти там ответы на все вопросы. Он хочет найти в её глазах дом, который отняли еще в самом раннем детстве. Ход его мыслей прервали показавшиеся ворота академии.