Шуу дээ

Босиком по дорожке меж диких трав и цветов прямо к солнцу, вперед, не смотря под ноги, не касаясь камней, не касаясь грязи, будто на цыпочках вышагивая, на них и вышагивая, покачивая руками, покачивая кончиками пальцев, запрокидывая голову, кружась вдруг в тишине, а после опадая листом. Матерь примет, матерь обнимет, матерь рядом будет, прижимая к своей груди горячими песчаными руками, шепча на ухо: «Ямар бэрхэ басаган бай, ямар бэрхэ…» То ли чудится ее голос, бередящий душу и пульс, то ли кажется, то ли твирью сквозь сердце тянется, кореньями оплетая, будто коконом, чтобы самое ценное к себе вернуть, ребенка своего вновь забрать, погружая дочерь Степи в грязь. Рождена она, чтобы в Утробу вернуться — и вернется, когда платье в пепел сотрется, когда свадьбу сыграют, когда первая птица рассвета запоет, разнося свой клекот по бескрайним полям, навостряя уши пугливых тарбаганчиков. Это — Судьба. И у каждого к Судьбе свой путь, мощенный камнями ли, глиной ли, песком ли, али и вовсе первым криком. «Хөөрхэн, я люблю тебя, шуу дээ». Шуу дээ. Каждому путь свой вдоль кабацких стен, вдоль кривых домов, вдоль расщелин заборов, вдоль пасти реки, раскинувшейся под ногами венами изгнившими, питающими мертвое города сердце, которому не забиться уже никогда, покуда пронзено оно. Каждому своя дорога по костям, по стеклу, по зеленящемуся блеску глаз, будто по кровавой сечи, по траве, руками ее во все стороны раздирая, словно пытаясь тряпкой порвать да выбросить ненавистную траву, пьянящую твирь, укравшую брата, укравшую его самого, укравшего каждую, на кого он положит глаз. И ее укравшую, как и всегда пришедшую в кабак, опустившуюся на дно, желанную, но после вдруг выскользнувшую из рук в Матерь-землю, растворившуюся в ней, словно дорогой алкоголь, плеснутый в воду. Андрей не верит в Судьбу, выдирая из цепких ее пальцев брата, отводя его прочь от бесконечно близкого края, кусающего за кончики пальцев и переливающегося бумажными журавликами Многогранника. Андрей не верит в Судьбу, выгрызая себя из душных комнат и пошлых картин, затягивая петлю на шее потуже, чтобы не сползла. Андрей не верит в Судьбу, находя очередную свою кратковременную слабость здесь — в Степи, всегда слишком поздно и никогда чертовски рано, и это его уже совсем не ранит, а скорее подстегивает, волнует и цепляет, ведь он не может поймать момент и задать всего один вопрос, злой и короткий. «Зачем?» Зачем?