Цепи в этом переулке

      — Мы разве не…       — Залезай на свою чёртову косилку, и двигаем отсюда.       Алый Жнец явно не намеревался больше оставаться здесь, в глухом переулке из нескольких старых домов. Джуён не понимал его, но, заведя косилку лёгким движением белой туфли, поехал следом. Его куратор всегда ходил быстро, даже несмотря на волочащийся за спиной длинный-длинный замшевый плащ и тяжелющую бензопилу в руках, и они едва ли отставали друг от друга.       — Там ведь демон, — Джуён не унимался, и хотя бы этим был чертовски на Алого похож, даже если они оба этого не признавали. — А по регламенту…       — А знаешь, кто ещё там сейчас?       — ..?       — Мой бывший куратор, — Хёнджун сдувает со лба кудрявую прядку и вынимает из кармана сигареты. — И у него с этим демоном давние счёты, так что оставь закуску хёну, а регламент — засунь в жопу тому, кто тебе его начитал.       Колкости было решено игнорировать.       — Думаешь, хён справится с ним в одиночку?..       — Для тебя Гониль — хённим, — вместо того, чтобы литься по губам пышными клубами, дым вытекает суетливыми потоками. Сигарету Хёнджун протягивает вдруг Джуёну (наверное, чтобы красиво заткнуть), и тот не отказывается, даже если вишнёвые не любит. — А демона мы не зря столько гоняли по крышам и кромсали, чем под руку попадётся. Я перебил ему пару сухожилий, так что далеко не уползёт.       Конечно же, помимо несанкционированной косы у каждого жнеца была с собой обычная, и именно эту обычную косу Хёнджун довольно удачно выхватил из-за пояса в самый нужный момент, чтобы глубоко полоснуть под коленом. На чёрной форме демона крови видно не было, но он заметно захромал после этого финта и стал намного уязвимее. За этот успех Хёнджун даже был готов поплатиться грязными разводами на алой замше и синяками на собственном горле.       — Но всё равно, хён, может, стоило остаться?..       Окурок отщёлкивается в сторону. Над рекой занимается розовато-сиреневым заревом поздний рассвет.       — Оставь их в покое. Придём вечером — надеюсь, за плёнкой.

***

      Харина и правда помотали — он был весь в крови и едва держался на коленях; даже полное обращение в демона, очертившееся на нём завитыми рогами и длинными когтями, не слишком добавляло ему жизнеспособности. Раны не были смертельными, но всё равно тяжёлыми — правая нога едва ли не отрублена, по рукам и лицу залегли глубокие царапины и пропилы от бензопилы, фрак и шмат кожи на спине и вовсе были будто сжёваны и стёсаны с него.       Гонилю было бы его жаль, если бы парой лет ранее Харин не увёл у него из-под носа важные души. А пять лет назад не подстроил ловушку, из которой они с Алым едва выбрались. А семь лет назад не ранил Алого так, что тот едва выжил и долго приходил в себя. А десять лет назад…       В общем, с какой-то завидной регулярностью Харин портил Гонилю жизнь, начав с момента выпускного экзамена, который Гониль и Чонсу едва не завалили, и продолжая вплоть до нынешних времён. Сколько лет успело пройти — двадцать? тридцать? Гонилю казалось, что не менее сорока.       — Пришёл полакомиться моей душой? — кровь, тонкой струйкой вытекающая изо рта Харина, была чёрной.       О том, что «жрут» души только демоны, Гониль подумал, но не сказал — лишь нахмурился и вскинул подбородок, без рук поправляя на носу очки. Харин сдаваться не собирался, ещё вот-вот, ещё минута — и бросится в очередную атаку из упрямства и гордости. Минуты Гониль ему не даёт — цокая каблуками по поколотой брусчатке, подходит, вынимает из-за пояса косу и перерубает сухожилия на руках. Изо рта Харина сильнее капает кровь, но на чужие ботинки не попадает.       — Как думаешь, — волосы на макушке мягкие и шелковые — в них приятно впиваться затянутой в перчатку ладонью, и Гониль наслаждается этим моментом, поднимая лицо Харина на себя, — сколько из Департамента захотят пропустить по бокалу за твой упокой?       Харин пробует рвануться и хотя бы укусить его, если уж остался без рук и ног по колено, — но мимо, даже если попытка была удачной; Гониль перепрыгивает через его плечи и опрокидывает его навзничь, едва не выламывая подрубленные ноги. Одним из каблуков больно нажимает на ключицу.       — Тебя накажут за несанкционированный сбор.       — Поверь мне, детка, за плёнки демонов у нас одни только льготы.       Со стороны Гониль кажется не слишком уж сильным, но он вполне справляется с тем, чтобы тащить за волосы демона, который выше него на полголовы и крупнее примерно в половину. В этом переулке с десяток лет назад запытали до смерти одну невинную женщину — по её душу приходил Джисок, у которого долго ещё зеленющие глаза горели от картин размазанной по стенам крови и связанных в аккуратные узлы кишок.       Цепи, на которых висела бедняжка, просто прекрасно идут Харину и его перерубленным рукам — Гониль, пока подвешивает его над брусчаткой на высоту примерно его роста, гремя тяжёлыми толстыми звеньями друг об друга, об пол со стенами и удачно расположенный крюк, успевает порядком запыхаться и даже запачкаться, потому снимает пиджак, оставаясь в рубашке и жилетке — этого будет вполне достаточно. Из маленькой аккуратной сумки, висящей на поясе сразу за обыкновенной косой, он, покопавшись, выуживает… для начала пачку сигарет. А с Харина рывками срывает остатки фрака.       — Не думаешь, что я успею регенерировать?       — Был бы ты сыт, подумал бы, — на лице из всех эмоций виден лишь ледяной профессионализм. — Но душу парни тебе не отдали. Ты обездвижен, устал и начал отчаиваться — да и я прекрасно успею отрезать тебе ещё что-нибудь, если ты вдруг начнёшь приходить в себя.       В доказательство этому Гониль едва ли не тушит сигарету об чужое веко, но останавливается — глаза демона ему ещё нужны, чтобы подарить их Алому. А когда докуривает, вынимает из всё той же сумки остро заточенный скальпель — не косу смерти, а что-то из своего забытого прошлого. Перчатки позволяют не марать руки, пока Гониль методичными и выверенными движениями начинает снимать с Харина кожу — демоны чувствую боль точно так же, как живые люди и как жнецы, просто Харин молчит из гордости, даже если по щекам вместе со старательно сдерживаемыми слезами потекло не менее чёрное, чем изо рта с кровью.       — Кто бы знал, что ты так присмиреешь, — горящий окурок приземляется аккурат промеж ключиц, и эта боль ненадолго отрезвляет и приводит в себя. — Неужто нравится, когда я сверху? Скажи ещё, что сорок лет подкатить ко мне не мог, вот и строил козни.       — Больно нужен ты кому-то, — голос Харина ломается, надрывается и хрипит, он едва может сдерживаться, но перед Гонилем, который и правда сбил всю его регенерацию, сдаваться не представлялось возможным даже в самой крайней ситуации. Харин скорее принял бы смерть от его рук, чем попросил о пощаде и остался с этим позором живым — потому Гониль и не торопился его убивать и забирать плёнку.       Помимо скальпеля в сумке оказывается ещё и фляжка, из которой вкусно-вкусно пахнет виски, но набирает его в рот Гониль не для того, чтобы выпить, а для того, чтобы на обнажённое от кожи мясо фыркнуть. Харин зашипел и бессильно дёрнулся — его грудь, с которой Гониль первым делом снял верхний слой кожи, обожгло от алкоголя, — но это не помогло, ведь Гониль, улучив момент, вцепился зубами в неосторожно подставленный ему кадык и кусал, как будто хотел выгрызть его из горла. Остатки виски вытекали изо рта и струились по непокорному телу, но лишь сильнее обжигали и заставляли дёргаться. Харин шипел, и его глотка отдавала Гонилю в зубы соблазнительной вибрацией.       Следующий глоток виски он тоже делит с Харином, только теперь — вгрызаясь в его окровавленные губы. Вкус у этой смеси непередаваемый, с оттенком горечи от сигареты; Харин пытается вгрызться острыми зубами в ответ, поцелуй получается жарким и пошлым, виски, смешиваясь с кровью, стекает по шеям и ниже, но в этом безумии — сквозит мельком справедливость. Гониль держит его за волосы на затылке и, стоит оборотам поцелуя стихнуть, покусывает за губы, щёки и скулы, после вытираясь внешней стороной перчатки. Зеленющие жнецовые глаза по-прежнему были спокойны, как в любой другой момент жизни.       — Сначала рубишь, а потом своими же губами даёшь панацею, — Харин сипит, но возможности поязвить не упускает.       — Ты не сможешь наесться моими похотью и жестокостью. Я жнец, а у жнецов — также, как у вас, демонюг, — души нет. Только плёнка.       Алый бы улыбнулся, глядя прямо в исполненные целой бурей эмоций глаза, склеры которых почернели, а радужки налились адовым багрянцем. Остатки виски Гониль допивает в один глоток, а скальпелем, который всё ещё вертит в ладони, понемного начинает срезать Харину рога. Харин дёргается и в руки не даётся, сопротивляется, пытается укусить и нашипеть, но это делает больно лишь ему самому — правый рог Гониль отрезает долго и неаккуратно, вместе с ним прихватив и кусок кожи с головы.       Голоса больше нет — сдерживаемый в горле и выпускаемый наружу лишь бессильным сипением, он сел, не оставляя после себя ничего, только едва различимые вздохи и грязную демонову брань. Второй рог срезается проще хотя бы потому, что подвешенный и мерно раскачивающийся на цепях Харин уже никуда не рвётся — решает затаиться и переждать, все силы тратя на регенерацию, а не на возню.       — Таким тихим и смирным ты нравишься мне больше, — Гониля не останавливает то, что Харин щерится и смотрит с явным желанием пересчитать все его кости вручную; на смену отчаянию и усталости вместе с открывшимся дыханием пришла злость, и теперь вкус чёрной крови у Харина совсем-совсем невероятный. Рога сильно мешали касаться его головы, перебирать смоляно-чёрные волосы и зарываться в них, даже если сквозь перчатки, но теперь оба спиленных рога валялись на брусчатке, и кровь на их основаниях уже успела подсохнуть, как подсыхала следами от капель на подбородке Гониля. — Попробуешь угадать, что ещё я с тобой сделаю?       — И подкинуть тебе идей?       — Ты подкидывал их каждый раз, как уводил у меня из-под носа душу, — Гониль впивается ладонью в его челюсть и держит лицо напротив своего. — Каждый раз, когда в твоих руках умирал человек, а его душа оказывалась съедена, я помечал, как именно отыграюсь на тебе, когда получу в свои руки.       — О, так ты думал обо мне? — Харин улыбается, но это больше похоже на хищный оскал. — Это звучит даже немного романтично.       Слово «романтично» заставляет Гониля задуматься — он отводит взгляд и, пока Харин, пересчитывая его ресницы, рвётся заглянуть в них, второй ладонью гладит его по обнажённой от кожи груди. Ткань перчаток липнет на разлитый виски и сукровицу, и это ощущается даже противнее, чем щипавший алкоголь. А потом Гониль, снова вынув скальпель, срезает кожу с живота и боков, чтобы ухватить и крепко сжать за живое.       — Романтично, значит… — брюки Харина спадают по его крепким ногам, и теперь Гониль явно нацелен содрать кожу ещё и с них. — Что же, если хочешь романтики, то ты получишь её.       Харин не может напитаться пороками, чувствами и эмоциями Гониля, потому что у жнецов нет души, сладкой и манящей, они пусты и бесполезны для демонов, но всё-таки есть что-то чарующее и сытное в том, как он плавно опускается на колени, скользя прижатыми ладонями по предоставленному ему телу. Голова опускается вслед за ним сама собой, хотя каждое движение отдаётся жуткой болью, но каждая из её крупиц стоила того, что Харин видит перед собой.       Романтикой в том, как бережно и едва ли не любовно Гониль начинает вылизывать его член, и не пахнет, зато сквозит с огромной силой похотью и голодом — но голодом от желания обглодать кости, разумеется. Как только член крепнет и до конца встаёт, Гониль начинает больно кусаться — так, что на стволе остаются глубокие следы от его зубов, особенно на чувствительной головке, несколько раз чуть не упёршейся ему же в глотку.       Харина лихорадит, но если он попробует понять, от чего, то закончатся его последние силы. Обычно развратный секс подпитывал, сейчас же — Гониль словно выпивал его и высасывал всё, что мог высосать, не оставляя ни капли и ни одного живого места. Скальпель из его рук пропадал, но появился вновь, чтобы оставить глубокие длинные порезы и повредить несколько важных мышц, ногти даже сквозь перчатки впивались в бёдра и бока, а зубы изрешетили укусами не только член. Харин был вымотан и едва держался в сознании (позорно для демона, ведь надо было как можно быстрее расправиться со жнецом, но, справедливости ради, не каждый выдержал бы столько боли после долгой изнуряющей погони), потому был готов кончить даже слишком быстро, но как только Гониль почувствовал, что он на грани… впившиеся в яйца — наголо — ногти и сильно прикусившие под головкой зубы не дали ему этого сделать. Харин пробалансировал на грани, но так и не рухнул через неё.       Встав и уткнувшись носом в его шею, Гониль даже не попытался спрятать сбившееся дыхание. Неизвестно, когда и как, но он успел стянуть перчатку с одной руки и этой же рукой сейчас нырнул в свои брюки, бесстыдно додрачивая и прячась носом в чужой искусанной и исцелованной шее. И себе самому — ну кто бы сомневался — он позволяет мягко переступить через грань, кончая с одним из бранных словечек на губах, словно от этого не так приятно станет.       К тому, что зеленющие глаза — шальные и туманные, наконец-то живые и наполненные чем-то, кроме льда — он раскроет и покажет так, как будто (несуществующую) душу перед ним выворачивает, Харин готов не был. Он не сразу даже понимает, что надо глотать — и эмоции, и энергию, и всё то, что в чужих глазах перед ним разливается вязкой волной, — не сразу глотать начинает, а когда упивается, довольно облизывая ссохшиеся из-за крови губы, то в последнюю очередь думает о том, почему же ему глотнуть позволили. В первую — о том, что Гониля надо срочно поцеловать.       Всё проглоченное Харином, чем с барского плеча великодушно поделились, растекалось жаркими всполохами по начавшему усиленно регенерировть телу; от этих всполохов тошнило, темнело перед глазами, всё внутри скрутило совершенно незнакомой болью… но после — вспышкой — стало так хорошо, что впору было кончить снова. Жалко, что не хотелось.       — Сначала замучал меня, а сейчас кормишь…       — Я тебя умоляю, да когда демон в последний раз наедался жнецом, — Гониль отфыркивается и отшатывается на шаг назад, оглядывает Харина и свою работу на нём, любуется. — Ты же не думаешь, что я вдруг решил тебя простить и помиловать? И правильно делаешь: лишь не хочу, чтобы ты преставился раньше времени — я ещё не за все души на тебе отыгрался.       Солнце едва перевалило за полдень.

***

      Когда, искупав спины в закатных лучах, Хёнджун и Джуён возвращаются в тот злосчастный переулок (грязные разводы так и не смылись с алой замши на плаще и с носков белых туфель), естественно, никакой плёнки там не оказывается, равно как и самого демона. Джуён первым делом начинает паниковать, не случилось ли чего с хённимом, за что получает щелчок по носу и едва не получает лезвием закинутой на плечо бензопилы (благо, выключенной) по уху.       Гониль сидел на каменном парапете, откинувшись спиной на стену дома. Пиджака и жилетки на нём не было, рубашка, некогда бывшая белой, стала в мелкую красную крапинку, скомканные перчатки лежали около коленок, а чуть подрагивающие руки подносили к губам сигарету. Вид у него был потрёпанный, уставший, но… довольный? Алый так точно видел, что он отыгрался хотя бы за половину, по тому, как переливался отблик с очков в его глазах.       — Хённим, ты как? — Джуён обгоняет своего куратора, подъезжая на косилке поближе. — Демон… ты как с ним?.. упустил?..       Ответа не следует, только пространное фырчание в воздух. Ещё одна затяжка, пока Хёнджун заглядывает за угол — туда, где около перепачканных чёрной кровью цепей валяются на полу обрывки фрака, отпиленные рога, вырванные когти и даже парочка зубов. Алый присвистывает, спуская плащ с плеч на локти.       — Я смотрю, хён, ты не упустил, ты отпустил демона, — гаденькая ухмылочка появляется на его лице и немного умаляет отпечатанную на нём усталость — всё-таки, у них с Джуёном была долгая бессонная ночь и не менее долгий бессонный день.       Гониль не оправдывается — даже не пытается. Слишком занят воспоминаниями о том, как Харин, хромая сразу на обе ноги, уходил восвояси, еле живой и еле заживший, но по-хамски довольный тем, чем Гониль дал ему наесться на десерт.       — Убью в следующий раз.       — Думаешь, он ещё попадётся тебе?       — Думаю, у него нет выбора. Он не захочет, чтобы его плёнку видел кто-то, кроме меня.